Бывший, съезжай из моего дома

Я говорила и сама чувствовала, как это звучит — обещание, которое я не имела права давать, потому что утром придет управляющая компания с актом, под которым стоит подпись мертвого человека. Но я смотрела на Аню и понимала: если я сейчас начну перечислять препятствия, она уйдет и больше не вернется.

— Мне нужен договор, — повторила она. — Не слово. Бумага.

— Бумага будет. Я позвоню Ольге Леонидовне сегодня вечером, и к пятнице у вас на руках будет проект договора с муниципалитетом. Если вы его подпишете — я подпишу со своей стороны в тот же день. Соглашение о порядке пользования помещением, отдельный вход с набережной, отдельный счетчик, ваша печь остается вашей собственностью.

Она поставила сумку на пол, медленно развязала бечеву и достала глиняную форму — небольшой кувшин с неровной глазурью, еще сырой. Поставила его на стол рядом с чертежом, и я увидела, как линии плана совпали с изгибом кувшина, словно тетя рисовала именно под эту форму.

— Это моя первая проба после перерыва, — сказала Аня. — Я хотела проверить, получится ли у меня заново. Получилось.

Я взяла кувшин, повернула в руках. Глина была теплой, живой, и я вдруг подумала, что тетя знала Аню. Знала, что эта женщина придет с сумкой и мокрым снегом на плечах, и оставила мне не долги, а чертеж для нее.

— Аня, — сказала я, — послезавтра в семь вечера приходите сюда с вашей печкой и всем, что нужно для обжига. Мы разметим помещение, и я покажу вам, где будет ваш угол. Если после этой ночи отопление еще работает — мы начнем.

Она кивнула, спрятала кувшин обратно в сумку, завязала бечеву. У двери остановилась.

— А тот, на крыльце… он правда умеет молчать?

— Правда. Три года молчал про долг в миллион, — сказала я. — Так что молчание у него профессиональное.

Она вышла. Я слышала, как скрипнуло крыльцо под двумя парами ног, как Аня поздоровалась с Максимом коротким кивком, как за ней закрылась калитка. Потом шаги на крыльце, и его голос:

— Лиза, у вас есть десять минут до темноты. Я успею заделать щель в косяке мастерской. Если не заделать — к утру натянет сырости.

Я подошла к двери, открыла. Он стоял на крыльце с инструментальным ящиком, и в свете фонаря его лицо было спокойным, без вины. Просто работа.

— Заделывайте, — сказала я. — Только через окно, не через дверь. Мне не нужно, чтобы вы входили ко мне без стука.

Он кивнул и пошел к окну. Я вернулась к столу и положила руку на чертеж. Тетя оставила мне не долги, она оставила мне план. Я положила рядом телефон и набрала Ольгу Леонидовну.

— Ольга, это я. Мне нужен проект договора аренды с муниципалитетом на помещение первого этажа под центр ремесел. К пятнице. И еще — завтра в девять утра комиссия по отоплению, мне нужно, чтобы вы были здесь.

— Буду, — сказала она. — А резидент?

— У меня есть Аня Соколова. Керамика. Она придет послезавтра с печью. Если завтра не отключат тепло — центр реальный.

В трубке повисла короткая пауза.

— Лиза, ты понимаешь, что ты сейчас строишь центр на доме, у которого завтра могут отобрать отопление, а послезавтра признать аварийным?

— Понимаю. Поэтому мне нужен договор к пятнице.

Я повесила трубку и посмотрела в окно. Максим стоял на стремянке у косяка, молча заделывал щель. Свет фонаря падал на его руки, и я отвернулась, чтобы не смотреть. У меня была работа.

Воздух в мастерской пах мокрым деревом и известкой, и я поняла, что замерзла, только когда пальцы перестали слушаться. Чайник на плите не нагревался — батарея под окном еле теплилась, и я вспомнила, что обещала Ане сухое теплое помещение к среде, а у меня в доме к ночи не будет даже кипятка.

Я вытащила тетрадь тети из сумки, положила на стол рядом с чертежом и зажгла настольную лампу. Свет упал на кожаный переплет, на стертую надпись «Дом на набережной. Записи», и я открыла страницу, где тетя сводила баланс по дому. Цифры были аккуратные, выведенные синей ручкой, и я узнала почерк — такой же, как на ключе с биркой «мастерская».

Первая строка: «выкуп доли у банка через Р., 1 200 000». Без даты. На полях мелким почерком — «спросить у М.». Я знала, что значит «Р.», и знала, почему она не написала дату: не хотела врать. Если бы записала точное число, мне пришлось бы считать, когда она перестала платить по кредиту, а она предпочла оставить это пустым, чтобы я сама решила, с какого момента начинается долг.

Вторая строка: «коммуналка за 3 года, 187 400». Третья: «штрафы за перепланировку, 45 000». Четвертая, написанная крупно через всю страницу: «Если М. придет первый — не отдавай ему ключ от мастерской. Это твоя дверь».

Я провела пальцем по этой строчке и почувствовала, как в горле стало тесно. Тетя знала. Знала, что он придет первым, знала, что попросит войти, и заранее отрезала мне путь к отступлению. Под крупной записью, другим почерком, торопливым, как будто она писала уже больной рукой, было добавлено: «Раздел комнат — не развод. Развод — когда перестают говорить».

Я закрыла тетрадь и положила руку на чертеж. Три комнаты первого этажа, подписанные «гончарная», «столярная», «кузнечная». Тетя считала, что здесь будут работать мастера, и оставила мне не долги, а план под них. Теперь мне нужно было понять, кто эти мастера и готова ли я тащить их в дом, у которого утром могут отобрать отопление.

С улицы донесся глухой стук — Максим закончил с косяком и теперь возился с крыльцом. Я встала, подошла к окну и увидела, как он спускается со стремянки, убирает инструмент. Фонарь бросал желтый квадрат на его спину, и я заметила, что он принес с собой не только ящик, но и вторую сумку — ту самую, с которой утром объявил о переезде. Значит, вещи еще здесь. Значит, он собирается ночевать в доме, хотя обещал снять квартиру.

Я отвернулась от окна и набрала номер Тимура Валентиновича. Он взял трубку с третьего гудка, голос был хриплый, соседский.

— Тимур Валентинович, это Лиза Волкова с набережной. Мне нужно поговорить про собрание собственников.

— Про какое собрание? — спросил он, и я услышала, как он откашливается.

— Про то, которое назначено на следующую неделю. Я знаю, что управляющая компания вносит вопрос об аварийности дома. Мне нужно увидеть список собственников и понять, сколько голосов против.

— Лиза, ты же знаешь, что у нас двенадцать собственников. Из них семеро уже подписали согласие на снос.

— Знаю. Мне нужно увидеть эти подписи. И если можно — список тех, кто еще не подписал.

Он помолчал, потом сказал осторожно:

— А зачем тебе? Ты же только вступила в наследство. Думала небось продать долю и уехать.

— Я не собираюсь продавать и уехать. Я собираюсь открыть здесь центр ремесел. Мне нужен дом живым.

Снова пауза, длиннее.

— Ладно, — сказал он наконец. — Приходи завтра к восьми, до твоей комиссии. Я достану тебе копии подписей и реестр. Только Лиза — у меня сосед Терентьев с третьего этажа, он за снос. Он тебя не любит.

— Я его тоже, — сказала я. — До завтра.

Я положила трубку и услышала, что в доме стало тихо. Максим больше не стучал на крыльце. Поднялась, прошлась по мастерской, проверила батарею — она была чуть теплой, и я поняла, что если завтра комиссия отключит отопление, у меня не будет ни сухого пола для Ани, ни работающей мастерской, ни чертежа, под который можно подписать договор.

В дверь постучали. Негромко, костяшками пальцев, так, как он всегда стучал — три коротких удара и пауза.

— Открыто, — сказала я.

Он вошел, держа в руках жестяную банку с мастикой и тряпку. Встал у порога, не переступая.

— Лиза, у вас в мастерской щель под плинтусом. Я видел с улицы, дует. Если не заделать до ночи, пол к утру будет ледяной.

— Заделайте, — сказала я. — Только тряпку потом увезите с собой. У меня в мастерской нет места для ваших банок.

Он кивнул, опустился на колени у стены и начал работать. Я села за стол, открыла тетрадь тети на странице с долгами и стала считать. Один миллион двести тысяч за долю. Сто восемьдесят семь тысяч за коммуналку. Сорок пять за штрафы. Если я отдам миллион двести — у меня останутся деньги на ремонт крыши и на первый взнос по договору с муниципалитетом. Если нет — я буду должна ему, а я этого не хочу.

— Максим, — сказала я, не поднимая глаз. — Долг за долю тети. Один миллион двести. Я верну.

Он замер с тряпкой в руке.

— Не сейчас, — добавила я. — В течение полугода. С процентами по ставке рефинансирования, как в банке.

— Лиза, я не просил.

— Я знаю. Но я не хочу быть вам должна. Вы уже один раз заплатили за этот дом за моей спиной. Второй раз я не позволю.

Он поднялся, вытер руки тряпкой, посмотрел на меня долгим взглядом, который я не выдержала и отвернулась к тетради.

— Хорошо, — сказал он тихо. — В течение полугода.

И вышел. Я слышала, как его шаги поднялись по лестнице на второй этаж. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Я посмотрела на часы — половина восьмого. Завтра в девять комиссия. У меня четырнадцать часов, чтобы доказать, что дом не аварийный, и семь часов, чтобы перестать думать о том, как он стоял на коленях у моей стены.

За окном уже стемнело, когда я подняла крышку теткиного сундука в подвале. Тяжелая, дубовая, пахнущая сухим деревом и нафталином. Петли скрипнули так, будто дом вздохнул. Я принесла с собой налобный фонарь, карандаш и блокнот, потому что знала: если я не спущусь туда сейчас, завтра у меня не будет ни сил, ни времени.

Подвал был сухой, теплый, выложенный старым кирпичом. Стены держали температуру, и я сразу подумала — это можно использовать. Не под склад, под мастерскую. Под керамику, под обжиг, под то, о чем тетя писала в чертежах.

Сундук стоял в дальнем углу, под самой низкой балкой. Я присела, смахнула пыль и увидела, что крышка обита по краю жестью — видимо, чтобы влага не забиралась внутрь. Внутри лежали стопки пожелтевших листов, перехваченные тесьмой, и отдельная папка, обернутая вощеной бумагой. На папке тетя написала: «Для Лизы. Не трогать до третьего ключа».

Я подцепила вощеную бумагу ножом. Внутри лежал большой лист — чертеж первого этажа в масштабе, с подписями комнат, с обозначением вентиляции, с указанием толщины стен и несущих балок. Тетя нарисовала его задолго до того, как я приехала, и подписала каждую линию аккуратным архитектурным почерком. В правом нижнем углу стояло: «Согласовано с М.Р., инженером». Подпись была круглой, мягкой, и я поняла — Максим это делал. Он помогал ей с расчетами. Он был здесь раньше меня.

Это меня не задело. Наоборот, мне стало спокойнее: значит, несущие балки он проверил, и крышу над моей будущей мастерской чинил не наугад.

Я достала телефон и сфотографировала каждую страницу. Потом вернулась к блокноту, сделала пометки по вентиляции: «где проложить воздуховод», «где поставить вытяжку», «где оставить окно для естественного света». Это было первое, что я могла предложить Ане Соколовой — реальный план помещения под ее гончарный круг и печь.

Снизу раздался шорох. Я замерла, прислушалась. Крыса, наверное. Но через секунду шаги стали различимыми — осторожные, тяжелые, по лестнице вниз. Максим. Я закрыла папку, но не стала прятать. Незачем. Я имела право здесь быть.

Он появился в дверном проеме с лампой в руке, посветил, увидел меня у сундука и остановился. Потом подошел, поставил лампу на пол, сел рядом на корточки. Молча. Я заметила, что он принес с собой пакет, и в пакете что-то тихо звякнуло.

— Тетя мне этот чертеж не показывала, — сказала я. — Она тебе показывала.

Он кивнул.

— В двухтысячном. Я тогда только начинал работать, мы с ней считали нагрузку на перекрытия. Она хотела здесь мастерские. Я считал, что не выдержит пол. Потом мы укрепили лаги, и она сказала — оставлю тебе, если ты согласишься.

— Ты согласился?

— Да.

Я положила руку на чертеж. Бумага была плотная, геодезическая, с водяным знаком.

— Ты знал, что я сюда вернусь, — сказала я.

Он помолчал, потом ответил тихо:

— Я надеялся.

Я не стала это комментировать. Вместо этого спросила:

— Здесь, в подвале, можно поставить обжиговую печь? Если укрепить основание?

Он подвинулся ближе к чертежу, ткнул пальцем в квадрат, подписанный «кузнечная»:

— Здесь нельзя. Тут проходит вентиляция. А вот тут, — он перешел к «гончарной», — можно. Тут пол бетонный, и стена несущая. Если поставить печь на постамент, выдержит.

Я записала в блокнот: «печь — только гончарная. Постамент, вентиляция с улицы, договор с пожарными». И рядом: «спросить у Ани про обжиг».

Максим сидел рядом, не двигаясь. Его плечо было в пяти сантиметрах от моего, и я чувствовала тепло через рукав. Я знала, что должна отодвинуться. Не отодвинулась.

— Завтра в девять, — сказала я, не глядя на него. — Комиссия по отоплению. Ты останешься?

— Да.

— Не вмешивайся. Что бы они ни говорили про аварийность — это моя комната, мой подвал, мой чертеж. Я говорю.

— Хорошо.

Он поднялся, подобрал пакет и пошел к лестнице. У первой ступеньки остановился.

— Лиза. Здесь, в сундуке, на самом дне, должна лежать тетрадь в кожаном переплете. Если найдешь — не отдавай никому. Там расчеты по крыше.

Я кивнула. Он ушел. Я нашлала тетрадь через минуту — на самом дне, завернутую в газету 1998 года. Тетя писала в ней про стропила, про угол наклона, про то, какие доски надо менять, а какие можно оставить. Рядом лежал карандашный набросок Максима — он рисовал узел крепления и подписывал: «М.Р., 2003, замена».

Я положила тетрадь рядом с чертежом, закрыла сундук и выключила фонарь. В подвале стало совсем темно, и только сверху, через щель в двери, падала тонкая полоска света. Я поднялась, заперла подвал своим ключом, проверила, что замок держит. Два оборота.

На кухне горел свет. Максим сидел за столом, перед ним стояла кружка с остывшим чаем и лежал раскрытый блокнот. Он писал. Я увидела, что он записал ровно то же, что и я: «печь — гончарная. Постамент». Я ничего не сказала. Прошла мимо, налила себе воды из фильтра, выпила стоя. Потом повернулась к нему.

— Благодарю за чертеж, — сказала я. — Завтра в восемь я ухожу к Тимуру Валентиновичу. В девять вернусь. Если хочешь — встретим комиссию вместе. Если не хочешь — я справлюсь одна.

Он отложил карандаш.

— Вместе, — сказал он. — Но ты говоришь.

— Я говорю.

Я пошла к себе в мастерскую, заперла дверь изнутри на оборот, повесила куртку на крючок и села за стол. Передо мной лежали блокнот, кожаная тетрадь, чертеж в вощеной бумаге и фотографии с телефона. Я достала чистый лист и написала сверху: «Центр ремесел. План на зиму». Первый пункт: «печь — гончарная, подвал, постамент, согласование с Инга Сергеевной». Второй: «Аня Соколова — сухое теплое помещение, договор с муниципалитетом, пожарное заключение». Третий: «крыша — замена стропил по тетради, согласование, смета». Четвертый: «долг 1 200 000 — вернуть до лета».

За стеной было тихо. Я слышала, как Максим ходит по второму этажу, и звук шагов был ровный, спокойный, как метроном. Я закрыла блокнот, погасила лампу и легла, не раздеваясь. Завтра в девять комиссия. У меня одиннадцать часов, чтобы перестать слышать эти шаги.

Глава 4. Первая общая стена

Я поставила на кухонный стол аптечку, закатала рукав и промокнула ссадину на предплечье, полученную утром, когда мы с Максимом ловили на лестнице тяжелый ключ от подвала. Рядом лежали распечатанная смета и квитанции. Мне нужно было показать соседям не план красивой жизни, а чертеж, смету и людей, готовых работать. А еще обработать рану при свидетелях, потому что в этом доме любая мелочь быстро становится общим знанием.

Из прихожей донесся стук. Не условный, а тяжелый, требовательный.

— Кто там?

— Свои.

Голос Максима я узнала, но дверь не открыла. Он постучал снова, затем толкнул ее и появился на пороге с пакетом.

— Я стучал.

— Дом общий. Заходи, если пришел с делом.

Он вошел, поставил пакет на стол и взглянул на мой забинтованный локоть.

— Ушиблась?

— Поцарапалась.

— Я могу забрать кровлю. У меня есть знакомые, материалы привезут дешевле.

— Нет.

В пакете оказались хлеб, сыр, две чашки и маленькая банка малинового варенья. Запахло теплым тестом и корицей. Я достала чистое полотенце, чтобы вытереть стол.

— На обед не звала.

— Я не обедать. Перевязать пришел.

— Аптечка у меня есть.

— Она у тебя всегда есть, а пользоваться ею ты не умеешь.

Я замерла над рулоном бинта. Сколько раз он говорил мне это раньше? Сколько раз решал, что я сама не справлюсь, и это казалось заботой, пока однажды не стало похоже на право распоряжаться моей жизнью.

— Сейчас у тебя свидетели будут, — он кивнул в сторону окна.

За стеклом стояли Тимур Валентинович и Аня. Еще мгновение назад во дворе никого не было. Теперь оба смотрели на кухню так внимательно, будто заранее знали, что здесь начнется спектакль.

Я открыла дверь.

— Проходите. Кофе будете?

— Не откажусь, — прогудел Тимур Валентинович, оставляя мокрые следы на старом линолеуме.

— Я на минуту, — тихо сказала Аня. — Мне нужно посмотреть трубу под раковиной.

— Труба ни при чем. Я собрала всех по поводу мастерской.

Она задержалась у двери. В руках у нее был керамический горшок с незавершенным узором.

— Я ничего не подписывала.

— И не надо. Сначала послушай.

Я расстелила на столе проект. План первого этажа, где тетина мастерская возвращалась к жизни: керамика, реставрация дерева, небольшой зал для занятий, две раковины, отдельный вход. Рядом положила смету без округлений и круглую сумму, которую могла осилить сама.

— Вот ремонт, — сказала я. — Вот мои деньги. Вот график. Крышу чиним по согласованной схеме, отопление запускаем до первого декабря, подвал оставляем под склад только после проверки. Никаких кредитов на Максима и никаких обещаний от девелопера.

Тимур Валентинович нахмурился.

— Крыша течет. Отопления нет. У тебя денег на все не хватит.

— На все сразу не хватит. На первый этаж хватит. Я начинаю с него.

— А если вода снова пойдет?

— Тогда мы остановим работы и зафиксируем ущерб. Но сначала нужно высушить помещение, а не подписывать акт, по которому дом можно снести.

Аня поставила горшок на край стола. Ее взгляд скользнул по чертежу, потом по моей руке.

— Кто будет работать с керамикой?

— Если все получится, ты.

— У меня нет договора.

— Будет. Сначала муниципальный договор, потом пожарное заключение. Я не собираюсь сдавать тебе комнату на словах.

— А если не получится?

— Тогда останешься без мастерской. Но я не буду выдавать желаемое за готовое.

В дверь снова постучали. На этот раз резко, двумя ударами.

Максим напрягся, но не двинулся с места. Я увидела, как он положил ладонь на стол рядом с моей рукой, и отодвинулась.

— Это, наверное, представитель управляющей компании, — сказал он. — Я могу поговорить.

— Я могу сама.

В прихожей стояла женщина в темном пальто. Она представилась представителем управляющей компании, не назвалась, и протянула мне бумагу.

— Вам нужно подписать уведомление. Дом признан аварийным. После этого отопление отключат, а жильцам предложат расселение.

Я не взяла бумагу.

— На каком основании?

— Акт обследования.

— Кто подписал?

— Инженер Борисов.

Максим шагнул к двери.

— Борисов умер два года назад.

Женщина улыбнулась так, будто ждала этого возражения.

— Это служебная информация. Подпишите уведомление, а детали обсудите в офисе.

Я посмотрела через плечо на стол, где лежал мой план. Затем перевела взгляд на Тимура Валентиновича.

— Вы председатель собрания. Подпись в акте ваша?

— Нет, — ответил он. — Я ничего не подписывал.

Аня впервые подняла голову.

— Тогда почему документ вообще существует?

Представительница компании не ответила. Ее взгляд остановился на Максиме, потом на мне.

— Если вы отказываетесь подписывать, отопление отключат принудительно.

— Зафиксируйте отказ в присутствии свидетелей, — сказала я. — И укажите, что акт подписан умершим человеком.

Она достала ручку. Тимур Валентинович шагнул к столу и взял чистый лист.

— Я свидетель, — сказал он. — И подпишу, что вручение состоялось.

Пока он писал, Аня подошла ко мне ближе.

— Мне нужен договор, — сказала она. — Не обещание.

— Я принесу проект.

— Когда?

— После того, как комиссия увидит отопление и кровлю. Не раньше.

В дверях женщина развернулась и ушла, не попрощавшись. На лестнице затихли шаги, а в кухне снова стало слышно, как тихо гудит старый кофейник.

Максим взял со стола банку варенья и поставил передо мной.

— Руку покажи.

— Уже завязала.

— Неправильно завязала.

Я посмотрела на бинт. Он действительно съехал и теперь держался на одном узле.

— Сними.

Я протянула руку. Максим осторожно размотал бинт, смыл кровь и наклеил новую повязку. Его пальцы были теплыми, движения знакомыми, и это знание снова разозлило меня сильнее, чем должно было.

— Спасибо, — сказала я, забирая руку.

— Пожалуйста.

Он не улыбнулся. Вместо этого достал из кармана сложенный лист и положил рядом со сметой.

— Это предложение подрядчика. Без моего имени. Цена ниже той, что ты посчитала, сроки честные. Я не даю ему денег. Я даю телефон.

Я развернула лист. Там были перечислены работы, стоимость и условия. Никаких скрытых платежей, никакой доли в доме, только договор на ремонт кровли.

— Почему ты раньше не сказал?

— Потому что ты не спрашивала.

Ответ был простым, но в нем скрывалось все, что между нами не работало. Он привык действовать без разговора, а я привыкла считать его молчание доказательством вины. Теперь он не предлагал мне помощь, а оставлял выбор на столе.

Тимур Валентинович взял лист и хмыкнул.

— Если она откажется, я возьму телефон.

— Она не откажется, — сказал Максим.

— Ты уже решил?

— Я подумал, что тебе пригодится.

Я посмотрела на договор, на кровлю за окном, где по жестяному желобу стучал дождь, и на Аню, которая все еще прижимала к груди керамический горшок.

— Я возьму телефон, — сказала я. — Но переговорю с подрядчиком сама. И оплачу счет со своего счета.

— Разумеется, — ответил Максим.

Он наконец отошел от стола, но в дверях остановился.

— Свидание, о котором ты говорила, отменяется?

— Я сказала, что подумаю.

— Ты думала.

— Плохо думала.

— Тогда я позвоню, когда перееду.

— Когда переедешь.

Он кивнул и вышел. Я закрыла за ним дверь, но не заперла. Потом вернулась к столу и придвинула к Ане проект договора.

— Читай. Если что-то не нравится, исправляем.

Аня открыла первую страницу. Тимур Валентинович устроился у окна, а я снова взяла карандаш. За окном дождь усилился, и вода с крыши забарабанила по жестяному козырьку. На этот раз звук не пугал. Он напоминал, что дом требует не обещаний, а работы, которую можно увидеть и потрогать руками.

Я подняла карандаш и пересчитала смету по своим расценкам, без подрядчика Максима.

Цифры не сходились. На кровлю у меня было триста двадцать тысяч, на отопление сто восемьдесят, на сушку первого этажа девяносто. Итого пятьсот девяносто. У меня на счету лежало шестьсот двадцать. Оставалось тридцать тысяч на непредвиденные расходы и на жизнь.

Аня оторвалась от договора и посмотрела на меня.

— Если ты не подпишешь с подрядчиком, крыша потечет сильнее.

— Подпишу. Со своего счета.

— Тогда в чем вопрос?

— В том, что его телефон дешевле моего расчета. Это или ошибка, или его подарок через третьи руки.

Тимур Валентинович кашлянул.

— Я могу проверить подрядчика. У меня есть знакомый в реестре.

— Проверь. Сегодня.

Он кивнул и вышел. Аня вернулась к договору, я к смете. Через десять минут она положила ручку, забрала горшок и ушла. Я осталась одна.

Телефон зазвонил. Номер Зои Тарасовны.

— Лиза, я здесь, — услышала я тихий голос.

— Мне нужны бумаги по доле. Банковская справка, договор уступки, акт приема-передачи.

— Я не уверена, что они у меня.

— Тогда пришлите ключ от сейфа.

— У меня нет ключа. Ключ у него.

Я закрыла глаза. У него это у Максима. Значит, нужные бумаги лежат в его комнате на втором этаже или в его съемной квартире за рекой, куда он еще не переехал.

— Хорошо, — сказала я. — Я спрошу у него сама.

— Не спрашивай.

— Зоя Тарасовна, я должна вернуть долг. Мне нужен документ.

— Он привезет.

— Когда?

— Он обещал.

— Я не жду обещаний. Я жду бумагу.

Я положила трубку и посмотрела на договор подрядчика, который лежал передо мной. Цифры были честные, ниже моих расчетов, но я не могла ими воспользоваться, пока не разобралась с долгом. Если я подпишу смету и тут же попрошу у Максима документы, это будет выглядеть так, будто я принимаю его правила игры. Если не подпишу, ремонт задержится на неделю.