Бывший, съезжай из моего дома

Он замолчал. На лестнице стало слышно, как внизу хлопнула входная дверь. Кто-то прошел по двору, не поднявшись. Я подождала, пока стихнут шаги, и снова присела к балясине. Максим неожиданно присел рядом.

— Не клей на шпаклевку, — сказал он. — Отойдет вместе с краской.

— Тогда придержи.

Я протянула ему рулон. Он взял его, не касаясь моих пальцев. Мы вместе отмерили еще один отрезок, и я приклеила его к дереву.

— Я нашел старый план, — сказал он.

Я подняла голову.

— Какой?

— Лестницы и печи. В подвале, за коробкой с чертежами. На нем отмечена труба, о которой нет ни в одном современном акте.

— Почему ты не сказал раньше?

— Собирался отдать нотариусу.

— Опять?

— Я не прятал его от тебя.

— Ты принес его в дом без предупреждения. Это почти честное признание.

Максим сжал губы. Ему нечего было ответить.

— Покажи.

— Он наверху.

— Принеси.

Он встал и пошел к лестнице. На третьей ступени остановился.

— Я могу подняться?

— Можешь.

— В мастерскую?

— Нет.

— Я только заберу чертеж.

— Неси его сюда.

Он кивнул и ушел наверх. Я осталась на площадке, разглядывая собственные метки. Синяя лента выглядела нелепо на потертом дереве, но именно так теперь выглядела правда: ярким пятном на старой стене.

Через несколько минут он вернулся со сложенным листом.

Я развернула чертеж на подоконнике. Бумага была старой, с обтрепанными краями и едва различимыми линиями. Снизу, под печатью проектного института, кто-то карандашом подписал дату: 1956 год.

— Где ты это нашел?

— За ящиком с инструментами. Он лежал не в подвале, а в нише за лестницей. Я проверял трубу перед тем, как уйти.

— Ты уже тогда знал про дополнительную магистраль?

— Только про трубу. Остальное увидел сегодня утром.

— И молчал до моего разрешения подняться?

— Я не был уверен, что это важно.

— Важность теперь определяем я.

Он промолчал. Я провела пальцем по линии, уходившей из подвала к печи. На современном плане ее не было.

— Если здесь действительно сохранился канал, дом можно отапливать без нового котла, — сказала я.

— Не весь. Только часть первого этажа.

— Мастерской хватит.

— Сначала экспертиза.

— Я не собираюсь вскрывать стену без нее.

— Тогда я принесу мастера.

— Я сама найму мастера.

— Я могу просто дать контакт.

— Можешь. Но не звони ему вместо меня.

Максим кивнул. Я сложила чертеж и убрала его в папку.

— Подвал и мастерская мои, — сказала я. — Комната над кухней твоя. Лестница, кухня, чердак и ванная общие. Входная дверь запирается изнутри после наружного открытия. Ключи у каждого свои. Допуски к работам подписываем отдельно, каждый в своей части. Никаких действий за другого.

— Я согласен.

— И деньги.

Он напрягся.

— Какие деньги?

— Один миллион двести тысяч. Я верну их тебе после нотариальной фиксации долга.

— Это был не подарок.

— Я знаю. Именно поэтому верну.

— Тебе нечем.

— Наймусь, возьму кредит, продам свою долю. Но не стану жить в доме, который ты купил мне за спиной.

— Я не покупал тебе дом.

— Ты так говоришь, будто это меняет дело.

Внизу снова хлопнула дверь. На этот раз послышались голоса. Нотариус и Ольга Леонидовна поднимались по лестнице, переговариваясь о документах. Максим шагнул к подоконнику и убрал связку ключей.

— Я не буду спорить из-за денег при них, — тихо сказал он.

— Ты не будешь спорить вообще. Я сама сообщу, когда верну.

— Хорошо.

— И на комиссию я пойду одна.

— Я останусь внизу.

— Нет.

— Я не войду с тобой в кабинет.

— Ты опять собираешься ждать за дверью?

— Я собираюсь быть рядом, если они начнут давить.

— Если мне понадобится помощь, я попрошу.

— Ты не попросишь.

— Вот поэтому ты не нужен в кабинете.

Ольга Леонидовна появилась на площадке первой. Она посмотрела на синюю ленту и на сложенный чертеж.

— Вы уже начали без нотариуса?

— Мы закончили, — сказала я.

Нотариус протиснулась следом, неся кожаную папку.

— Тогда пройдем в кухню. Там светлее.

Мы спустились. На кухне пахло кофе и старой краской. Ольга Леонидовна достала из папки выписку ЕГРН, договор уступки и проект соглашения о порядке пользования домом.

— Здесь два собственника, — сказала она. — Никто не может продать свою долю отдельно без согласия второго. Поэтому в документе будут зафиксированы не только комнаты, но и запрет на любые действия, способные изменить статус дома.

Я положила перед ней чертеж 1956 года.

— Это тоже приложим.

Максим посмотрел на меня.

— Ты уверена?

— Если труба существует, ее нельзя оставлять вне документов. После реставрации каждый второй владелец заявит, что план подделан.

Ольга Леонидовна кивнула и сделала пометку в проекте. Нотариус зачитала условия:

— Первый этаж: мастерская и комната с видом на набережную остаются за Елизаветой Волковой. Комната над кухней, а также часть чердака, примыкающая к инженерным коммуникациям, остаются за Максимом Рудневым. Лестница, кухня, ванная и чердак в части общего пользования остаются общими. Подвал закрепляется за Елизаветой Волковой. Доступ туда возможен только по ее решению или в случае аварийной ситуации с обязательным уведомлением.

— Я хочу добавить уведомление, — сказала я.

Нотариус подняла голову.

— Какое?

— В случае аварии собственник второй половины обязан предупредить меня до входа. Если связаться со мной невозможно, он может войти только в присутствии представителя управляющей компании или другого уполномоченного лица.

Максим посмотрел на меня долгим взглядом.

— Это лишнее.

— Тогда не будет ключа от подвала.

— Я принимаю.

Нотариус внесла пункт.

— По входной двери. Каждый собственник имеет собственный ключ. Дубликаты у нотариуса. Дверь запирается изнутри только после открытия снаружи. В ночное время никто не имеет права закрывать другого собственника снаружи.

— Еще один пункт. Никаких посторонних действий с общим имуществом без предварительного уведомления. Ремонт, замена труб, счетчиков, проводки и замков только после согласования со мной.

Максим кивнул.

— Я принимаю.

— В том числе ремонт на твоей половине?

— В том числе.

Ольга Леонидовна подвинула нам документы. Мы подписывали медленно. Нотариус проверяла каждую страницу, Ольга Леонидовна следила за формулировками, а я считала не только комнаты, но и последствия каждой подписи. Максим расписался последним. Его рука дрогнула, когда он ставил дату.

После этого Ольга Леонидовна достала банковскую справку.

— Долг по договору уступки, — сказала она. — Один миллион двести тысяч. Подтверждается полностью. Срок возврата в соглашении не указан.

— Я верну, — сказала я.

— Я не требую, — ответил Максим.

— Я тоже не требую, чтобы ты меня простил. Я верну деньги и забуду о том, что ты считал себя вправе решать, как мне жить.

Он сжал челюсти.

— Я не считаю себя вправе.

— Ты только что чуть не отдал мне ключ от моей половины.

— Это запасной ключ.

— Ты принес его в кармане, хотя я запретила тебе приносить ключи.

— Я подумал, что так безопаснее.

— Вот в этом и проблема. Ты снова подумал за меня.

Ольга Леонидовна закрыла папку.

— Достаточно. Документ подписан. Следующий вопрос касается дома.

Она достала из папки акт аварийности.

— Завтра в девять утра комиссия должна осмотреть радиаторы. В акте указано, что дом признан аварийным по результатам обследования инженера Борисова.

— Борисов умер два года назад, — сказала я.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому советую не подписывать акт с формулировкой «замечаний нет» до проверки подлинности.

Я посмотрела на Максима. Он не удивился. Два дня назад он сам сказал мне, что печать на акте принадлежит «Стройинвест-сервису», а подпись инженера выглядит живой. Тогда я не поверила до конца. Теперь документ лежал передо мной, и дата на нем была аккуратнее, чем положено для бумаги, которую подписал мертвый человек.

— Я подам заявление, — сказала я.

— О подделке? — спросила Ольга.

— О проверке. Сначала экспертиза, потом полиция.

— Одна?

— Одна.

Максим подался вперед.

— Я могу дать показания.

— Нет.

— Я был на обследовании крыши в тот день, когда меняли акт.

— Ты не видел, как его подписывали.

— Я видел Никиту Дорохова.

— Никита сам позвонил мне вечером. Он подтвердил, что копию акта видел, но не знал, откуда она взялась. Если он даст показания, я сообщу тебе. До этого ты не ходишь в полицию и не звонишь ему.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Нотариус собрала подписанные листы.

— Соглашение вступит в силу после регистрации.

— Когда можно забирать? — спросила я.

— Через три рабочих дня.

— Три дня никто не должен ничего менять.

— Никто.

Максим поднялся. На пороге он остановился и оглянулся на мою синюю разметку, все еще криво обвивавшую перила.

— Я могу снять ленту, — сказал он. — Она испортит шпаклевку.

— Я сама.

— Я не собирался менять ничего без соглашения.

— Знаю. Но лучше, если ты привыкнешь спрашивать заранее.

Он кивнул и вышел.

Я осталась на кухне с Ольгой Леонидовной. За окном шумела набережная, в трубе ровно гудела вода. На столе лежали подписанное соглашение, банковская справка и сложенный пополам чертеж, найденный в нише за лестницей.

— Ты уверена, что хочешь вернуть ему деньги? — спросила Ольга.

— Да.

— Он может отказаться.

— Тогда я отдам их через нотариальный депозит.

— Это будет выглядеть как попытка откупиться.

— Это будет выглядеть как расчет. Я не собираюсь оставлять ему право говорить, что он меня содержит.

Ольга посмотрела на меня внимательно.

— А свидание?

— Какое свидание?

— Он приглашал тебя до развода.

— После развода.

— Я помню.

— Он сначала должен переехать.

— Он уже переезжает.

— Сначала должен закончить переезд. Потом пригласить в нейтральное место. Не сюда.

— Ты сама сейчас об этом заговорила.

— Я озвучила условие.

— Ты боишься?

Я посмотрела на чертеж, где под слоем старых линий уходила в стену неучтенная труба.

— Я боюсь не свидания. Я боюсь снова проснуться в доме, где все уже решено до моего пробуждения.

Ольга закрыла папку.

— Тогда не просыпайся.

— Что вы имеете в виду?

— Разбуди того, кто рядом, и скажи, что тебе нужно. Если он опять начнет решать, выставь его за дверь. Если спросит, пригласи войти.

Я усмехнулась.

— Вы слишком уверенно говорите о бывшем муже.

— Я слишком долго была вашим семейным юристом.

За дверью послышались шаги. Максим вернулся на кухню без куртки, с рулоном синей ленты в руке.

— Я забыл, — сказал он.

— Что?

— Снять перила.

— Я сама.

— Можно, я просто подержу лестницу?

Я посмотрела на него. Он стоял у двери и ждал, не переступая порога.

— Подержи.

Он подошел к лестнице и встал рядом. Я поднялась на первую ступень, сняла одну синюю метку и приклеила ее на край соглашения. Вторую отдала ему.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы больше никто не забывал, где проходит граница.

Он улыбнулся. Коротко, почти неуверенно.

— Я могу прийти завтра?

— Зачем?

— Передать схему проводки.

— Положи ее у нотариуса.

— Я думал отдать тебе.

— Я сама заберу.

— Хорошо.

— И не жди в машине.

— Хорошо.

— И не приходи в полицию без моего звонка.

— Хорошо.

— И не звони Никите.

— Хорошо.

— Ты сегодня очень послушный.

— Я учусь.

— Плохо.

— Значит, буду спрашивать.

Я кивнула и вернулась к столу. За спиной скрипнула лестница. Максим спустился, остановился у входной двери и обернулся.

— Лизавета Андреевна?

— Что?

— Я переезжаю сегодня.

— Знаю.

— Вернусь только за вещами.

— Только после звонка.

— Хорошо.

Он открыл дверь. Холодный воздух ворнулся в подъезд, пахнущий мокрым камнем и рекой.

— Максим.

Он обернулся.

— Не приноси завтра еду.

— Хорошо.

— И чай тоже.

— Хорошо.

— И не проверяй батареи.

— Хорошо.

Он ждал, не уходя. Я смотрела на его руки, на мокрую полоску на шее, на знакомую складку между бровями.

— Если я позвоню, ты придешь?

— Приду.

— Если не позвоню, не приходи.

— Хорошо.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я вернулась к столу, достала из ящика тетину тетрадь и открыла чистую страницу. На ней уже лежали старые записи:

«Если М. придет первый — не отдавай ему ключ от мастерской. Это твоя дверь».

Ниже, другими чернилами:

«Раздел комнат — не развод. Развод — когда перестают говорить».

Я перечитала вторую фразу и добавила свою:

В кармане куртки тихо звякнули ключи, и я замерла у двери. Пальцы нашли ридикюль тети, а в нем - два ключа: мой с биркой «мастерская» и его, «верх». Я сжала их в кулаке так, что бирки впились в ладонь. Тетя любила такие жесты - наглядные, как соль на рану. Ключ от верхней половины мне был не нужен: Максим съехал. Но отдать его сразу я не могла, как не могла отдать тетрадь, как не могла выбросить в окно шторы Анфисы Леопольдовны. Вещи хранят память дольше людей, и тетя это понимала.

Внизу в подвале капало, мерно и лениво, как дождь по жестяному карнизу. Я достала телефон и включила фонарик. Свет выхватил сначала знакомый контур насоса, потом край медной пломбы на газовом кране. Царапина была свежей, блестела срезом, но я к ней не подходила. Я села на корточки рядом с лужей и посветила на трубу под потолком. Капель шла из-под хомута у стыка старого и нового колена: кто-то недавно открутил его, а потом закрутил обратно. Не плотно. Зачем - было понятно без объяснений.

Я вернулась в мастерскую, положила ключи на стол рядом с блокнотом и открыла тетрадь тети на чистой странице. Под датой написала: «Подвал, хомут у стыка, откручен и закручен обратно. Пломба газовая тронута. Не мое». Затем перевернула назад и нашла запись, которую Максим оставил утром: «Котла не трогал. Отопление включил в 20:10. Если не так - скажи». Почерк был его, я помнила эти скупые, наклонные буквы, как помнила его запах - табак и металл. Я приложила к его записке свою, новую, и положила рядом. Если Нина Федоровна видела его в час-два ночи, а пломба была сорвана к утру - значит, он приходил один раз, а кто-то другой - после. Или он приходил дважды и молчал про второй. Тетя в своей тетради писала: «он молчит, потому что боится, что ты продашь». Боялся. Не доверял. И из этого молчания теперь торчали трубы, по которым текла в чужой котел чужая вода.

Телефон завибрировал в кармане. Участковый, номер знакомый. Я вышла в подъезд, чтобы голос не гулял по мастерской.

- Слушаю.

- Елизавета Андреевна, по вашему заявлению. Вы точно обнаружили котел выключенным сами?

- Сама, в шесть утра. Пломба на месте, батарея холодная, газ перекрыт.

- Свидетели?

- Соседка Нина Федоровна с третьего этажа. И Максим Руднев, он приходил в час ночи проверить газ, но это к делу не относится.

- Относится. Потому что ночью того же числа у арки стояла черная машина Стройинвеста, и это зафиксировано на камере у входа в кафе. Мы запросим запись. У вас сохранился протокол инженера Дорохова?

- У меня. Копия.

- Пришлите, пожалуйста, на почту. И если у вас есть фотография пломбы с линейкой - тоже.

Я повесила трубку и пошла в котельную. Линейка нашлась в кармане куртки - я привыкла носить ее с собой после вчерашнего осмотра балки. Приложила к царапине, сфотографировала дважды: с линейкой и без. На медной поверхности остался мой собственный отпечаток пальца - чистый, без перчатки. Я стерла его рукавом и сфотографировала еще раз. Три снимка легли в отдельную папку с датой.

В подъезде пахло сыростью и старой краской. Я поднялась на свой этаж и остановилась у двери его половины. Замка с биркой «верх» уже не было - Максим сменил его утром. Новый, латунный, заводская смазка еще не высохла. Я положила ладонь на холодный металл и сосчитала до десяти. Дверь была закрыта, ключ от нее лежал у меня в кармане, но открывать я не стала. Утром он передаст схему проводки у ворот и уедет. Это было его решение, принятое после того, как я дважды сказала «уезжай». Мне не нужно было проверять, закрыл ли он за собой газ, запер ли черный ход и не оставил ли на полке надфиль, которым я могла порезаться. Мне нужно было завтра утром принять у эксперта акт по балке, потом дозвониться мастеру по вентиляции, потом подписать у нотариуса раздел комнат. Остальное менялось само, если я не лезла в чужую дверь.

Я спустилась в мастерскую, сварила себе кофе из старого турка, который остался от тети, и села за стол. На столе лежали: ключ с биркой «мастерская», ключ с биркой «верх», блокнот с синими метками, тетрадь тети, две записки Максима и моя, и жетон с чердака - «Партия 1954, завод № 7, брак по геометрии». Я отодвинула жетон к краю стола, он был не мой и не его. Он был про брак, который никогда не стал бы геометрически правильным.

К девяти вечера я отправила участковому три фотографии пломбы, копию протокола Никиты и короткую записку: «Котел обнаружила выключенным сама. Свидетели: соседка и бывший собственник второй половины. Документы прилагаю». Потом написала Ольге Леонидовне: «Фото пломбы отправила. Утром буду у нотариуса к девяти». Потом закрыла телефон и долго смотрела на ключи в свете настольной лампы. Два латунных тела, два разных почерка на бирках, один замок. Тетя говорила: «Раздел - не развод. Развод - когда перестают говорить». Я говорила: «Долг - не забота. Договор - не прощение». А ключи лежали рядом и не спорили, потому что вещи не спорят. Они ждут, пока кто-нибудь возьмет их в руку и решит, кому они сегодня нужны.

«Долг — не забота. Договор — не прощение».

За окном вновь зашумел дождь. Я закрыла тетрадь, спрятала ключи с бирками в карман куртки и заперла входную дверь изнутри. На этот раз я не прислушивалась к шагам на лестнице. Я знала, что Максим уехал.

А в понедельник должен был прийти эксперт, который скажет, что скрывает треснувшая балка и ведет ли старая труба к печи. До этого времени дом оставался моим не по имени Максима и не по его деньгам. Он был моим потому, что я наконец перестала отдавать другим право решать, где заканчивается моя дверь.

Глава 3. Граница по лестнице

Чужие духи пахли ирисом и табаком, и я узнала их раньше, чем увидела бутылек. Он стоял на крышке бабушкиного сундука, среди моих рулонов кальки и карандашей, и тонкое стекло ловило свет так, словно его только что поставили. Я замерла у двери мастерской, не донеся до стола тетрадь в кожаном переплете.

Максим, который помогал мне втащить из подвала коробку с чертежами, уже стоял у сундука. Он увидел флакон одновременно со мной, я прочла это по его спине. Плечи окаменели, ладонь на крышке замерла, не касаясь стекла.

— Это не мое, — сказал он ровно. — Это было в коробке.

— Коробку я открывала сама, — ответила я, ставя тетрадь на стол. — В ней были старые планы, тряпки и твой ключ от верхнего замка. Флакона там не было.

Он повернулся медленно, и я поймала его взгляд: в нем не было вины, только усталое узнавание.

— Это Карина, — сказал он. — Она приходила к тете, пока тебя не было. Тетя разрешала ей оставлять вещи.

Карина. Женщина, с которой он менялся, пока мы были женаты. Женщина, чьи духи до сих пор жили в моих простынях, когда я уходила. Я взяла флакон двумя пальцами, как чужую улику, и вынесла на крыльцо.

— Выбрось, — сказала я, не оборачиваясь.

— Лиза.

— В мусор, Максим. Если эта коробка была в подвале семь лет, а флакон не просрочен, значит, кто-то здесь бывал. Я не хочу, чтобы ее вещи лежали среди моих чертежей.

Он вышел следом, молча завернул стекло в газету, унес к калитке. Я слышала, как звякнула крышка бака. Вернулся, остановился на пороге, не переступая.

— Я не приводил ее в этот дом, — сказал он тихо. — Никогда.

— Это меняет только одно, — ответила я. — Что у нас был разный масштаб предательства. Тетя разрешила ей оставлять вещи. Значит, тетя знала, что ты изменяешь. И молчала.

Он опустил голову. Я не стала ждать ответа и вернулась к столу, где лежала тетрадь. Мне нужны были цифры, а не разговоры.

Тетя писала аккуратным, чуть дрожащим почерком. Счета, пометки, адреса мастеров. Я открыла страницу с долгами и начала считать вслух, чтобы он слышал.

— Двенадцать тысяч — крыша. Сорок — коммуналка за год. Пятнадцать — штраф за перепланировку ванной. Сто двадцать — выкуп доли у банка через Р. Без даты.

Я подняла глаза от страницы.

— Сто двадцать тысяч, Максим. Не миллион. В книге нет миллиона. Тетя не знала, что ты заплатил миллион. Ты платил не за долю тети. Ты платил за мою долю, потому что тебе так было удобнее. И молчал.

Он смотрел на меня так, словно я ударила.

— Банк забирал дом за долги, — сказал он глухо. — Тетя не успевала. Я был рядом.

— Ты был рядом и выбрал не говорить мне. Три года.

Я закрыла тетрадь и прижала локтем к столу. Руки дрожали, и я не хотела, чтобы он это видел.

— Я возвращаю тебе долг. Сто двадцать тысяч, которые есть в этой книге. Остальное — это твоя цена за молчание, и она не моя.

Он сделал шаг внутрь, но я подняла ладонь.

— Нет. Ты приносишь свои ключи и оставляешь их на тумбочке. Ты не приходишь в мастерскую без стука. И пока я считаю эту тетрадь, ты сидишь на крыльце.

Он послушался. Я слышала, как скрипнуло крыльцо под его весом.

К вечеру в тетради я нашла отдельный лист, вложенный между страницами. План первого этажа, выполненный твердой рукой, с подписью «мастерские». Три комнаты, отдельный вход, вентиляция, печь с воздуховодом. Тетя знала, что дом может быть центром ремесел, и оставила мне не долги, а проект.

Я разложила чертеж на столе и посмотрела в окно. В сумерках по набережной шла Аня Соколова с сумкой, в которой позвякивали глиняные формы.

Я открыла дверь раньше, чем успела подумать.

— Аня, — сказала я. — Зайдите на минуту. У меня есть план, который стоит обсудить.

Аня вошла, стряхивая с плеч мокрый снег. От нее пахло глиной, печным дымом и сырой шерстью — тем особым запахом, который бывает у людей, работающих руками в холодном помещении. В руках она несла сумку, обмотанную бечевой, и я заметила, как она машинально прижимает ее к себе, как будто там что-то хрупкое.

— У вас горит свет, — сказала она вместо приветствия. — Я думала, дом пустой.

— Теперь не пустой. Я Лиза, мы незнакомы. Входите, тут не дует.

Она переступила порог, остановилась у стола, увидела разложенный чертеж и замерла. Я проследила за ее взглядом: твердая линия плана первого этажа, три комнаты, подписанные «гончарная», «столярная», «кузнечная». Тетя сама размечала, где какой мастер должен работать, и я только сейчас понимала, как точно она считала.

— Это кто рисовал? — спросила Аня тихо.

— Тетя. Умерла месяц назад. Оставила мне половину дома и долги.

Я не стала уточнять про вторую половину. Не сейчас. Сначала дело.

— Аня, вы работаете в подвале, я знаю. У вас керамика, печь, обжиг. Я предлагаю вам перейти сюда, в первую мастерскую. Здесь сухой пол, окна на юг, и я смогу провести нормальную вентиляцию. Договор аренды с муниципалитетом, пожарное заключение, два резидента для запуска. Второго мастера мы найдем вместе.

Она молчала, глядя на чертеж, и я видела, как у нее дрогнули пальцы на ручке сумки. Я знала эту дрожь. Так дрожат руки, когда человек хочет сказать «да» и боится, что потом отберут.

— У меня печка старая, — сказала она наконец. — Самодельная. Мне ее не вытащить.

— Я помогу вытащить. У меня есть разводной ключ и мужчина на крыльце, который умеет носить тяжелое и молчать.

Я сказала это и сама удивилась, что назвала Максима. Она подняла глаза.

— Это ваш… бывший?

— Бывший. Совладелец второй половины. С завтрашнего дня — мой сосед по стене. Не больше.

Она кивнула медленно, и я поняла, что она уже слышала про дом по-соседски, может быть, даже от Тимура Валентиновича. Набережная — деревня, здесь все знают, кто с кем развелся и кто кому должен.

— Мне нужно сухое теплое помещение, — сказала Аня. — Без этого я не подпишу. У меня обжиг требует ровной температуры, а в подвале зимой сырость. Я уже три заказа сорвала в этом году.

— Я понимаю. Завтра в девять у меня комиссия по отоплению. Если они не отключат дом, я запущу вторую батарею в мастерской к среде. Если отключат — найду обходной путь через временный обогреватель и счет за электричество. В любом случае через неделю у вас будет сухой пол и тепло.