Прокурор, вы мне больше не муж

Стук в дверь был короткий и узнаваемый. Так стучат, когда уже приходили и знают, что внутри горит свет.

Я не встала. Я продолжала смотреть в экран, пока дверь не открылась.

— Марина, ты знаешь, который час.

Антон стоял в коридоре в расстегнутом пальто, без портфеля, с одним телефоном в руке. Без служебного кабинета он выглядел иначе. Уже. Без казенного разворота плеч, без парадной планки в голосе. Просто бывший муж на пороге бывшей жены, который знает код от двери и никак не может отвыкнуть открывать чужие замки.

— Антон Валерьевич, — я не повернула головы. — У меня сейчас ночная смена. Если вы пришли как прокурор, звоните моему юристу и приходите с повесткой. Если как бывший муж, то вход по предварительной записи.

Он закрыл за собой дверь, аккуратно, без щелчка. Подошел к столу и остановился в полутора шагах, чтобы видеть экран, но не дышать мне в висок.

— Слава мне позвонил. Сказал, что ты подняла архив в полночь и попросила запрос на подлинник.

— Слава работает на меня, а не на вас. Я нанимала его сегодня в двадцать три пятнадцать. Если он вам позвонил раньше, чем я успела с ним попрощаться, у меня будет отдельный разговор с ним о конфиденциальности.

— Он не мог не позвонить. Марина, я четыре года был твоим мужем. Я знаю, как ты дышишь, когда находишь чужую подлость. У тебя сейчас азотная ясность.

Я медленно подняла на него глаза. Он был прав, и это было противно.

— Вы знаете, что подпись под измененным чертежом в подмененном акте стоит не моя. Вы знаете, что регистрация в журнале прошла в двадцать три сорок в тот день, когда я пила с вашей матерью чай. Вы знаете, что это значит.

Он сглотнул. Это было видно по кадыку.

— Я узнал об этом двадцать минут назад. До звонка Славы я не видел ни подмененного листа, ни этой даты. Я знал, что старое дело закрыли тихо. Я не знал, что его закрыли через подделку твоей подписи.

— Это разница, Антон Валерьевич, между незнанием и нежеланием знать. Суд решит, какая из двух хуже.

Я повернула ноутбук к нему. На экране висела сводная таблица, где мой чертеж и подмененный лежали рядом, контур к контуру, как две фотографии одного человека в разном возрасте.

— Смотрите. Вот мой узел опирания. Вот подмененный. Разница в классе арматуры и в шаге. Минус тридцать процентов несущей способности. Это и есть та трещина, из-за которой вчера сложился паркинг. Я подписывала расчет с А500С. Акт, по которому вчера погибли люди, был подписан классом А240. Под моей фамилией. Под моей печатью эксперта.

Он сел на соседний стул, не на тот, что стоял ближе ко мне, а на дальний, как будто даже сейчас держал дистанцию по привычке. На нем было пальто, в котором он когда-то приходил к свекрови на воскресные ужины. Я отогнала эту мысль.

— Кто имеет доступ к регистрационному журналу архива?

— Тот, у кого есть ключ от служебного входа и допуск к делу. Это узкий круг. Туда входите вы, ваш наставник Виктор Лозинский, заведующая архивом и еще двое делопроизводителей. И моя бывшая коллега по стройнадзору Светлана Ким, которая двадцать лет молчала и только сегодня отдала мне копию. У нее внук живет в этом доме.

Он побледнел ровно на тон.

— Лозинский знает, что ты нашла подмену?

— Лозинский узнает об этом завтра утром, когда запрос Славы ляжет в окружную прокуратуру. Я дала ему фору в одну ночь. Не потому что любезна. Потому что мне нужно, чтобы он попытался сжечь копию регистрационного листа и попался. Я хочу, чтобы он попытался.

Антон посмотрел на меня так, как смотрел в последний год нашего брака, когда я уходила раньше, чем он успевал надеть маску.

— Ты хочешь использовать меня как наживку.

— Я хочу, чтобы вы подписали рапорт о конфликте интересов и вывели себя из-под наставника до того, как он закроет дело через административный ресурс. Это ваш билет в дело потерпевших, Антон Валерьевич. Не мой.

Он помолчал, и я увидела, как у него дрогнули пальцы на колене.

— Если я подпишу рапорт, мне конец в прокуратуре.

— Если вы не подпишете, конец вашему имени. Это разные вещи.

Он встал, одернул пальто, и я увидела, как он привычно поправляет лацкан, как будто собирается в зал суда.

— Я подпишу.

— Завтра. Не сегодня. Сегодня вы уходите домой и ни с кем не разговариваете. Ни с Лозинским, ни с его дочерью, ни с моим братом. Особенно с моим братом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, от которого у меня всегда холодела переносица, и вышел. Я заперла за ним дверь, повернула ключ дважды и прислонилась к ней спиной. На экране ноутбука все еще висели два чертежа, мой и чужой, похожие как две судьбы, которые разошлись в один день на одной кухне. Я подвинула кресло обратно к столу и открыла новый лист. Сверху написала: «Список того, что мне нужно доказать». Первый пункт я подчеркнула дважды. Потом добавила четвертый: купить нормальный чай. Если уж спасать собственное имя, то хотя бы не на этой горькой бурде.

Телефон в кармане завибрировал, едва я успела открыть входную дверь квартиры. Номер был служебный, прокуратура. Я не сняла куртку, не разулась — стояла в прихожей и смотрела, как мигает зеленый огонек на экране.

— Беляева.

— Марина Витальевна, это помощник прокурора Карелина. Антон Валерьевич просил передать, что будет у вас через сорок минут по неотложному делу. Он просил подготовить копию регистрационного листа, оригинал оставить у себя.

Я медленно опустила телефон, потом подняла обратно.

— Передайте Антону Валерьевичу, что я не принимаю устных поручений. Если ему нужен регистрационный лист, пусть направляет официальный запрос через канцелярию. А оригинал я никому не отдам. Это мой рабочий документ, а не вещественное доказательство. Он станет доказательством после того, как Слава оформит передачу в окружную прокуратуру. До этого момента он лежит в моем сейфе, и я за него отвечаю.

Помощник замялся.

— Марина Витальевна, он сказал, что это вопрос безопасности.

— Безопасности — чьей? Я сегодня узнала, что под моей фамилией два года лежит поддельный акт, из-за которого вчера сложился паркинг. Если Антон Валерьевич переживает за мою безопасность, пусть направит мне охрану через заявление в полицию. Я не обязана впускать бывшего мужа к себе домой в полночь, даже если он при исполнении.

Я повесила трубку и пошла на кухню ставить чайник. Руки у меня не дрожали, но пальцы не слушались — не попадали в кнопку зажигалки, и я чертыхнулась, зажигая газ спичкой.

Через тридцать восьь минут раздался звонок в домофон. Я нажала кнопку, не спрашивая. Он знал код, я знала, что он знает, и весь этот спектакль с дистанцией мог бы продолжаться вечно, если бы не сорок минут междугородной дороги и мое решение не тратить его бензин на пустые ритуалы.

Он вошел в квартиру, не снимая ботинок, и остановился у порога, глядя на мою куртку, висящую на крючке.

— Ты не раздевалась.

— Я не собиралась устраивать прием. Проходи на кухню, там теплее. И если ты собираешься просить меня отдать регистрационный лист, я отвечу заранее — нет.

Он сел за маленький стол у окна, за которым мы когда-то ужинали вдвоем, и я почувствовала, как в груди что-то туго сжалось, не болью, а старой привычкой. Он положил руки на стол ладонями вниз, как кладут показания.

— Лозинский позвонил мне двадцать минут назад.

Я поставила перед ним чашку с чаем, себе налила кофе. Черный, без сахара, как я любила, когда работала ночью.

— И что сказал твой наставник?

— Что в курсе твоего запроса в окружную прокуратуру. Что он рекомендует мне уладить дело в рабочем порядке. Что это будет лучше для всех, включая тебя.

Я отпила кофе. Горечь стояла на языке, и я подумала, что надо было все-таки купить нормальный чай.

— Лозинский уже знает про регистрационный лист? Это быстро. Очень быстро для человека, который якобы не при делах.

— Я ему не звонил. Я не разговаривал с ним с тех пор, как вышел из твоего бюро.

— Тогда кто?

Антон посмотрел мне в глаза, и я впервые за этот вечер увидела в его лице не служебную маску, а усталость.

— Ирина.

Имя упало в тишину кухни, и я поставила чашку на стол, чтобы не разбить.

— Ирина Шеховцова. Твоя, как я понимаю, теперь не совсем бывшая невеста.

— Марина, я не женился на Ирине.

— Это не отменяет того, что она звонит твоему наставнику через двадцать минут после моего звонка моему юристу. У нее в этом здании сидит отец, и у нее есть доступ к информации раньше, чем у официальных лиц. Ты понимаешь, что это значит?

Он сжал челюсть. Я видела, как дрогнула мышца у виска, та самая, которая дрожала, когда он сдерживал злость.

— Ирина мне не невеста. Мы расстались месяц назад.

— Чудесно. Тогда ей тем более незачем знать про регистрационный лист.

Он встал, обошел стол и остановился в шаге от меня. Слишком близко, чтобы это было безопасно, и слишком далеко, чтобы это можно было назвать вторжением.

— Марина, Лозинский предложил мне должность зама. Я ему не ответил. Но он дал мне понять, что если ты не отзовешь заключение, он оформит проверку лицензии твоего бюро через подставное заявление жильцов. И что у тебя дома, возможно, будет обыск по заявлению о хранении документов, не внесенных в реестр.

Я посмотрела на него и впервые за весь вечер почувствовала, как у меня холодеет переносица. Не от страха. От ясной, почти хирургической ненависти к тому, что мой бывший муж принес мне в мою собственную кухню.

— Антон, ты сейчас сидишь на моей кухне и передаешь мне угрозу от своего наставника. Ты понимаешь, как это выглядит?

— Я понимаю, как это выглядит. Я также понимаю, что если я завтра подпишу рапорт о конфликте интересов, Лозинский больше не сможет использовать меня как посредника. Но он может использовать Ирину. Она знает, где я живу. Она знает, где работаешь ты. Она знает код домофона.

— Код домофона ты сам ей дал?

Он промолчал, и этот промолчавший ответ был хуже любого признания.

Я отошла к окну и посмотрела на мокрый двор, в котором горел единственный фонарь. На подоконнике стояла моя старая кружка с надписью «лучшему эксперту», подаренная ребятами из стройнадзора три года назад. Кружка была с трещиной, я так и не выбросила.

— Я сделаю вот что. Я сейчас позвоню Славе и попрошу его подготовить заявление в окружную прокуратуру о воспрепятствовании экспертной деятельности. Я отправлю запрос председателю экспертной комиссии Тамаре Львовне Зеленской с уведомлением о давлении на бюро. Я подам заявление в полицию по факту угрозы. Все три документа уйдут сегодня ночью, под протокол. А завтра в девять утра я буду у тебя в кабинете как свидетель по делу о паркинге. Не как бывшая жена, не как союзница, не как наживка. Как свидетель. И если ты хочешь сохранить остатки своего имени, ты к этому времени уже будешь писать рапорт о конфликте интересов, а не пить чай у меня на кухне и пересказывать мне слова своего наставника.

Я обернулась. Он стоял в полутора шагах, в пальто, в котором приходил к свекрови на воскресные ужины, и у него было лицо человека, который только что понял, что проиграл не партию, а всю игру.

— Уходи, Антон. Через парадное. Код домофона я сменю утром.

Он поставил чашку в раковину, аккуратно, без звука, и пошел к двери. У порога остановился.

— Светлана Ким передала тебе копию.

— Да.

— Она подтвердила, что акт подменяли ночью?

— Она подтвердила, что регистрация прошла в двадцать три сорок. Это написано в регистрационном листе. Я забрала его в полночь.

Он кивнул и вышел. Я заперла за ним оба замка и прошла в комнату, где на столе лежал открытый ноутбук. На экране висели два чертежа, мой и подмененный. Я села в кресло, подвинула к себе телефон и набрала Славе.

Слушай, я делаю три заявления сегодня ночью. По воспрепятствованию, по угрозе и по конфликту интересов наставника Антона. Подготовь шаблоны, я приеду к тебе через двадцать минут. И позвони Никите, пусть будет готов к утру. Они пошли. Все трое.

Телефон лежал у моего уха, пока за окном гас одинокий фонарь. Слава не спал. Его голос с хрипотцой прорвался сквозь шум воды в трубах, и я сразу начала диктовать, не давая ему вставить ни одного вопроса: три заявления, три адресата, ночь на подготовку, утро на подачу.

— Ты уверена, что хочешь отправить это сейчас? — спросил он, когда я закончила. — После такого Лозинский не отступит.

— Он уже не отступает.

— Марина, у нас могут возникнуть проблемы с лицензией.

— У нас уже проблемы. Разница в том, что теперь у меня будут документы.

Я повесила трубку и принялась собирать саквояж. Внутрь легли ноутбук, копия регистрационного листа, два чертежа и смятая пачка бумажных салфеток, которую я машинально бросила в карман куртки. Остановилась у двери, проверила оба замка и сменила код домофона прямо в приложении. Старый код, который Антон когда-то сам выбрал для нашей общей квартиры, перестал действовать.

В подъезде пахло сырой штукатуркой и кошачьим кормом. Я спустилась, не вызывая лифт, и на улице поймала такси. Водитель всю дорогу молчал, а я прижимала саквояж к коленям, будто внутри лежало нечто хрупкое, способное разбиться от одного неверного движения.

В офисе Славы горел только настольный светильник. Он сидел за столом в рубашке с закатанными рукавами и уже выводил заголовки заявлений. Никита приехал через десять минут, без галстука и с папкой, которую положил передо мной.

— Сначала факты, — сказал он. — Кто угрожал?

— Лозинский через Антона. Прямой записи нет.

— Есть свидетель?

— Антон.

— Бывший муж?

— Он был на кухне, когда это передавал. И он сам готов подтвердить.

Слава поднял голову:

— А ты уверена, что он не откажется?

Внутри у меня все сжалось, но я ответила ровно:

— Он не откажется. Он уже слишком много потерял, чтобы врать снова.

Никита не стал спрашивать, что именно потерял Антон. Он открыл папку, достал бланк обращения в полицию и подчеркнул строку о воспрепятствовании законной предпринимательской деятельности. Слава тем временем вставил в заявление ссылку на запись разговора с представителем застройщика. Запись была сделана на диктофон, без предупреждения, в рабочем кабинете, и это могло спасти бюро, если Шеховцов начнет утверждать, что меня просили всего лишь ускорить экспертизу.

— Здесь нужен точный адрес, — сказал Слава. — Ты ведь не была у него в кабинете?

— Была. В старом офисе, на улице Ленина.

— После обрушения?

— До. В тот же день, когда привезли копию акта.

Он посмотрел на меня поверх очков:

— Ты поехала одна?

— Я ездила к нему по его приглашению. Это не означает согласия на его условия.

Никита тихо хмыкнул и записал адрес. Я знала этот взгляд: он хотел спросить, зачем я вообще поехала к Аркадию Шеховцову после всего, что произошло. Но он не спросил. Мы работали.

К полуночи документы были готовы. Слава поставил электронные подписи, Никита проверил формулировки, а я отправила первое заявление в полицию, второе — в окружную прокуратуру, третье — в экспертную комиссию. На экране одна за другой появлялись отметки о доставке.

Именно в этот момент пришло сообщение от Антона: «Я подаю рапорт утром. Не отвечай, если не хочешь. Я просто даю знать, что не перекладываю на тебя последствия».

Я прочитала его дважды. Запах его одеколона, казалось, снова остался на кухне, хотя он ушел. Я закрыла сообщение и положила телефон экраном вниз.

— Он написал? — спросил Никита.

— Написал.

— И что?

— Что подаст рапорт утром.

Слава отложил ручку.

— Это меняет дело.

— Нет, — ответила я. — Это меняет цену.

Мы спустились вниз, потому что в кабинете внезапно стало нечем дышать. Улица встретила холодным ветром и мокрым асфальтом. Никита остановился у машины и достал из кармана ключи, но не спешил открывать дверь.

— Ты не обязана ему верить, — сказал он. — Ты можешь использовать его показания и не давать ему ничего взамен.

— Я знаю.

— И не обязана встречаться.

— Я знаю, Никита.

— Я просто рядом. Не лезу.

Он открыл дверь, а я села на переднее сиденье. В зеркале заднего вида отражалось мое лицо, усталое, напряженное, без привычной маски руководителя. Я подумала о том, что Антон впервые за два года не попросил меня поверить ему. Он сообщил о своем решении заранее, будто понимал: между нами теперь не доверие, а только возможность держать слово.

Утром в девять я должна была быть в его кабинете. Я посмотрела на часы и убрала телефон в сумку. Завтрашний разговор станет официальным. Я войду туда как свидетель, с документами, которые нельзя забрать угрозой, и с кодом домофона, который больше не известен бывшему мужу.

Глава 3. Исчезнувшее заключение

Кабинет пах старой бумагой и тем сладковатым канцелярским клеем, который не выветривается даже за ночь. Я положила перед собой ксерокопию акта и оригинал регистрационного листа, который вчера вечером передала мне Светлана Ким, тихо сунув в рукав куртки, словно аптечный рецепт. Кофе в моей кружке давно остыл. Я к нему так и не притронулась: считала не цифры на бетоне, а минуты, в которые кто-то забрал мою подпись и поставил вместо нее чужую.

Мне нужен был не эмоциональный порыв, а бумажный след. Подмена живет в различиях между двумя документами, и я собиралась поймать ее обычной канцелярской лупой, которую купила еще до развода, когда проверяла школьные чертежи племянника. Я наклонилась над столом и медленно повела увеличительным стеклом по печати городского архива. Кривой оттиск. Буква «о» в слове «архитектуры» провалена в левый нижний угол, как будто у того, кто ставил штамп, дрожала рука или он торопился к последнему автобусу. На моем оригинале, который остался в личном архиве и который я подписала два года назад собственной шариковой ручкой, печать стояла ровно, с четким контуром. Чужая рука выдала себя мелочью, на которую в архиве никто не смотрел.

Я перевернула регистрационный лист и нашла ночную пометку. Обычная графа «дата выдачи» в верхнем правом углу была исправлена тонкой шариковой ручкой поверх основной записи: «23:40, 14.03». Основная дата, вписанная фиолетовыми чернилами, значилась 16.00, но поверх нее кто-то аккуратно вывел ночное время. Я поднесла лист к настольной лампе и увидела под тонким слоем правки след более ранней записи, сделанной почти наверняка в спешке: почерк прыгал, нажим уходил в рваные кляксы. Это была не описка. Это была подмена, совершенная одним и тем же человеком, который потом поставил кривую печать и зарегистрировал подложный акт в реестре задним числом.

Телефон завибрировал в ящике стола. Я достала его и увидела сообщение от юриста Славы: «Полиция приняла заявление. Копия в канцелярию ушла. Тамара Львовна в курсе». Я ответила коротко: «Жду подтверждения из окружной», — и убрала телефон обратно. Теперь у меня был не только оригинал и копия, у меня был тайминг. Четырнадцатое марта, ночь. В архиве по ночам дежурит один человек, и я знала его фамилию. Светлана сама рассказала мне это за чаем полгода назад, когда мы вспоминали стройотряд и общежитие на строительном. Она тогда отшутилась: «Я тогда чуть не поседела от ночного дежурства, у меня регистрация заявок до утра шла». И вот именно в ту ночь кто-то сел за ее стол и подменил мой акт. Светлана либо видела и молчала два года, либо не видела ничего, потому что ей подсунули смену в обход графика. Я не хотела верить в первое, потому что Света дала мне копию листа по старой дружбе, значит, она сделала свой выбор сегодня, а не в ту далекую мартовскую ночь.

Я поднялась из-за стола и прошла к окну. Утренний свет падал на крыши соседних домов, на голубей, которые сидели на карнизе архива напротив, на желтую табличку «Архивный отдел» над входом. Город просыпался медленно, водители прогревали машины, а я смотрела на дверь, в которую мне сегодня нужно было войти снова, но уже с официальным запросом на копию для экспертного бюро. Я должна была оформить этот запрос так, чтобы он имел юридическую силу, а не выглядел как каприз бывшей жены прокурора. Я вернулась к столу и открыла шаблон письма, который мы с Леной подготовили еще вчера вечером.

Текст был сухой и точный: «Прошу выдать заверенную копию регистрационного листа № 47/12-н по объекту „Северная Корона“, паркинг, корпус 4, в связи с проведением повторной экспертизы в рамках уголовного дела № 2014-ск. Основание: постановление о назначении экспертизы». Я вписала номер постановления, дату, поставила подпись и приложила копию лицензии бюро. Перечитала письмо дважды, потому что знала цену каждой запятой в таких документах. Одна лишняя мягкость в формулировке даст повод отказать под предлогом «неполного пакета». Один пропущенный номер даст повод вернуть без рассмотрения. Я не собиралась давать архиву ни единой щели.

Я достала из нижнего ящика стола печать бюро, синюю, новую, с орлом и моей фамилией под щитом. Я заказала ее полгода назад, когда после развода решила, что у моего имени теперь будет собственный герб. Прижала печать к подушке, выдохнула и поставила оттиск ровно по линейке. На бумаге остался четкий синий след: «Беляева и партнеры. Экспертное бюро». Я положила письмо в канцелярский файл, завязала тесемки и посмотрела на часы. До открытия архива оставалось сорок минут. Я должна была ехать через весь город и хотела попасть к самому началу приема, к окну регистрации первой, пока в зале не накопилась очередь из оценщиков, проектировщиков и нотариусов.

В прихожей бюро я остановилась и посмотрела на вешалку. Рядом с моей курткой висела старая оранжевая каска, которую я не сняла после вчерашнего возвращения с развалин. Машинально проверила ремешок, вспомнив, как Антон заметил расстегнутый замок, застегнула его сама, без его взгляда. Потом надела куртку, взяла файл с письмом и ключи от машины. У двери обернулась и окинула взглядом кабинет: стол, лупа, ксерокопия акта, оригинал регистрационного листа, моя печать, мой остывший кофе. Это была моя территория, и я впервые за два года чувствовала, что стою на ней обеими ногами.

Я вышла на лестницу и спустилась к выходу, неся в руках единственное доказательство того, что мое имя у меня украли ночью, а сегодня утром я намерена потребовать его обратно.

Я остановилась на светофоре в двух кварталах от архива и посмотрела на часы на приборной панели. Семь сорок две. До открытия оставалось восемнадцать минут, и я уже выгадывала минуты, потому что архив в нашем городе работает по странному графику: с девяти до четырех, с обеденным перерывом, во время которого зал просто закрывают на ключ, и очередь вынуждена стоять в коридоре до двух. Я знала это расписание наизусть.

В зеркале заднего вида мелькнула темная машина, серая «Шкода» с тонированными стеклами, которая держалась за мной от поворота на проспекте. Я перестроилась в правый ряд, и «Шкода» тоже сместилась. Сбросила скорость у пешеходного перехода и пропустила бабушку с клюкой, а «Шкода» притормозила за мной. Сердце стукнуло чуть быстрее, но я заставила себя дышать ровно. Если меня действительно ведут, паниковать на перекрестке глупо. Если мерещится, тем более. Я свернула во двор за аптекой, проехала мимо мусорных баков и выехала на параллельную улицу. «Шкода» свернула к автобусной остановке и встала там. Я выдохнула, но руки на руле остались влажными.

У входа в архив уже толпились три человека: пожилая нотариус с кожаной папкой, молодой парень в строительной куртке с каталогом проектов под мышкой и курьер на велосипеде. Я стала четвертой. Нотариус обернулась и поздоровалась: «Марина Витальевна, какими ветрами?» Я узнала в ней Валентину Ивановну Кравцову, с которой мы пересекались на сделках по квартирам в новостройках. «По работе, Валентина Ивановна», — ответила я коротко и поправила файл в руках. Она посмотрела на мою куртку, на которой осталась пыль со вчерашних развалин, и промолчала.

Двери открылись ровно в девять. Мы вошли в прохладный вестибюль, пахнущий старой бумагой и хлоркой. Охранник на входе сверил мой паспорт с журналом и вернул его молча. Я поднялась на второй этаж, в зал регистрации, и сразу увидела Светлану за стойкой. Она сидела за компьютером в синем кардигане, с короткой стрижкой и маленькими очками на цепочке. Наши глаза встретились. Она едва заметно кивнула, опустила взгляд обратно в монитор и продолжила работать.

Я подошла к окну №3, где висела табличка «Прием запросов по экспертизам», и положила на стойку файл с письмом.

— Светлана Петровна, добрый день. Мне нужна заверенная копия регистрационного листа.

Она подняла голову, посмотрела на письмо и сняла очки.

— По какому объекту?

— «Северная Корона», паркинг, корпус четыре.

Ее пальцы зависли над клавиатурой. Я видела, как побелели костяшки.

— Это старый объект. Два года давности.

— Да. Поэтому я и пришла с официальным запросом. Постановление о назначении повторной экспертизы прилагается, номер указан в письме.