Невеста по контракту. Без права на мужа

Я поставила коробочку на стол рядом с диктофонной записью Льва Аркадьевича. Кольцо трогать не стала, только сдвинула коробочку так, чтобы камнем к стене. Потом позвонила Светлане Палне. «Светлана Павловна, у меня к вам вопрос по пункту 11.3. Если публикация фрагментов контракта состоялась в ночь после регистрации, это нарушение со стороны семьи Корецких?»

В трубке раздалось ее ровное дыхание. «Вера Андреевна, формально да. Но автоматически — это когда есть доказательство публикации, есть подпись ответственного лица, и есть нотариальный акт о вручении брачного договора стороне. У вас есть все три. Но я бы не рекомендовала активировать пункт в первые сутки. Дайте мужу сорок восемь часов, чтобы он сам назвал мать виновной публично. Иначе это выглядит как побег, а не как оборона».

Я сказала: «Спасибо. Я подожду до среды. Если к среде Илья не даст публичного ответа, я подаю иск о разводе и претензию в «Кор-Вита Пресс» одновременно».

Повесила трубку и стала собирать саквояж. В жестяной коробочке ключ от Патриарших тихо лежал рядом с ключом от лаборатории. Контракт — это не свадьба. Контракт — дверь, которую я могу закрыть изнутри. И пока я в этой комнате одна, никто не решит за меня, когда мне уходить.

Я закрыла дверь своей квартиры на два оборота и пошла к лифту, который заработал. Гомер остался ждать.

Лифт спускался медленно, и я перечитала записку Лидии Корецкой еще раз, как читают осколок, который жалко выбросить и страшно хранить. Почерк у нее был ровный, школьный, без наклона, и от этого слова казались еще обиднее. Я убрала записку в боковой карман саквояжа, а коробочку с кольцом положила в карман пальто — не на палец, не на витрину, а в ткань, к ключу от лаборатории. Если Илья спросит, покажу, что получила. Если не спросит, кольцо останется вещественным доказательством для Марка Штерна.

Внизу, у почтовых ящиков, пахло сыростью и клеем от свежих объявлений. Соня Дрозд спустилась за мной, потому что услышала гудение лифта, и стояла в тапках, накинув куртку прямо на халат. У нее в руках был термос и пакет с двумя бутербродами.

— Вера, ты вчера пришла поздно, сегодня уходишь рано. Куда?

— К Светлане Палне, по контракту. Потом в лабораторию.

Соня посмотрела на саквояж, на мою серую куртку, на ключи в руке и ничего не сказала про заголовок. Она знала, что я знаю. Она сказала другое:

— Ты ела?

— Нет.

— Тогда возьми. И не спорь.

Она сунула мне пакет и термос. Я взяла, потому что от Сони отказаться было труднее, чем от Лидии Корецкой. Она проводила меня до двери подъезда и сказала тихо, чтобы не слышал консьерж:

— Если он тебя обидит, ты мне скажи. Я его скручу. Я фельдшер, я знаю, где у человека слабые места.

Я вышла на улицу. Марьина Роща пахла мокрым асфальтом и бензином. Я дошла до метро, спустилась, в вагоне открыла чистовик контракта на телефоне и стала считать цифры.

Двенадцать миллионов компенсации — это двести моих зарплат патентного юриста. Это стоимость однокомнатной квартиры в Марьиной Роще без ремонта. Это половина той суммы, которую нужно собрать, чтобы выкупить восемнадцать процентов долей миноритариев у «Кор-Виты» по рыночной цене, если Тимофей Барсуков додавит. Этих денег у меня нет. Если я уйду через год с компенсацией, я смогу положить их на счет и не работать восемь месяцев. Если уйду завтра, получу ту же сумму, но потеряю патент и защиту лаборатории. Математика была простая.

На Покровке я вышла за пять минут до встречи. Нотариальная контора Светланы Палны занимала второй этаж старого особняка с лепниной, и в приемной пахло кофе и сургучом. Секретарь узнала меня и кивнула:

— Светлана Павловна ждет. Но сначала к ней пришли по вашему делу.

Я остановилась. Дверь кабинета была приоткрыта, и я услышала голос — ровный, светский, с мягкими глаголами. Голос Лидии Корецкой. Свекровь была у нотариуса без записи и без меня.

Секретарь прошептала:

— Она попросила акт о вручении брачного договора стороне. Светлана Павловна отказала без вас.

Я сняла пальто, повесила на спинку стула и вошла в кабинет. Лидия Корецкая сидела напротив нотариуса в кремовом пальто и жемчужных сережках. Увидела меня и улыбнулась так, как улыбают хозяйки, когда застают прислугу не на месте.

— Дорогая, а я к вам по делу. Светлана Павловна не хочет выдавать акт без подписи обеих сторон. Но я считаю, что акт нужен мне, как матери, для трастового досье. Это же формальность.

Я села рядом с нотариусом. Светлана Пална посмотрела на меня поверх очков и спросила:

— Вера Андреевна, вы готовы подписать акт о вручении брачного договора в присутствии Лидии Корецкой?

— Нет. Акт о вручении выдается только стороне договора, то есть мне и Илье. Мать Ильи стороной не является. Я готова подписать акт в присутствии Ильи, в этом кабинете, завтра в десять утра.

Лидия Корецкая поднялась. Улыбка осталась, но глаза стали стеклянными.

— Дорогая, вы делаете ошибку. Акт нужен мне, чтобы закрыть вопрос с прессой. Если акт не подписан, я не смогу подтвердить, что вы получили договор, и мне придется публично заявить, что вы его не получали.

— Получила, — сказала я. — Вчера, в этой конторе, под подпись. И Светлана Павловна это зафиксировала. Если вы хотите оспорить факт вручения, подавайте в суд. Но вам это невыгодно, потому что факт вручения и дата вручения совпадают с датой публикации в «Коммерсанте». Это значит, что публикация была сознательной.

Лидия Корецкая надела перчатки. На столе у нотариуса лежал конверт, и она задела его локтем. Светлана Пална накрыла конверт ладонью и сказала ровно:

— Лидия Корецкая, я попрошу вас покинуть кабинет. У вас нет полномочий находиться здесь без вызова.

Свекровь вышла. Дверь закрылась. Я спрятала трясущиеся пальцы под стол. Светлана Пална сняла очки и сказала тихо:

— Она приходила не за актом. Она приходила посмотреть на меня и на вас. Она хотела понять, кто из нас слабее.

— Светлана Павловна, она сильнее нас деньгами. Но у нее нет полномочий.

Нотариус кивнула и открыла новый том. На столе у нее лежала копия письма 2019 года Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето. Я не спрашивала, откуда она его взяла. Я спросила:

— Если Илья предъявит это письмо в трасте, Лидия Корецкая сможет его оспорить?

Нотариус ответила:

— Сможет подать иск. Но письмо заверено печатью нотариуса в Санкт-Петербурге, и срок исковой давности по нему не истек. Это оружие, Вера Андреевна. Держите его сухим.

Я спрятала копию в саквояж, к патенту П-447/24. Встала, надела пальто, и ключ от квартиры Ильи снова обжег бедро через ткань. Светлана Пална подала мне чашку кофе, я выпила стоя — в лаборатории меня ждали Маргарита Лесникова, доверенность от Льва Аркадьевича и диктофонная запись, которую нужно было отдать нотариусу на хранение до среды. Я вышла на Покровку, и асфальт блестел, как мокрый сургуч.

От метро я шла пешком, потому что мне нужно было согреться и сосчитать. В саквояже лежала копия письма Льва Аркадьевича, патент П-447/24 и чистовик контракта на сорок семь страниц. На Покровке ветер гнул фонари, и запах мокрого металла смешивался с запахом булочной на углу. Я вошла в подъезд лабораторного корпуса и показала охраннику пропуск. Он сверил паспорт и спросил:

— Астахова, третий этаж?

— Да.

— Там вас ждут. И не одна.

Я поднялась на лифте, и двери открылись прямо в приемную. За столом сидела Дарья Уварова и диктовала голосовое сообщение, глядя в телефон. Увидев меня, она вскинула голову.

— Вера Андреевна, у нас ЧП. Нина Павловна пришла раньше. Она в кабинете Льва Аркадьевича с мужем. И там Илья Корецкий. С букетом.

— С каким букетом?

— С белыми хризантемами. Вера Андреевна, я не знала, что он придет. Он пришел без записи, Нина Павловна его впустила, потому что он сказал, что вы его ждали.

Я поставила саквояж на стул.

— Нину Павловну я ждала. Его нет. Дарья, отнеси букет в кухню и поставь в воду. Если будут спрашивать, откуда цветы, скажи, что это подарок лаборатории ко дню рождения Маргариты. Маргарите сегодня тридцать девять.

Дарья вытаращила глаза:

— У нее день рождения в декабре.

— Значит, скажи, что заранее.

Я пошла по коридору. За дверью кабинета Льва Аркадьевича слышались голоса — тихий, старческий Нины Павловны, мужской низкий Ильи и еще один, незнакомый, сухой. Я открыла дверь.

В кабинете за столом сидел Илья, перед ним лежала папка с документами лаборатории. Рядом стояла Нина Павловна, маленькая, в шерстяном платке, с чайником в руках. Ее муж, бывший директор, сидел у окна и протирал очки. Третий голос принадлежал Тимофею Барсукову, который стоял у сейфа с копией письма Барсукова о выкупе долей в руке.

— Вера Андреевна, — сказал Барсуков. — Мы вас ждем. Я привез скорректированное уведомление о приостановке выкупа. Илья Аркадьевич согласился подписать его без заседания совета.

Я посмотрела на Илью. Он не встал. Он положил ручку на стол и сказал:

— Подпишу. Если вы подпишете встречное заявление, что брак деловой.

Нина Павловна переглянулась с мужем. Муж покачал головой. Я села на свободный стул.

— Илья Аркадьевич, вы пришли в лабораторию моего клиента без приглашения, принесли документы, которые обсуждаются в трасте, и предлагаете мне подписать что-то в присутствии миноритариев. Это давление.

— Это сделка, — ответил он.

— Сделка обсуждается за столом переговоров с нотариусом. Не в кабинете ученого с чайником и букетом.

Нина Павловна поставила чайник на поднос и сказала:

— Вера Андреевна, мы с мужем готовы подписать коллективный иск. Но мы хотим услышать, что наш патент не уйдет в чужие руки. Если вы дадите слово, что лаборатория останется независимой, мы подпишем сегодня.

— Нина Павловна, я не даю слов на патент. Я юрист, а не владелец лаборатории. Но я даю слово, что подам коллективный иск сегодня до конца рабочего дня. Если хотите, подпишу это как обязательство.

Барсуков положил ручку на стол. Илья посмотрел на него, потом на меня.

— Вера Андреевна, я подпишу приостановку выкупа без встречного заявления. Бумага уже готова. Но я прошу вас об одном. Не подавайте коллективный иск сегодня. Подайте его завтра утром.

— Почему?

— Потому что сегодня вечером совет директоров «Кор-Виты» будет голосовать за отсрочку оферты на шестьдесят дней. Если вы подадите иск сегодня, оферта будет считаться оспоренной и голосование отменят. Если подадите завтра, голосование пройдет и лаборатория получит законную отсрочку.

Я посмотрела на Барсукова. Он кивнул.

— Я подам иск завтра в десять утра, — сказала я. — Под подпись Маргариты Лесниковой и Льва Аркадьевича Свешникова.

Илья встал и впервые посмотрел мне в глаза как человек, а не как клиент. На нем был серый пиджак, и от него пахло чужими духами — сладкими, незнакомыми, и эта сладость вонзилась в горло быстрее, чем я успела подумать.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Он вышел. Барсуков остался. Нина Павловна налила мне чай в лабораторную чашку с трещиной, и я выпила, глядя на дверь, за которой исчез чужой запах. Чашку поставила на край стола, подальше от документов.

— Тимофей Юрьевич, скорректированное уведомление о приостановке выкупа долей у вас с собой?

Он положил папку на стол, не раскрывая.

— С собой. Но сначала я обязан уточнить позицию бенефициара. Илья Аркадьевич здесь как представитель траста, и у него есть отдельное поручение от Лидии Корецкой, которое я должен озвучить.

— Озвучивайте.

Барсуков вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

— Лидия Корецкая просит передать, что готова снять встречный иск о конфликте интересов Андрея Лисина и отозвать требование о его отстранении от патента П-447/24. При одном условии. Вера Андреевна, она просит вас лично принести ей извинения за публикацию пункта о компенсации в прессе. Письменно. С подписью.

В кабинете стало очень тихо. Нина Павловна опустила глаза. Ее муж перестал протирать очки.

— Тимофей Юрьевич, пункт 11.3 контракта прямо говорит, что публикация любых фрагментов со стороны семьи Корецких дает мне право на односторонний развод. Извинения должна просить Лидия Корецкая, а не я. Я не буду подписывать это письмо.

Барсуков кивнул, как будто жил именно этого.

— Я обязан был передать. Илья Аркадьевич, ваша очередь.

Илья не сел обратно. Он стоял у двери, и я видела, как он держит запястье левой руки правой.

— Вера Андреевна, я не буду подписывать уведомление о приостановке выкупа, пока вы не ответите мне на один вопрос.

Я ждала.

— Кому вы звонили вчера вечером после того, как мы расстались у подъезда? Я видел свет в вашем окне почти до полуночи.

Нина Павловна кашлянула. Муж надел очки.

— Илья Аркадьевич, мой телефонный журнал не относится к делу. Если у вас есть процессуальный вопрос по уведомлению, задавайте его. Личного я с вами не обсуждаю.

— Тогда процессуальный вопрос. Почему вы не хотите подать коллективный иск сегодня? Я предлагаю вам легитимный путь через совет директоров, а вы упираетесь.

— Потому что ваш легитимный путь зависит от голосования людей, которыми управляет ваша мать. Я подаю иск не ради легитимности, а ради того, чтобы у лаборатории был документ, который нельзя отменить одним решением совета.

Барсуков положил ручку на стол.

— Вера Андреевна, я обязан зафиксировать. Если вы подаете иск сегодня до конца рабочего дня, совет директоров действительно отменит голосование. Это не угроза, это регламент.

— Тогда мы подадим иск в пятницу утром, после заседания совета траста, — сказала я. — Нина Павловна, вы готовы подождать до пятницы?

Нина Павловна кивнула. Муж тоже.

— Готовы. Только дайте нам письменное обязательство, что патент останется в лаборатории.

— Я не могу дать письменное обязательство по патенту. Я не владелец. Я дам письменное обязательство, что подам коллективный иск и приложу все усилия, чтобы лицензия ЕАПВ осталась у лаборатории.

Илья отпустил свое запястье и шагнул к столу.

— Я подпишу уведомление о приостановке выкупа. Без встречного заявления о деловом характере брака. Документ у вас в папке, Вера Андреевна.

Барсуков раскрыл папку и положил лист передо мной. Я прочитала каждую строку. Потом подняла глаза.

— Илья Аркадьевич, ваш пиджак пахнет чужими духами. Если это запах женщины, с которой вы сегодня были, мне нужно знать, кто она, потому что по пункту 7.2 контракта любая публичная связь с третьими лицами в первый месяц брака трактуется как нарушение с вашей стороны.

В кабинете стало так тихо, что я слышала, как гудит лампа на столе Льва Аркадьевича. Нина Павловна закрыла глаза. Ее муж надел очки и тут же снял.

Илья побледнел.

— Это духи моей матери. Мы завтракали вместе.

Он посмотрел на Барсукова. Барсуков опустил глаза.

— Вера Андреевна, примите уведомление. Подписывайте со своей стороны, я подпишу со своей.

Я взяла ручку. Подписала нижнюю строку, поставила дату и время. Передала лист Барсукову. Тот положил перед Ильей. Илья подписал не глядя, как подписывают пропуск на проходной.

— Барсуков, отправьте мне копию уведомления на почту до шести вечера. Нина Павловна, я приеду к вам в среду с диктофонной записью и доверенностью. Сейчас мне нужно вернуться к нотариусу.

Барсуков кивнул. Илья пошел к двери. У порога остановился и не обернулся.

У подъезда лаборатории пахло мокрым асфальтом и сиренью, которую кто-то высадил у забора и забыл подстричь. Я стояла под навесом проходной и ждала Соню Дрозд. Она вышла из такси в синем хирургическом костюме, с сумкой скорой помощи через плечо и пакетом из «Азбуки вкуса», в котором что-то аппетитно пахло корицей и печеным тестом.

— Ты с ума сошла, — сказала она вместо приветствия. — Кто так делает? Сначала ЗАГС, потом «Коммерсантъ», потом нотариус в свой день рождения.

— Кто-то делает, — я взяла у нее пакет. — Заходи, у меня для тебя корица и разговор.

Мы прошли по лестнице на третий этаж. Лифт опять не работал. В коридоре лаборатории пахло реактивами и бумагой для принтера. Я открыла дверь кабинета Маргариты Лесниковой, где на столе у окна стояла моя кружка с надписью «Патентный отдел, и не только» и лежала стопка чистовиков от Дарьи Уваровой. Маргарита уже ушла, оставив записку на стикере: «Вера, протоколы подписаны, команда в курсе. Если что — звони, я сегодня дома, телефон не теряю».

Соня села на стул для посетителей, стянула кроссовки и поставила их у двери ровно, как ставят обувь в приемной хирурга. Я поставила перед ней кружку чая, вторую оставила себе и села напротив.

— Мне нужен совет не как фельдшеру, а как соседке, которая считает деньги, — сказала я. — У меня на столе лежит контракт на сорок семь страниц. В пункте 7.2 написано, что я обязана согласовывать публичные появления с мужем. В пункте 9.4 — что любой убыток его деловой репутации я возмещаю из своих доходов. В пункте 12.1 — что при разводе по моей инициативе я теряю право на компенсацию, если откажусь от медиации. И нигде не написано, что делать, если его мать сливает договор в газету в первую же ночь.

Соня отпила чай, посмотрела на меня поверх кружки.

— А что ты хочешь от меня?

— Я хочу понять, — я положила перед ней лист бумаги и ручку, — сколько это стоит, если перевести в деньги. Не в абстрактные пункты, а в мою зарплату патентного юриста. У меня оклад сто восемьдесят тысяч, съемная квартира, кот, долг по магистратуре. Если я завтра пойду в суд и выиграю дело о защите репутации, сколько я реально получу через год? Если проиграю — сколько я заплачу? И в какой момент мне выгоднее уйти, а в какой — остаться?

Соня поставила кружку и взяла ручку. Она всегда так делала: сначала записывала цифру, потом говорила. Я знала эту привычку еще с того дня, когда она спасла мне жизнь в коридоре скорой, а потом полчаса считала, во сколько обойдется ремонт.

— Смотри, — сказала она, выводя столбик. — Сто восемьдесят тысяч оклад, минус квартира сорок пять, минус кот шесть, минус долг двадцать. Остается примерно сто девять. Это твой живой бюджет. Компенсация при разводе по контракту — двенадцать миллионов. Но это не живые деньги, это разница между активами. Если ты получишь эти деньги, ты сможешь выкупить долю миноритариев и сохранить лабораторию. Если не получишь — не сможешь, и команда Лисина останется без работы. Это не юридика, это арифметика.

Она подчеркнула цифру дважды.

— Теперь второе. Слив в газету — это нарушение пункта о конфиденциальности. По нему ты имеешь право на односторонний развод с сохранением компенсации. Но если ты разведешься завтра, ты потеряешь и патент, и лабораторию. Если останешься — потеряешь репутацию, потому что к утру все решат, что ты продалась за двенадцать миллионов и забыла про свою работу. Это не юридика, это кухня.

Она посмотрела на меня.

— Ты сейчас в каком моменте? Ты хочешь спасти лабораторию или хочешь сохранить лицо?

— Я хочу спасти лабораторию, — сказала я. — Ночевала у его двери, чтобы понять, что именно мне дороже. И поняла: лаборатория дороже. Не он. Лаборатория.

Соня кивнула.

— Тогда не держись за кольцо. Кольцо — это не брак, это аванс. Он дал его, чтобы ты думала, что у вас есть будущее, и не давила на совет траста. Если ты снимешь его сейчас, ты не потеряешь ничего, кроме его хорошего настроения за завтраком. А вот если ты останешься в браке и выторгуешь патент — ты получишь и лабораторию, и свободу. Только не вздумай поверить, что он это делает ради тебя. Он это делает ради того, чтобы его мать не выиграла. Ты для него — рычаг. Пользуйся этим, пока рычаг в твоей руке.

Я молчала. В коридоре кто-то прошел, каблуки стучали по линолеуму, потом стихли. Соня допила чай, собрала крошки от печенья в ладонь и аккуратно ссыпала в пакет.

— И еще, — сказала она у двери. — Кот у меня. Я его закрыла, потому что он сбежал через форточку, когда ты уходила в ЗАГС. Когда вернешься — заходи, я его отдам. И не смей умирать от голода, я проверяю мусор. Бутерброды три дня подряд — это не еда, это наказание.

Я обняла ее у двери, и она пахла лавандой и йодом, как всегда пахнут люди, которые каждый день возвращают чужих мужей и жен домой.

Когда она ушла, я села за стол и открыла чистовик контракта. В пункте 7.2 я подчеркнула слово «публичные». В пункте 9.4 обвела кружком «из своих доходов». В пункте 12.1 поставила вопросительный знак на полях. Потом закрыла папку, достала телефон и набрала сообщение Дарье Уваровой: «Срочно нужна справка по судебной практике по искам о защите деловой репутации против СМИ за последние два года. И отдельно — по медиации как обязательной досудебной процедуре. До утра».

Дарья ответила через минуту: «Вера Андреевна, я уже сплю, но встаю. Кофе?»

Я написала: «Нет. Чай. Липовый, если найдешь». И добавила: «Не звони Илье. Ни под каким предлогом. Если он спросит про справку — скажи, что у тебя болит зуб».

Я отложила телефон и посмотрела на ключ от Патриарших, который лежал в кармане пальто на спинке стула. Он больше не жег. Я знала, что завтра снова поеду к Светлане Палне, и снова буду сидеть в кресле у нотариуса, и снова он будет стоять через два места от меня, молчаливый и правильный, и снова я буду считать его дыхание, чтобы не сорваться. Но сегодня вечером я ехала домой, в Марьину Рощу, к своему коту, к своей кружке, к своему столу, на котором лежал мой контракт — не его, а мой. И впервые за неделю я точно знала, чего он стоит.

— Вера Андреевна, пункт 7.2 касается публичных связей. Частные завтраки под него не попадают.

— Попадают, если от них пахнет на расстоянии трех метров, — ответила я.

Он вышел. Барсуков собрал папку и вышел следом. Нина Павловна убрала чашки. Я осталась одна в кабинете ученого, где пахло бумагой и старым деревом, и ключ от чужой квартиры впервые за день не жег, а просто лежал в кармане, как вещь, которой я пока не пользуюсь, но и выбросить не могу.

Глава 4. Без права на мужа

В пять я уже стояла в торговом зале у Покровки и перебирала упаковки перевязочных материалов. Мне нужны были стерильные салфетки, недорогой хлоргексидин и пара широких бинтов — все то, что фельдшер скорой Соня Дрозд никогда не забывала положить в свою рабочую сумку, но чего не оказалось у меня дома, когда в четверг я обожгла руку о горячую крышку мультиварки. Ожог был пустячный, второй степени, уже подсохший, но волдырь на указательном пальце мешал держать ручку и подписывать документы, а документов сегодня было слишком много.

Аптекарь в белом халате посмотрел на меня поверх очков, молча положил на прилавок пакет с марлей и банку раствора, и я поняла, что вид у меня такой, будто я не спала вторые сутки. Это было почти правдой: после слива в «Коммерсанте» я не спала нормально с четверга. Сегодня пятница, заседание совета траста в два, а до этого — короткий визит к миноритарию Нине Павловне на Чистых прудах. Руку надо привести в порядок до нотариуса.

Я перевязала палец прямо у кассового аппарата, неловко зажав марлю зубами. Получилось криво, бинт сползал, но волдырь был закрыт. Дальше — такси до Чистых прудov, в сумке саквояж с папкой патента П-447/24, чистовик брачного контракта на сорок семь страниц и письмо Барсукова о принудительном выкупе, которое я обещала себе больше не доставать из серой папки без крайней нужды.

Квартира Нины Павловны встретила меня запахом пирожков с капустой и старых книг. Маленькая прихожая, вешалка с одним крючком, на тумбочке стопка районных газет. Нина Павловна, маленькая седая женщина в очках с толстыми стеклами, посмотрела на мою перевязанную руку, потом на саквояж и сказала:

— Без него сегодня, я так поняла?

— Без него, — кивнула я. — Сначала поговорим с вами и с вашими соседями по долям, потом уже с его людьми.

Она провела меня в кухню, где на столе уже стоял чайник и лежала тонкая папка с копиями учредительных документов «БиоТека А». Я положила рядом свой саквояж и вытащила диктофон.

— Запись разговора не против? Мне нужно для протокола.

Нина Павловна махнула рукой, мол, записывай. Я нажала кнопку, продиктовала дату, время, место и фамилии, потом положила перед ней чистый лист и шариковую ручку.

— Нина Павловна, я привезла форму коллективного иска в Арбитражный суд Москвы. Если мы подадим его до тринадцатого декабря, совет траста обязан будет приостановить оферту и пересмотреть условия выкупа. Но для этого нужны ваши подписи и подписи ваших соседей — Ольги Дмитриевны и Зинаиды Петровны. По телефону они мне вчера не ответили.

Она налила мне чаю в тяжелую фаянсовую кружку с отбитой ручкой и села напротив.

— Ольга Дмитриевна мне вчера звонила, — сказала она негромко. — Она боится, Вера. Ее дочь работает в поликлинике на Полянке, и ей намекнули, что если Ольга Дмитриевна подпишет иск, то дочь могут не продлить по контракту. Не прямо так сказали, но она поняла. А Зинаида Петровна вообще молчит, у нее муж после инфаркта.