Мороз по жести

Бледный тем же аллюром выскочил, стал сдёргивать зажимы проводов.

– Вы нас просто спасли, – с чувством заявил он и стал совать мне какие-то деньги.

– Не надо, – сказал я. – Сегодня я вам помог, завтра вы другому поможете.

Бледный не стал возражать, но помедлил.

– А вам не холодно? – спросил почти с детским любопытством.

Тут я сообразил, что стою перед ним без шапки, в расстёгнутой куртке.

– Нет, – ответил. – Я местный, привык.

Бледный, судя по взгляду, не до конца поверил. Помолчал немного и сообщил:

– А мы втроём чуть коньки не двинули. Жена уже плакала от страха. Ещё пять минут – и пошли бы пешком, к людям. Вообще непонятно, как выживать в такой мороз. Очень хреново.

– Слушай, друг, – сказал я. – Есть простой способ, как пережить любую беду. Если, допустим, тебе совсем хреново – ты просто начинай мечтать о том, как будет хорошо, когда всё закончится. А всё закончится, по-любому. И морозы закончатся, потом и зима вообще закончится. Короче говоря, если плохо – начинай думать, как будет хорошо, когда всё пройдёт.

Бледный ещё помолчал и улыбнулся.

– Спасибо тебе, уважаемый. Ты хороший человек.

И убежал к своим женщинам.

Да я вообще не человек, захотелось мне ответить.

Вернулся за руль, бодро кивнул Ворошиловой, тронулся.

Пусть я не человек, но мой отначальник был человек, Иоанн Власатый, а по первому прозванию Милостивый, и занимался он тем, что поднимал дух людей, изнемогавших от всяческих бед. Он полагал свою миссию в том, чтобы укреплять дух окружающих, вселять силы, успокаивать – делом, словом, личным примером.

И я теперь делаю, как он.

4

Я не гордился тем, что помог незнакомцу. Я часто так делал; меня так учили.

А уж зимой, в лютый холод, на пустой дороге, в пяти километрах от ближайшего жилья – любой обязан помочь.

Потом мы медленно ехали через пургу, в завывании движка и шуме отопителя, включённого на полную, и, когда впереди появились наконец редкие городские огни, обещающие тепло, безопасность, отдых, Ворошилова вдруг сказала:

– Давай-ка мы не поедем в ресторан. Мне кажется, это совершенно лишнее. У тебя в доме полно еды.

– Запас на неделю, – ответил я.

– Ну вот, я перекушу что-нибудь, и хватит.

– А, понял, – сказал я. – Ты посмотрела на моих старших, на нашу избушку и решила сэкономить нам деньги. Типа, мы тут сами в драных валенках, а тебя кормим в ресторанах…

– Вот и нет, – сказала Ворошилова. – Я знаю, что истуканы богаты. Просто вы живёте очень скромно. Это, кстати, производит впечатление.

Я уже заметил: когда она начинала говорить о своём близком знакомстве с обычаями деревянного племени, её голос становился другим, твёрдым.

Замолчали, добрались до дома.

Когда я вышел под небо, ледяной воздух звенел, как струна Джимми Хендрикса. Или мне только так казалось.

Иногда я думал, сомневался: нельзя, невозможно поженить хиппанскую музыку Америки семидесятых и нынешние ростовские льды. Между одним и другим – дистанция в полвека и в десять тысяч километров. Но потом отбрасывал сомнения. Хорошая музыка живёт вне времени, вне пространства и расстояний, не признаёт ни эпох, ни территорий, ни тепла, ни холода.

Хотелось поговорить об этом со столичной художницей, наверняка у неё было своё мнение по этому интересному вопросу.

А гостья между тем сама вызвалась хозяйничать на кухне; и вот после некоторой суеты, розжига печи, обмена бытовыми репликами: давай сюда ботинки, их надо просушить, без тапок не ходи, полы холодные – мы сели вечерять. Гостья снова зажгла свечу. Её ужин состоял из овощей и хлеба. Я предложил ещё выпить – она отказалась; жаль, подумал я, лучше бы ей сейчас охмелеть, разговор будет важный.

– Расскажи, – попросил. – Как тебе мои брат с сестрой?

– Невероятно, – ответила Ворошилова, энергично покачав головой. – Просто фантастика. Я сейчас посмотрела – какая страшная судьба была у этой Анны Кашинской…

– Да, – согласился я. – Потеряла почти всю семью, ушла в монастырь, была настоятельницей, после смерти канонизирована, потом деканонизирована, потом опять канонизирована. Так что у неё мало причин любить людей.

– Нет, – возразила Ворошилова. – Она любит, просто по-своему.

– Ты ей понравилась, – сказал я.

– Это приятно слышать, – сухо сказала Ворошилова. – Но я поняла, что они от меня чего-то ждут. И женщина, и мужчина, Авраамий… И ты тоже. Вы от меня чего-то хотите. Я приехала сюда не развлекаться. Есть какой-то умысел.

Я вынул из кармана, положил на стол цветную открытку, придвинул к ней ближе.

– Это тебе пришлют через четыре месяца, в середине мая.

Ворошилова посмотрела.

– Знаю. Выставка в Москве. Ярославская и ростовская храмовая скульптура. В честь юбилея отца.

– Открытие пятого июня, – сказал я, – в день памяти местночтимых святых Ростовской земли. И в честь юбилея твоего отца.

– Да, знаю, – повторила Ворошилова. – Я уже готовлюсь. Это будет и моя выставка, новая серия работ, я как раз их сейчас делаю… Это большое дело для меня, я редко выставляюсь…

– И для нас большое дело, – сказал я. – Особенно для меня. Не просто большое, а самое главное.

Смотрел, как она ест: медленно и аккуратно. Хлеб ломала – над тарелкой, чтобы крошки не падали на скатерть. Подумал: надо подождать, пока прожуёт.

Положил локти на стол, потом убрал: вспомнил, что неприлично.

В присутствии такой женщины хотелось вести себя очень прилично.

– Ты готовишься, – сказал, – и я тоже готовлюсь. Давно, десять лет. Эту выставку в Москве в институте искусствоведения организовали мы, ростовские истуканы. Нам ещё помогли московские. Наверное, Никола Можайский, тебе известный, участвовал… А может, и нет. Я только знаю, что московские активно подключились, без них мы не справимся…

Ворошилова подняла на меня глаза. Морозный румянец уже сошёл с её щёк, и запах алкоголя тоже исчез. И хорошо, он ей не подходил, запах.

Когда я готовился к её приезду, когда покупал медовуху, когда наполнял холодильник овощами, салатами, стейками – я представлял её по-другому. Думал, она будет развинченная, эпатажная, всё-таки творческий человек.

И мне в это миг вдруг мучительно захотелось сменить тему, рассказать ей, как я приятно удивлён, впечатлён. Ожидал ведь другого: капризов, плохо замаскированных снисходительных взглядиков, может, и брезгливости; честное слово, предполагал, что мне заранее вышлют райдер с перечислением требуемых условий размещения звезды современного искусства: джакузи, четыре ящика розового шампанского, три букета свежих лилий, автомобиль бизнес-класса… чего ещё там требуют знаменитости, спускаясь с небес в сырую провинцию. А вместо этого – вот: сдержанная молодая женщина с рюкзаком. Жуёт теперь огурцы и редиску с чёрным хлебом и явно отлично себя чувствует.

Жаль, невыносимо жаль было портить ей настроение, но деваться некуда, дело требует.

– На этой выставке, – произнёс я, – будет вот что. Через сто сорок дней, в конце мая, из музея нашего Ростовского кремля в Москву в институт искусствоведения привезут семь экспонатов. Семь деревянных скульптур. Привезут спецтранспортом, под охраной. Одну статую апостола Иоанна Богослова, одного Иоанна Крестителя, или Предтечу, также известного как Иван Купала, одного Николая Угодника, одного Леонтия Ростовского и ещё троих. Привезут – и поставят в выставочном зале института, и выставка будет торжественно открыта. А потом – мы ограбим выставку. Мы украдём эти семь скульптур.

Ворошилова перестала жевать.

Я боялся, что увижу страх в её глазах; нет, не увидел. Подождал: как отреагирует? Опрокинет ли еду, разобьёт блюда об стену? Вскочит со стула, потребует немедленного отъезда?

Но она молчала, не шевелилась.

– Мы хотим ограбить музей, – повторил я. – Теперь ты знаешь.

5

Мне следует тут изложить свою предысторию. Она же – история моего отначальника.

Мы – деревянные истуканы, ожившие рукотворные образы святых, живших до нас.

Первые поднялись самостоятельно после 1722 года. Почти все они точно знают своих отначальников. Сейчас они – уважаемые ветераны. Лидеры, стоящие во главе региональных общин.

Другие же – большинство, следующие поколения – восстали не сами собой, а усилиями братьев. Их разыскивали – повреждённых, подгнивших, обожжённых, порубленных, – тщательно реставрировали и поднимали. Эти – восставшие через таинство – обычно не помнят, кого изображали. Они берут себе имена и фамилии произвольно, какие сами пожелают. Кто хочет зваться в честь Ильи Пророка – становится Ильиным. Кто хочет в честь Николая Угодника – становится Николаевым.

Есть такие, кто выправляет себе паспорт на какое-нибудь простейшее имя, например Сергей Петров, но по древнему обычаю берёт себе второе имя – прозвище.

Мой же случай совсем редкий. Меня разыскали двадцать восемь лет назад и потом два года восстанавливали, но по виду моей фигуры сразу точно определили: Иоанн Милостивый, Власатый, святой юродивый Ростовской земли.

История запомнила лишь день и год его смерти: 3 сентября, от сотворения мира 7089 года, а от Рождества Христова – 1581-го.

После смерти Иоанна и обретения его нетленных мощей деревянный резчик, мастер, изготовил фигуру умершего в полный рост из кипарисового дерева. Деревянную статую. Ей можно было поклоняться как двухмерной иконе, целовать её, плакать перед ней.

В каких церквях стояла кипарисовая скульптура – я не знаю. В Ростове сначала были деревянные церкви, потом стали строить каменные, иногда на тех же местах, иногда на других.

Почему кипарис – понять легко. От реального, настоящего Иоанна сохранились две реликвии: его книга – Псалтирь на латыни, рукописная, и его нательный кипарисовый крест. Соответственно, деревянных дел мастер решил изготовить скульптуру из того же дерева, что и крест, – из кипариса.

Кипарис в нашем климате не растёт, только в субтропиках. Где взял кипарисовые заготовки ростовский резчик – никому не ведомо. Также неведомо, был ли тот резчик именно ростовский: он мог жить и в Ярославле, и в Новгороде, и во Пскове, а даже и в Москве.

Но мы знаем, что кипарис имеет особую силу; это лёгкое и мягкое дерево, его смолы используются в индустрии запахов как составная часть духов и благовоний. Ствол кипариса узок, из него нельзя выдолбить цельную фигуру. Резчик использовал массив нескольких стволов, соединив их меж собой замками.

Кипарис очень дорого стоит. Лично я, истукан из нынешнего, XXI столетия, полагаю, что резчик, изготовивший скульптуру, имел материальную поддержку какого-нибудь вельможи, боярина либо сына боярского, государева слуги, богатого купца. Но это лишь домыслы. Повторю: имя резчика мне неизвестно.

Также я не знаю даже приблизительно, когда резчик издолбил из кипариса моё тело: это могло произойти и в ХVII веке, и в следующем. Я пытался проводить изыскания, но они ни к чему не привели.

Как попало в Ростов, северный суровый город, дорогостоящее субтропическое кипарисовое дерево – покрыто мраком.

Лично моя история началась теперь, в новейшие времена. Мои собратья отыскали меня, починили моё тело, а затем подняли. Это случилось в 2002 году.

Мне то есть от роду двадцать шесть лет, у меня сознание молодого человека. И не могу сказать, чтобы мне это не нравилось.

Итак, от начала: в XVI веке в Ростове жил и действовал настоящий Иоанн Милостивый, Власатый, проживший извилистую судьбу, сделавший много добрых дел и умерший, как умирают все живые. После его физической смерти тело его не сгнило, потом обретены были нетленные мощи, а затем вокруг мощей начали происходить чудесные события, исцеления больных. И реально живший человек был причислен к лику святых.

Его кипарисовое изваяние пребывало в храме – неизвестно, в каком именно, – вплоть до 1722 года. В тот год все подобные статуи, скульптуры, круговые фигуры были признаны не соответствующими канону, недостаточно красивыми, и по приказу Святейшего синода удалены из всех церквей и монастырей. С того времени и вплоть до нынешнего дня православных святых разрешено изображать лишь двухмерно, на досках, на иконах.

В третьем десятилетии XVIII века, в царствование Петра Алексеевича, Великого, кипарисовое изваяние святого Иоанна Власатого вынесли из храма, а затем то ли разбили полностью, то ли частично, то ли закопали, то ли сожгли, то ли начали жечь, но вытащили из огня, то ли вообще не сжигали и не разбивали, а просто спрятали, а потом хранили – опять же неизвестно, как тщательно.

Так эта статуя пребывала вне храма; может быть, валялась в овраге, может, лежала у кого-то в углу сарая, может, её сберегали, а потом перестали, может, вообще не сберегали – но нашли только спустя примерно двести семьдесят лет.

А после – починили, подновили, удалили сгнившие куски, приобрели за большие деньги новые фрагменты кипарисового массива. Чтобы полностью восстановить истукана, нужно использовать тот же материал. Если фигура издолблена из тысячелетнего дуба – следует изыскать такой же дуб. Если из кипариса – значит, ищи такой же кипарис.

Меня восстановил великий резчик деревянного народа именем Антип Ильин, сам истукан.

Когда моё кипарисовое тело было полностью восстановлено – в него вдохнули, вместили Невму, Святой Дух, и так я стал живым.

Таинство поднятия творил ещё один истукан, его звали Читарь.

А помогали ему другие истуканы, ростовские, двое: Авраамий Ростовский и Анна Дмитриевна Кашинская.

Впоследствии Читарь погиб мученической смертью, был изрублен в куски своим же товарищем.

Авраамий и Анна – и поныне моя родня, семья.

Я не святой юродивый Иоанн Власатый. Я – его деревянный рукотворный образ, а попросту говоря – его копия; причём неизвестно, насколько она близка к оригиналу.

Летописи утверждают, что Иоанн пришёл в Ростов уже пожилым человеком, в возрасте не менее шестидесяти лет, а то и старше. Сам же я – копия того, настоящего, моего отначальника – ощущаю себя на тот возраст, в каком сейчас нахожусь, то есть на двадцать шесть лет. Мышление шестидесятилетнего я постичь не могу, да и не надо.

Я никогда не состарюсь, мне всегда будет столько, сколько сейчас.

О чём думал мой отначальник – я ничего не знаю, не помню.

Всё, что я знаю, я знаю из церковных летописей. Указанные в них факты я сопоставил с трудами профессиональных историков. Вышло скудно, но по крайней мере связно.

Я мыслю себя как самостоятельное существо. Пусть я копия – но жизнь у меня своя.

Весной года 7079-го от сотворения мира, а от рождества Христова 1571-го армия крымского хана Девлет-Гирея подошла к Москве. Армия насчитывала до ста тысяч всадников и была усилена отрядами турецких янычар. Хан Девлет отнюдь не собирался атаковать столицу, лишь пограбить предместья, но обнаружил, что Москву защищают только малочисленные стрелецкие отряды: основные силы русского войска вели боевые действия на северо-западе страны. Шла изнурительная Ливонская война.

Хитростью обойдя русские заслоны, хан Девлет-Гирей обрушился на Москву, разорил её и сжёг. Основной добычей стал богатейший ясырь – люди, угнанные в рабство, до пятидесяти тысяч молодых мужчин, женщин, подростков и детей. Их потом продали в Турцию: молодых баб – для удовлетворения сладострастия, мужчин – на галеры. А ещё примерно столько же слабосильных стариков, младенцев и женщин поумирали от разора, с голодухи или от эсхатологического отчаяния.

В начале мая того года, узнав о приближении крымско-турецкого войска, царь Иван Васильевич IV, Грозный, поспешил уехать из Москвы в Ростов Великий.

Примерно понятно, почему Иван Грозный бежал от нашествия крымчан именно в Ростов: он надеялся, что святая Ростовская земля даст если не защиту от поганых иноверцев для всей России, то хотя бы крепкое укрывище для её властителя.

В том же самом 1571 году в том же городе Ростове появился человек по имени Иоанн, блаженный и юродивый Христа ради. Впоследствии он станет известен как Иоанн Милостивый, Власатый.

Летописи утверждают, что изначально Иоанн пришёл в Москву из немецких земель, а уж затем переместился из Москвы в Ростов.

Можно предположить, что Иоанн из Москвы бежал, так же как и его тёзка царь Иван, перед угрозой вторжения крымско-татарско-турецкой армии.

Ещё более смелым будет предположение, что Иоанн Власатый был знаком с Иваном Грозным, а возможно, даже и приживался при нём. Царь Иван любил юродивых, в его правление юродство на Руси процветало. Грозный был царём истово верующим, богобоязненным, он верил, что Святой Дух воплощается в уродцах, безумцах, дурачках.

Юродство не есть безумие. Юродство считается добровольно принятым на себя обязательством; юродивый – это не дурачок, не сумасшедший; часто это человек хорошо соображающий, умный. Юродство он принимает как модель поведения, как социальный манёвр. Для себя он может оставаться рассудительным, трезвым и рациональным.

Само слово “юродивый” восходит, по всей видимости, к понятию “урод”, то есть урождённый, родившийся, как все, по воле Бога и природы, – но не таким, как все. Урод, уродливый, юродивый. “Урод” в смысле: родятся всякие, вот и такой уродился, “урод”, ну и пусть живёт.

Сейчас мы не можем знать, какой вид и характер имело юродство Иоанна Милостивого. Известно лишь, что своего дома он не имел, ночевал на папертях, или в притворах храмов, или у сердобольных людей – кто пустит.

Был он, как сообщают, знатного рода, образован, говорил и читал по-гречески, с собой имел Псалтирь, писанную на латыни.

До конца неясно, почему его прозвали Власатым: то ли потому, что имел длинные волосы и бороду, то ли потому, что носил власяницу – рубаху из козьей шерсти. Либо прозвище получил по обеим причинам. Но если уж его прозвали Власатым – наверное, волосы у него были действительно длинные: он их попросту не укорачивал.

Так и я, его образ, поднятый спустя столетия, имею длинные волосы до плеч и бороду – правда, совсем короткую. Молодые парни сейчас носят бороды, это модно. Так что я не выделяюсь из общей массы.

В любом случае Иоанн Власатый и царь Иван Васильевич Грозный оказались в Ростове в один и тот же год.

Далее их пути разошлись: Иоанн остался в Ростове, царь Иван отбыл назад, как только стало известно об отступлении крымских татар.

Царь отбыл, а Иоанн Власатый остался в Ростове и десять лет прожил там, и там же скончался глубоким стариком.

Великие беды катились тогда по западным территориям державы. Многолетняя Ливонская война шла с переменным успехом, расходы опустошили казну. Старые крепости – Псков, Копорье, Изборск – переходили из рук в руки. Из Литвы пришла моровая язва, чума. Люди вымирали сотнями тысяч. Вспышки чумы шли одна за другой. В Новгороде умер каждый второй. Сотни деревень стояли пустыми. Некому было обрабатывать землю. Начался голод. Те времена люди назвали “порухой”. Земля была усеяна мертвецами. Вместе с чумой пришёл брюшной тиф, дизентерия, цинга. С эпидемиями боролись, запрещая въезд чужаков, выставляя близ городов заставы. Города просто закрывали ворота, но это не помогало.

Те, кто верил в Бога единого, Творца небу и земли, и Сына его, шли под стены ростовских монастырей, надеясь, что получат защиту.

Когда Иоанн Милостивый пришёл в Ростов, это был город беженцев, отчаявшихся простолюдинов, полумёртвых доходяг, жаждущих спасения: то ли чуда, то ли куска сушёной рыбы.

Ростов уже тогда имел славу изобильного места. Тут родились прекрасные овощи, а щуке, сому и судаку в озере не было переводу.

Люди верили в Божье благоволение: Ростов накрыт куполом, защищён верой. Так и до сих пор есть.

Но заражённые продолжали умирать. Их закапывали в скудельницах.

Ещё больше, чем мёртвых, было истощённых, еле ползающих – и стариков, и молодых, и женщин, и детей.

Обезумевшие от отчаяния люди решались на кражи, на смертоубийства. Иные пожирали мертвецов, иные просто приползали под стены храмов и монастырей, чтобы испустить дух на святой земле.

Монастырские кладовые быстро опустели. Хлеба в тех краях видали мало; никто не знает, сколь велики были запасы еды на берегах озера Неро и как быстро эти запасы исчерпались. Поруха – полный упадок державы и катастрофа народа – продолжалась множество лет. Один голодный и мучительный год сменялся другим, столь же пустым и гибельным. Чума то уходила, то возвращалась. Никакой надежды у людей не было, только на Божью милость.

Голодные люди объели все леса, ели почки, осоку, папоротник, крапиву и лебеду, лопухи.

Воду пили сырую, откуда придётся; дизентерия и холера убивали людей тысячами.

Лéса с крючком почиталась как великая ценность. Рыбу ловили круглый год, зимой из-подо льда, летом с берега. Рыбой можно было выжить. Каждая рыбёшка размером с ладонь могла отсрочить голодную гибель на несколько дней.

Когда наступали зимы – приблудные бедолаги, что пришли под стены ростовских храмов и монастырей, умирали не столько от заразы, сколько от переохлаждения. По всему городу жгли костры, вокруг них собирались сирые, надеясь пересидеть вживе ещё хоть одну ледяную ночь. Многие готовились умереть от моровой язвы, но умерли от холода.

Ещё больше было тех, кто прознал о Ростове Великом и пошёл туда, но умер по пути от лишения физических сил. Пешие и конные пути на Ростов все были усеяны телами умерших, не добравшихся до цели. Их некому было хоронить, их просто оттаскивали с торного пути в сторону, они лежали и разлагались, и летали над ними густые тучи трупных мух.

Но может быть, картина была совсем другая.

Может быть, изнемогающие беженцы из заражённых земель и не дошли до Ростова – не так уж легко было дойти. Мы не знаем теперь, как это было, не можем знать. Водный путь из Новгорода в озеро Неро сложный, по многим рекам и волокам – слабому или больному не одолеть. Пеший путь тоже сильно изнуряет. Может, и не дошли чумные больные до Ростова – или дошли, но в малом количестве. Вполне возможно, что в бушующем океане смертей город Ростов остался в некотором смысле оазисом благополучия. Поэтому, собственно, и сбежал Иван Грозный от набега крымских татар именно в Ростов. Не потому, что духовная столица, а потому, что экономически надёжна: монастыри стоят, морковь растёт, рыба ловится и моровая язва сюда не докатилась. Такая гипотеза тоже есть. Ростов Великий расположен вне главных торговых путей – это не торговая площадка, здесь никогда не было потока прибывающих и уезжающих пришлых.

Может, и не было никакого нашествия изнемогающих, умирающих, и город остался чистым, малым, спокойным, островком тишины и стоячего времени.

А что время в России одновременно и движется, и стоит – не я первый заметил. Вероятно, время так же стоит и в других больших цивилизациях: в британской, французской, итальянской, немецкой, китайской, индийской. Одна и та же пластинка прокручивается раз за разом. Но это другой разговор. А первый – мы вернёмся к нашему герою и через него ко мне, потому что я рассказываю его историю, а свою, соответственно, предысторию. И меня, уж извините, в этом рассказе будет тоже много.

Я рассказчик, и всё, что будет изложено, – пропущено через моё сознание.

Умершего Иоанна Власатого похоронили, как благочестивого христианина, в ограде деревянной церкви священномученика Власия, за храмовым алтарём. Такой чести удостаивались немногие.

В день погребения случилась буря, от ударов молний сгорели несколько деревянных строений.

На могилу Иоанна приходили безнадёжно больные – и исцелялись чудесным образом. Иерей Власьевской церкви по приказу митрополита Ростовского стал записывать все случаи и записи эти отправлял в Москву. Считалось, что исцеление приносит земля, взятая с могилы Иоанна. Больные брали воду, освящённую в церкви, смешивали её с могильным песком, пили – и выздоравливали. Никакого научного объяснения этому не было и до сих пор нет.

В 1767 году в Ростове построили каменную церковь Толгской иконы Божией Матери, перенесли в неё останки Иоанна и обустроили каменную гробницу, раку. Здесь же, подле гробницы, хранятся кипарисовый крест Иоанна и его Псалтирь.

В ХХ веке, во времена воинствующего государственного безбожия, случаи чудесного исцеления – если они и были – замалчивались. Информация расходилась только в виде слухов. Профессиональные врачи не наблюдали чудесно исцелившихся, не проводили обследований.

Правда в том, что у святых могил – Иоанна и других – исцелились единицы или, может быть, десятки больных. А хирургия, антибиотики, родовспоможение, санитария и гигиена спасли жизнь сотням миллионов людей по всему земному шару. Сальбутамол спас астматиков. Инсулин спас диабетиков. Медицина, основанная на научных знаниях, торжествовала повсюду. А в храмы за помощью высших сил обращались – как и всегда – самые отчаявшиеся, зашедшие в тупик, те, кому врачи помочь не могли.

Неизлечимые алкоголики молились перед иконой “Неупиваемая чаша”. Тяжёлых неврастеников возили в дальние монастыри на исполнение чина отчитки, и часто это помогало. Известны случаи, когда молодые женщины, имея официальный медицинский диагноз “бесплодие”, рожали прекрасных здоровых детей по молитвам своих духовников.