Прокурор, вы мне больше не муж

Она взяла файл, раскрыла его и начала читать. Я стояла неподвижно и чувствовала, как зал гудит чужими голосами за спиной. Светлана перевернула страницу, увидела печать моего бюро и медленно подняла глаза.

— Марина, ты же понимаешь, что я не могу выдать копию без согласования с начальником отдела.

— Я понимаю. Поэтому письмо адресовано на имя начальника отдела. Но принять запрос у окна обязаны вы.

— Подожди пять минут.

Она поднялась и ушла в коридор за стойкой. Я осталась стоять у окна и не села на свободный стул: сидеть означало бы ждать, а ждать — потерять лицо перед людьми в очереди. Ко мне подошел парень в строительной куртке и встал в соседнее окно, не глядя в мою сторону. Он тоже ждал.

Светлана вернулась через четыре минуты с мужчиной лет пятидесяти в сером костюме. Это был Артур Геннадьевич Мосин, начальник отдела регистрации. Я знала его по комиссии, где мы вместе работали над реестром. Он поздоровался сухо, кивнул на файл и спросил:

— В рамках какого уголовного дела?

— Дело номер двести четырнадцать, следственный отдел, обрушение паркинга. Постановление о назначении повторной строительно-технической экспертизы подписано вчера.

Он надел очки, прочитал письмо дважды, перевернул копию лицензии, посмотрел на печать моего бюро.

— Печать нового образца, — заметил он.

— Да. Бюро зарегистрировано в прошлом году.

Он положил письмо обратно на стойку.

— Запрос принят. Копия будет готова в течение трех рабочих дней, учитывая объем дела и необходимость сверки с реестром.

Три дня. Этого времени у меня не было: суд по аварии мог назначить дату в любой момент.

— Артур Геннадьевич, у меня экспертиза назначена на ближайшую неделю. Я прошу ускорить рассмотрение.

— Основания?

— Уголовное дело. Подмена документа, имеющего отношение к обрушению.

Он замолчал и посмотрел на меня поверх очков.

— Марина Витальевна, если речь идет о подмене, это компетенция следствия, а не архива. Мы выдадим копию в установленный срок.

Я положила ладонь на край стойки.

— Я фиксирую ваш отказ в ускоренном порядке. Прошу выдать мотивированный письменный отказ с указанием ссылки на регламент.

Мосин побледнел. В архиве не любят письменных отказов: они уходят в канцелярию и там остаются навсегда.

— Я не отказываю, — сказал он быстрее, чем следовало. — Я говорю о регламенте. Запрос принят, копия будет в течение трех дней.

— Принят и зарегистрирован?

Он кивнул Светлане. Она открыла журнал регистрации запросов, записала номер письма, дату, время и протянула мне талон. Я взяла талон, посмотрела на номер и поставила свою подпись в графе «получатель». Моя подпись осталась в их журнале. Теперь они не смогут сказать, что запрос не поступал.

Я убрала талон в карман, кивнула и пошла к выходу. У двери оглянулась и увидела, что Светлана смотрит мне вслед. В ее глазах не было страха. Там было облегчение. Я кивнула ей, и она ответила едва заметным движением головы.

На улице я остановилась на ступеньках и посмотрела на серое здание архива с желтой табличкой. Теперь у меня был номер запроса, дата и подпись чиновника. Села в машину, достала телефон и набрала Славе. Он взял трубку после второго гудка.

— Запрос зарегистрирован. Три дня официально, выбила письменный отказ в ускорении.

— Молодец, — сказал он коротко. — У меня окружная прокуратура подтвердила получение жалобы. Тамара Львовна звонила, хочет с тобой встретиться до суда.

— Во сколько?

— В три. У нее в комиссии.

— Буду.

Я положила телефон и на секунду закрыла глаза. Руки дрожали — от злости, не от страха. Три дня, которые мне выгадал чиновник, стоят мне трех дней тишины, в течение которых подмененный акт продолжает лежать в реестре как настоящий. Но талон в кармане куртки был настоящим, и моя подпись в их журнале была настоящей. Это была маленькая победа, и она была моя.

Я завела машину и поехала в бюро. Мне нужно было до трех успеть показать Лене и Косте копию запроса и подготовить материалы для встречи с Тамарой Львовной. До суда оставалось меньше недели, и я намерена была прийти туда с именем, которое у меня украли, и вернуть его себе публично.

Я заехала в бюро через служебный вход и поставила саквояж прямо на стол для совещаний. Внутри лежали копия постановления, запрос в архив, фотографии обрушения и тонкая папка с моими старыми расчетами. Лена уже сидела за ноутбуком, Костя принес из подсобки рулон миллиметровки. Дарина заварила кофе.

— У нас есть три дня, — сказала я. — За это время нужно понять, что именно подменили и когда.

— Я могу сопоставить даты заливки с журналом, — Костя развернул чертеж. — Но нужна копия регистрационного листа.

— Она будет только через три дня.

— Тогда начнем с цифрового реестра, — предложила Лена. — Если дата внесена в журнал позже печати, это уже не наша версия.

Я достала телефон и положила его рядом с чертежом. На экране остался талон с номером запроса. Пришло сообщение от Антона: «Я подал рапорт. Лозинский вызвал меня к себе».

Я прочитала его дважды. Он не просил о встрече и не предлагал помощи. Короткая деловая фраза, после которой оставалось либо ответить, либо удалить чат. Я не удалила.

Костя ткнул пальцем в схему перекрытия.

— Смотрите, здесь класс арматуры А240, а в проекте указан А500С. Если заменили только часть прутков, запас мог упасть ниже допустимого.

— Не «если», — ответила я. — В акте, который лежит в реестре, указан А240.

Дарина перестала звенеть ложкой.

— Но ведь это подделка.

— Да. Именно поэтому нам нужны не эмоции, а доказательства.

Я разложила на столе старые листы. Они сохранились у меня в электронном архиве, но на бумаге исходный вариант выглядел беззащитно: моя подпись в углу, дата, расчет, который я проверяла перед сдачей. Рядом я положила копию, принесенную из архива. Подпись на ней была чуть более наклоненной, печать легла неровно, а номер листа внизу не совпадал с нумерацией.

— Кто мог заменить документ? — спросила Лена.

— Тот, у кого был доступ к реестру и к моему бюро.

В комнате стало тихо. Я не стала продолжать эту мысль вслух. Два года назад он был человеком, который мог открыть дверь моего кабинета, забрать папку и не оставить следов. Сейчас он прислал сообщение о рапорте, но это не стирало вопроса.

Я включила ноутбук и открыла электронную копию акта. Файл не открывался сразу: программа просила обновление сертификата, потом долго проверяла подпись. Костя терпеливо сидел рядом. Лена внесла в таблицу даты бетонных работ, а Дарина нашла в папке журнал входящей корреспонденции.

— Здесь есть запись, — сказала она. — Акт принят в пятницу, хотя печать стоит во вторник.

Я подошла ближе. На копии значилось: «23:40». Это была не дата утверждения, а время внесения в реестр. Значит, документ попал в архив ночью, когда нормальный прием давно закончился.

— Светлана говорила о ночной пометке, — напомнила я. — Теперь у нас есть время.

— Время чего? — спросил Костя.

— Время подмены. Или, как минимум, время внесения фальшивого экземпляра.

Я набрала Светлану. Гудки шли долго. На седьмом она сняла.

— Светлана Юрьевна, это Марина Витальевна. Спасибо, что приняли запрос. Можно уточнить по ночной пометке: она сделана одним почерком или разными?

Тишина. Потом короткий выдох, будто она смотрела на дверь кабинета.

— Разные, — ответила она почти беззвучно. — Верхняя запись моя. Нижняя, ночная, другим почерком. Я ее в реестр не вносила.

— Вы сможете это подтвердить официально?

— Мариночка, я двадцать лет отвечаю за каждую строчку. Мне страшно.

— Понимаю. Зафиксируйте расхождение почерков письменно, от руки, сегодня. Завтра я пришлю курьера за вашим объяснением. Прямо в канцелярию, под регистрацию.

Она снова помолчала.

— Хорошо. Только, пожалуйста, не ставьте мое имя в шапку запроса. Пусть будет просто «сотрудник архива».

— Не поставлю.

Я положила трубку. Руки были холодные. Я достала из ящика чистый лист и быстро записала: «верхняя запись моя», «нижняя другим почерком», «не вносила». Подчеркнула слово «не вносила» дважды. Если Светлана не вносила запись, значит, кто-то вошел в реестр ночью, имея свой ключ и свою цель. Это уже не халатность, это доступ.

В дверь позвонили. Лена вздрогнула, Костя закрыл чертежи, Дарина быстро убрала чашки. Я не стала прятать документы, только задвинула тетрадь под клавиатуру. Блокнот с пометками — моя личная страховка, и ему пока не место в общем деле.

На пороге стоял Антон. Без сопровождения, без служебного удостоверения в руке. Пальто он не снял, под глазами залегли темные тени. Он выглядел так, будто не спал двое суток.

— Я могу войти? — спросил он.

— У тебя есть официальный повод?

— Рапорт принят. Лозинский хочет закрыть дело до передачи в окружную прокуратуру.

— Это новость.

— Он вызвал меня утром. Я отказался закрывать дело.

— Зачем ты пришел?

— Передать это лично.

Он протянул мне копию рапорта. На листе было заявление о конфликте интересов, отказ от должности заместителя городского прокурора и ссылка на мое заключение. Внизу стояла его подпись.

Я прочитала документ до конца.

— Ты отказался от повышения.

— Да.

— Почему?

Антон задержал взгляд на моих руках.

— Потому что я не могу требовать от тебя честности, скрывая собственную.

— Ты два года скрывал не только собственную честность.

— Я знаю.

В комнате снова стало тихо. Дарина смотрела в монитор, Костя кашлянул и вышел к кофемашине. Я подошла к столу и положила рапорт рядом со своими бумагами.

— Это не возвращает мне подпись.

— Нет.

— И не отменяет того, что тебя повысили.

— Нет.

— Тогда что ты хочешь получить этим поступком?

Он ответил не сразу.

— Право работать по делу, не прячась за должность.

— Право мне не принадлежит.

— Я понимаю.

Мне хотелось ударить его этой фразой. «Я понимаю» звучало как новая форма отказа, хотя теперь он действительно рисковал собой. Я видела, как он похудел за несколько дней, как на воротнике пальто остался слабый запах табака, как его взгляд останавливался на моем лице и сразу переходил к бумагам. Он пытался быть осторожным, и это было почти мучительнее прямого натиска.

Я взяла телефон и открыла реестр архива.

— В копии время регистрации 23:40. Печать датирована другим днем. Но у нас нет оригинала.

— Я добьюсь выемки журнала, — сказал Антон.

— Ты не можешь давить на архив.

— Не могу давить. Но могу попросить следствие оформить запрос.

— После того, как ты отказался от повышения?

— Да.

Я посмотрела на рапорт. Его отказ от должности не был подарком мне. Он был публичным признанием, что старая система больше не дает ему права молчать. Но признание не стирало измену. Оно лишь возвращало ему право стоять рядом, не требуя, чтобы я его простила.

— Я подпишу запрос на копирование журнала, — сказала я. — Передадим его через Славу. Ты не будешь приходить сюда без предупреждения.

Антон кивнул.

— Согласен.

— И никаких попыток узнать, что у меня есть до официальной передачи.

— Хорошо.

— И если Лозинский снова позвонит тебе по поводу меня, ты не станешь передавать ему мои слова.

— Не стану.

Он шагнул к выходу, но остановился у двери.

— Марина, я не прошу тебя забыть.

— А я не собираюсь напоминать тебе, что ты сделал.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, но он не улыбнулся.

— До суда?

— До суда ты Антон Валерьевич. После него посмотрим, заслуживаешь ли ты имени.

Он кивнул и вышел. Я заперла дверь на верхний замок, вернулась к столу и прибавила звук уведомлений. В телефоне появилось сообщение от Светланы: «Запрос принят. Копия листа будет готова завтра. Не уходите из дела». Я перечитала его трижды, затем достала чистый бланк и написала заявление в экспертную комиссию с просьбой заверить копию регистрационного листа, журнал выдачи и сведения о ночной регистрации. Подписала, поставила дату, загрузила скан в рабочую папку и отправила Славе.

Костя вернулся с кофе.

— Что будем делать до завтра?

— Считать.

Я развернула чертеж и провела пальцем по линии армирования. Завтра у меня будет официальная копия, объяснение архивиста и подпись Антона под рапортом. Сегодня мне оставалось одно: доказать, что мое имя стоит не на бумаге, которую подменили, а на каждом расчете, который я готова защищать сама.

Глава 4. Лицензия под угрозой

Ложка остыла в суповой миске, и я вынула ее, вытерла о фартук. За окном бюро шел дождь, мелкий и настойчивый, как проверка, которую жду третью неделю. Я резала марлю для перевязки Дарине: стажерка обожгла руку утром, когда мы доставали из дальнего ящика папку с чертежами по «Северной Короне». Ожог пустячный, красное пятно до запястья, но я приучила себя: в своем доме рану не игнорируют.

— Терпи, — сказала я. — Сейчас холодной воды плесну, потом мазь.

Дверь открылась без стука. В коридоре пахло чужим парфюмом, сладким и настойчивым, как у женщины, которая точно знает, что ее ждут. На пороге стояла Ирина Шеховцова в бежевом плаще, с пакетом из пекарни на запястье и улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы.

— Мариночка, — пропела она. — Я по делу. На минуту.

Я промокнула ожог марлей, сложила ее аккуратным квадратом и только потом выпрямилась.

— Говорите.

Она вошла без приглашения, поставила пакет на край стола, где лежала моя рабочая тетрадь. Из пакета пахнуло корицей и сливочным маслом, домашним теплом, которое мне сейчас не полагалось.

— Папа переживает, — сказала Ирина. — За тебя. За бюро. Говорит, ты талантливый инженер, и ему жалко, если у тебя начнутся проблемы с лицензией из-за одной старой папки.

Я положила ножницы на край стола, накрыла их чистой салфеткой. Жест мелкий, но она отследила.

— Какие проблемы?

— Проверка, — ответила Ирина легко. — Папа слышал, что кто-то из жильцов написал жалобу в квалификационную комиссию. На старые заключения. Проверка рутинная, но ты же понимаешь, как это бывает. Бумаги, комиссии, время. А у тебя новые контракты. Зачем тебе сейчас лишний шум?

Дарина подняла голову. У нее дрогнули губы, и я увидела, как она пытается не заплакать, и не от ожога.

— Марина Витальевна, — тихо сказала она. — Я могу выйти.

— Сиди, — ответила я. — Это касается и тебя.

Я подошла к столу, взяла пакет из пекарни двумя пальцами и переставила его на подоконник, подальше от рабочих бумаг. Ирина проследила за моими руками, и я заметила, как у нее сузились глаза.

— Мариночка, — сказала она мягче. — Я ведь к тебе по-доброму. Папа готов компенсировать твои неудобства. Крупная сумма, новая работа, чтобы ты закрыла бюро на пару месяцев и не лезла в «Северную Корону». Это не взятка, это забота.

В горле стало горячо. Не от злости, от той ясности, которая приходит, когда человек говорит тебе в лицо, что ты продаешься.

— Ирина, передайте Аркадию Шеховцову, что я не продаю ни старые заключения, ни новые. Если он подаст жалобу жильцов, я приду в комиссию с собственной папкой. Если хочет говорить о деньгах, пусть пишет официальное письмо, я отвечу официальным отказом. Всего доброго.

Она не двинулась. Стояла у стола и смотрела так, будто я ударила ее при ребенке.

— Ты пожалеешь, — сказала тихо, почти по-домашнему. — Антон тоже так думал, когда от тебя уходил. Что ты справишься. А потом пришел к нам.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Не от имени Антона, от слова «пришел». Оно прозвучало как чужая собственность.

— Дверь за вами.

Ирина вышла. В коридоре снова пахнуло корицей, и я закрыла дверь на ключ, хотя обычно не закрывала.

Дарина смотрела круглыми глазами, прижимая обожженную руку к груди. Я подошла, села рядом на корточки, достала из ящика тюбик с пантенолом.

— Дай руку, — сказала я. — Будет щипать.

Дарина протянула ладонь, и я наложила мазь ровным слоем, потом накрыла марлей и затянула бинт не туго, как себе, а мягко, как чужому ребенку.

— Промоешь дома холодной водой, — сказала я, закручивая тюбик. — И намажешь тем же пантенолом. Завтра покажешься в поликлинике.

Она кивнула и вдруг прошептала:

— Марина Витальевна, она ведь это не просто так сказала. Про Антона.

Я открыла ящик стола, достала диктофон, на котором утром записывала разговор с посредником по новому контракту. Перемотала пленку, поставила на воспроизведение. Голос Ирины зазвучал в бюро как чужой, и я поймала себя на том, что слушаю его, как слушают диагноз: «компенсация неудобств», «закрыть бюро на пару месяцев», «Антон тоже так думал».

— Записала, — сказала я, выключая диктофон. — Копию отдам Антону Валерьевичу. Копию Тамаре Львовне. Пусть попробуют купить комиссию.

Дарина моргнула, и по ее щеке потекла слеза. Я промокнула чистым бинтом и подумала: если уж чинить, то сразу все, руку, репутацию, свою способность не вздрагивать от чужого парфюма.

Дверь снова открылась, вошла Лена с двумя стаканами кофе и моим старым планшетом, на котором висела бирка «Северная Корона, шифр 4-18».

— Костя звонил, — сказала она, ставя стакан передо мной. — У него по двум узлам опирания расхождение в полтора сантиметра. Это не описка, Марин. Это занижение защитного слоя бетона.

Я взяла кофе, отхлебнула и почувствовала горечь так, как чувствуют новость, которую ждали.

— Готовь второй экземпляр расчета. И копию чертежа. Я повезу обе бумаги Антону Валерьевичу лично, в руки, под подпись.

Лена посмотрела на меня поверх стакана. Мы были вместе шесть лет, она знала, что «Антон Валерьевич» я говорю только когда не могу сказать «Антон».

— Ты уверена?

— Нет. Но я подпишу.

Я достала из сейфа копию регистрационного листа, ту самую, что мне передала Светлана Ким. Лист был мятый по сгибу, как передают вещи, которые нельзя ровно сложить в чужом кабинете. Положила его рядом с расшифровкой диктофона, сверху новый расчет Кости, сверху копию чертежа. Три листа, три доказательства, одна стопка. Если хоть один пропадет по дороге в прокуратуру, останется два.

Телефон на столе коротко звякнул. Смс от Никиты: «Маринка, у тебя тут журналисты из «Строительного надзора». Говорят, ты давала комментарий по обрушению. Ты давала?» Я набрала ответ: «Нет. Не открывай дверь, я еду сама». И подумала, что если уж меня сегодня топят с двух сторон, то хотя бы с третьей стороны я встану сама.

Дарина подняла голову. У нее под бинтом розовела кожа, и я снова почувствовала, что в моем бюро слишком много чужих ран.

— Дарина, — сказала я. — Ты послезавтра едешь на объект с Костей. В Кудрово, школа. Будешь снимать замеры сама, без меня. Справишься?

Она выпрямилась. Глаза мокрые, но спина уже ровная.

— Справлюсь, — сказала она. — Марина Витальевна, я все перепроверю три раза.

Я кивнула, и в эту секунду в коридоре раздался знакомый голос, негромкий и точный, как линейка.

— Марина Витальевна, выйдите на минуту.

Антон стоял у двери, без пальто, в одной рубашке с закатанными рукавами, и папка у него под мышкой была тонкая, почти пустая. Он не смотрел на Иринин пакет на подоконнике, но я видела, как у него дернулась скула, когда запах корицы дошел до него.

— Я не к вам, — сказал он, не здороваясь. — Я к вашему юристу. Слава у себя?

— У себя. Но сначала подпись под тремя листами, Антон Валерьевич. Или мы разговариваем через стекло.

Он переступил порог, сел на стул напротив меня, положил папку на колени. Я заметила, что у него коротко обрезаны ногти, и почему-то именно это вернуло меня в нашу общую кухню, где он всегда стриг ногти по понедельникам.

— Подписывайте, — сказала я и пододвинула ему лист.

Он взял ручку, наши пальцы не соприкоснулись, хотя расстояние было в полсантиметра. Прочел первую строку, на секунду остановилось дыхание, и он поставил подпись, ровную, твердую, без наклона, как ставят подписи люди, которые знают, что их будут сравнивать с экспертизой.

— Я подаю рапорт утром, — сказал он, не поднимая глаз. — Как обещал.

— Я знаю. Слава проводит вас.

Он встал, и в этот момент Дарина, забывшись, дернула обожженной рукой, бинт сполз, и Антон посмотрел на нее так, как смотрят на чужого ребенка, которому больно. Потом перевел взгляд на меня, и я впервые за два дня увидела в его лице не служебный тон, а просьбу.

— Марина, — сказал он тихо.

— В коридоре, — ответила я. — Не здесь.

И я сама открыла дверь, чтобы он вышел, и сама закрыла ее за ним, и сама осталась стоять спиной к Дарине, пока не выровняла дыхание.

В коридоре было узко, и я чувствовала спиной стену, хотя до нее оставалось еще полшага. Антон стоял напротив, без папки, без ручки в руках, и я впервые видела его без служебной корочки на столе, которая всегда стояла между нами, как третий человек.

— Ты записала разговор, — сказал он тихо.

— Записала. И Ирину, и посредника. У меня два диктофона, копия у Славы.

— Марина.

— Антон Валерьевич. Мы не в кабинете, мы в коридоре моего бюро, и через стену сидит Дарина с обожженной рукой. Говори по делу или уходи.

Он провел ладонью по лицу, и я увидела, как у него дрогнули пальцы, не от холода, от усталости. Я знала эту дрожь, видела ее утром, когда он сидел на моей кухне, и два года назад, когда он впервые пришел домой в три часа ночи в пальто, в котором был у свекрови.

— Я знаю, что ты слышала про Ирину, — сказал он. — Я хочу сказать сам.

Я прислонилась к стене и скрестила руки. Это была моя поза, когда я не хотела отвечать.

— Слушаю.

— Мы расстались месяц назад. Это было мое решение. Я не женился на ней. Я никогда на ней не был женат. То, что ты слышала в коридоре суда и в редакции, это неправда. Я не ношу ее кольцо и не давал своего.

Я молчала. В коридоре пахло кофе и бинтом, и где-то за стеной Слава диктовал номер факса, и цифры звучали как удары маленького молотка.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что ты услышала это от женщины, которая сегодня пыталась тебя уничтожить. И потому что ты не спросила. Я знаю, что не спросишь. Я сам скажу.

Я посмотрела на его руки. Они висели вдоль тела, и я видела, что он не знает, куда их деть. Раньше убирал в карманы, но пиджак остался в кабинете Славы.

— Допустим, — сказала я наконец. — Допустим, ты не женился. Это ничего не меняет. Два года назад ты молчал на очной ставке, и это сделало мою подпись ненужной. Ты сделал мою работу ненужной. Ты сделал меня ненужной в моем собственном деле. Это не кольцо, Антон. Это хуже кольца.

Он кивнул. Один раз, коротко.

— Я знаю. Я подаю рапорт утром. Я отказываюсь от должности зама. Я не прошу прощения. Я говорю, что это факт.

— Хорошо, что ты говоришь это как факт, — сказала я. — Прощение не слова.

Мы стояли в коридоре, и я чувствовала, как между нами снова появляется та пустота, которая заполняется не нежностью, а правилами. Я сделала шаг к двери бюро и остановилась.

— Завтра в девять утра я приду к тебе как свидетель. Принесу копию регистрационного листа и расчет Кости. Не дам протокол раньше, чем ты подпишешь рапорт. Слава зафиксирует передачу.

— Хорошо.

— Если послезавтра твоя подпись не ляжет на рапорт, я отзову регистрационный лист и передам его Тамаре Львовне напрямую.

— Я понимаю.

— И если Ирина Шеховцова еще раз появится в моем бюро, я вызову полицию и запишу каждого охранника.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что спас им жизнь и не взял за это ничего.

— Марина, — сказал он. — Спасибо, что ты меня не выгнала.

— Я тебя не выгоняла. Я тебя не пускала. Это разные вещи.

Я открыла дверь, и в кабинете Дарина уже стояла у моего стола, перебинтованная, с двумя стаканами кофе, и в руках у нее был телефон, на экране которого мигал непрочитанный вызов от Никиты. Я взяла стакан, отхлебнула горький кофе и посмотрела на часы. До девяти утра оставалось одиннадцать часов, и я знала, что не засну.

Стук в дверь был тихий, условный, два коротких и один длинный, как стучат свои. Я открыла. На пороге стоял Никита, без куртки, в одной футболке, с пакетом из маминой кухни, от которого пахло пирожками с капустой.

— Маринка, — сказал он с порога, — журналисты уехали, я их не пустил. Ты почему не ела?

— Потому что меня сегодня травили корицей, — сказала я, забирая пакет. — Заходи.

Он вошел, сел на край стула, посмотрел на Дарину, на ее перебинтованную руку, на диктофон на столе, и я увидела, как у него сжались скулы.

— Это Ирина? — спросил он.

— Это Ирина, — сказала я. — И посредник по контракту. И запись разговора с Лозинским, на которой он угрожает лицензией. Три пленки, три копии, одна у Славы.

Никита кивнул, открыл пакет и положил на стол три пирожка, завернутых в пергамент.