Невеста по контракту. Без права на мужа

— Двенадцать? — переспросила Кира Львовна. — Это чрезмерно.

— Это адекватно, — ответила я. — Я теряю год медиа-присутствия, репутацию и доступ к клиентам. Двенадцать миллионов — это компенсация за репутационный ущерб, а не алименты. Могу обосновать каждый рубль отдельным приложением.

Илья взял ручку и что-то быстро написал на полях своего экземпляра. У него красивый почерк, мелкий и ровный, как у человека, которого учили писать в английской школе.

— Принимается, — сказал он. — Двенадцать.

— И последнее, — сказала я. — Пункт 11.3. Любая публикация фрагментов этого контракта третьими лицами. Я хочу отдельный абзац: если утечка произошла со стороны семьи Корецких или по их поручению, это основание для одностороннего развода по моему требованию с сохранением полной компенсации.

Кира Львовна выпрямилась.

— Вы намекаете на нас.

— Я страхуюсь, — ответила я. — Не намекаю. Прописываю последствия. Нотариус зафиксирует.

Светлана Пална подняла очки на лоб и посмотрела на Илью. Тот выдержал ее взгляд.

— Включите, — повторил он.

Кира Львовна откинулась на спинку кресла. У нее на шее, чуть ниже жемчужных бус, проступила тонкая красная полоса. Я отвела глаза.

Мы проговорили еще сорок минут. Я спорила за каждый пункт, Илья молча соглашался. Кира Львовна пила воду, задавала уточняющие вопросы и дважды просила нотариуса перечитать формулировки вслух, будто искала ловушку. Ловушки не было. Была только длинная, честная инструкция на случай, если кто-то из нас решит забыть, зачем мы здесь.

К шести вечера у меня в сумке лежал чистовик. Сорок семь страниц. Подпись, печать, дата. Копия для Веры, копия для Ильи, копия в трастовое досье Марка Штерна. Я застегнула сумку и вышла из кабинета.

В коридоре пахло бумагой и старой кожей диванов. Илья догнал меня у двери. Я почувствовала его запах раньше, чем услышала шаги — холодная мята, чуть-чуть табака, дорогой одеколон.

— Вера, — сказал он.

Я обернулась. Он стоял слишком близко, на расстоянии вытянутой руки. Светлые волосы падали ему на лоб. У него бледное лицо человека, который плохо спал.

— Я не давал матери поручений на утечку, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому пункт одиннадцать.3 на вас, а не на мне.

Он не двигался. Я видела, как он сглотнул.

— Завтра Грибоедовский загс, — сказал он. — Десять утра.

— Буду, — ответила я.

Я вышла на улицу и пошла к метро. Мокрый снег бил в лицо, мелкий, как манка. У меня в сумке лежал контракт. Я дошла до перехода и остановилась.

Номер нотариуса я записала в телефон еще утром. Дозвонилась с третьего раза.

— Светлана Павловна, — сказала я. — По пункту одиннадцать.3. Если завтра после регистрации в загсе в прессе появятся выдержки из договора, у меня автоматически возникает право на односторонний развод. Проверьте формулировку. Мне нужно, чтобы там было слово «автоматически», а не «по решению суда».

— Проверю, — ответила нотариус. — Перешлю вам правки.

Я повесила трубку и спустилась в метро. Поезд пах потом, тормозами и чужими наушниками. Я прислонилась к двери вагона и закрыла глаза.

Завтра загс. Послезавтра я везу вещи на Патриаршие. В кармане пальто жжется ключ от чужой квартиры. Я сжала его через ткань.

Ключ я не положила в сумку. Я сжала его в кулаке через перчатку и проехала так две станции, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. На «Маяковской» вагон выдохнул меня в толпу, и я разжала пальцы. На ладони остался красный прямоугольник, тонкий, как чек из аптеки.

Дома меня ждал Гомер. Он сидел на подоконнике и смотрел на мокрый двор с таким выражением, будто лично отвечал за погоду в Марьиной Роще. Я сняла сапоги, повесила пальто и прошла в кухню. На столе лежала записка от Сони: «Булочки в холодильнике, не забудь поесть». Я развернула фольгу. Булочки пахли корицей и ванилью, теплом, у которого есть имя. Я откусила кусок и поняла, что не ела с утра.

Телефон зазвонил. Глеб Тарасов, мой помощник из лаборатории.

— Вера Андреевна, — сказал он голосом человека, который увидел в почте бомбу. — Вы смотрели новости?

— Нет.

— «Коммерсантъ». Ссылка на платный доступ, но я скрин пришлю. Там… там про вас.

Я открыла мессенджер. Скрин был мутный, с водяным знаком, но читался. Заголовок: «Патентный юрист охмурила наследника Корецких ради наследства». Ниже — два абзаца текста и фотография. Не наша с Ильей. Фотография была старая, с какого-то корпоративного приема: Кира Львовна в жемчугах, Илья в темном пиджаке и я, маленькая, в углу кадра, в деловом костюме, с бокалом, который я держала двумя руками.

Я перечитала заголовок трижды. Потом открыла контракт в планшете и нашла пункт одиннадцать.3. «Автоматически», — написала я пальцем по экрану. — «В случае публикации фрагментов настоящего контракта третьими лицами по поручению или при попустительстве стороны А…»

Сторона А — это семья Ильи.

Я позвонила нотариусу. Гудок, второй, третий.

— Светлана Павловна, я вас разбудила?

— Нет, — ответила она сухо. — Я уже видела.

— Формулировка «автоматически» устояла?

— Устояла. Но, Вера Андреевна, я обязана вас предупредить: если вы активируете пункт сейчас, вы получите двенадцать миллионов и потеряете патент. Они не успеют проголосовать за передачу до развода.

— Я понимаю, — сказала я. — Пока не активирую. Я хочу знать, что щит на месте.

Она помолчала.

— Щит на месте, — повторила она. — Утром в загсе будьте спокойны. Ведите себя как невеста.

— Я не невеста.

— Я знаю, — сказала она. — Но камеры не знают.

Я повесила трубку и села на край дивана. Гомер спрыгнул с подоконника и лег рядом, ткнулся головой в колено. Я погладила его по холодному уху.

На экране висела фотография, на которой я была лишней. На экране висел контракт, в котором я была защищена. Где-то между этими двумя картинками жила я.

Я открыла рабочую почту и написала Глебу: «Подготовьте пакет для Марка Штерна. Регистрация по адресу, общие чеки, квитанции ЖКХ. Все, что можно собрать за двадцать четыре часа». Потом открыла второй чат и написала Маргарите Лесниковой: «Завтра заседание совета. Будьте готовы, что начнут давить». Потом — Андрею Лисину, научному руководителю: «Андрей Аркадьевич, прочитайте заголовок в „Коммерсанте". Не отвечайте на звонки до моего сигнала. Я еду в загс».

Он ответил через минуту. Одно слово: «Держись».

Я закрыла ноутбук и пошла собирать вещи. Не для Патриарших. Для лаборатории. Завтра после загса я не поеду на чужую кухню пить шампанское. Я поеду к себе, в Марьину Рощу, переоденусь и сяду писать коллективный иск миноритариев. У меня шестьдесят дней с момента публикации оферты. Прошло семь.

Гомер смотрел, как я складываю в саквояж папки с патентом П-447/24. Я положила сверху блокнот с закладками, которые пахли кофе и старой бумагой.

В кармане пальто ждала связка ключей: мой, от лаборатории и тот, чужой, от квартиры на Патриарших. Я сжала все три и выключила свет.

Утро началось с того, что Гомер сел мне на грудь. Он умеет выбирать момент — ровно тогда, когда будильник уже прозвенел, но вставать еще рано. Шерсть у него пахла дождем, который ночью стучал в окно, и чуть-чуть валерьянкой, которой я капала ему на лоток, чтобы он не нервничал из-за моего отсутствия.

Я сняла его, сунула ноги в тапки и пошла в ванную. Зеркало ответило честно: синяки под глазами, сухие губы, узел волос, который я завязала в полусне. Я умылась холодной водой, потом теплой, потом снова холодной. Кожа порозовела. Синяки не ушли.

К девяти у меня в сумочке лежали паспорт, копия контракта и блокнот с закладками. Я надела серое платье, то самое, которое купила еще до всего, на распродаже в ЦУМе: простое, закрытое, без кружева. Ничего невеста. Я посмотрела на себя в зеркало и поправила воротник.

Телефон загудел. Сообщение от Ильи: «Машина будет в девять тридцать у подъезда. Если хочешь, поедем вместе».

Я не хотела. Я хотела метро, толпу и анонимность. Но метро в это время возило школьников и пенсионеров, а в загсе меня уже ждали камеры. Не «Коммерсанта», хуже — федеральный канал, который Кира Львовна кормила инсайдами двадцать лет.

Я ответила: «Буду у подъезда в девять двадцать восемь».

На лестнице пахло сыростью и подгоревшей кашей от соседей сверху. Соня Дрозд выглянула из-за двери с полотенцем на плече, посмотрела на меня и покачала головой.

— Невеста, — сказала она с тяжелой улыбкой, — в сером.

— Это не свадьба, Сонь.

— Я знаю, — сказала она. — Я видела заголовок. Возьми бутерброд.

Она сунула мне в руку сверток с сыром и маслом, пахнущий ее кухней — теплом, в котором растят детей. Я спрятала его в сумку и вышла.

Машина стояла у подъезда — черная, длинная, с водителем, который смотрел сквозь меня. Илья сидел сзади. Он был в темном пальто, с бледным лицом и синими тенями под глазами, которые я узнала: он тоже не спал. Он подвинулся, освобождая мне место.

Я села. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая двор, сырость и запах подгоревшей каши.

— Ты ела? — спросил он.

Я молча достала бутерброд, развернула фольгу и откусила. Он смотрел на мои руки, и я поймала его взгляд. В нем не было насмешки. В нем была усталость, которую он не умел спрятать.

— Спасибо, — сказал он, кивнув на бутерброд. — За то, что согласилась.

— Я не согласилась ради тебя, — ответила я, прожевав. — Я согласилась ради лаборатории.

Он кивнул. Я видела, как он сглотнул и отвернулся к окну. За стеклом мелькала Москва: мокрые крыши, красные автобусы, люди в черных зонтах.

Я доела бутерброд, вытерла пальцы салфеткой и открыла блокнот. Я не собиралась ехать в загс как невеста. Я ехала туда как юрист, который подписывает акт приема-передачи.

У Грибоедовского загса было тесно. Камеры стояли за ограждением, фонари, люди в костюмах, которые продавливали кордоны. Я вышла из машины, и холод ударил по коленям.

Илья обошел машину и подал мне руку. Я посмотрела на нее. Костяшки белые, пальцы длинные, кольца нет. Я взяла его под локоть, а не за руку, и почувствовала, как он напрягся.

Мы шли по красной дорожке. Я не смотрела в камеры, я смотрела под ноги. На ступеньках загса стояла женщина с микрофоном, я узнала ее — ведущая федерального канала, которую я видела в новостях о корпоративных разводах.

— Илья Аркадьевич! — крикнула она. — Как вы прокомментируете слухи о браке по расчету?

Илья остановился. Я почувствовала, как его рука дрогнула под моей ладонью.

— Никаких комментариев, — ответил он ровно. — Мы подаем заявление в установленном порядке. Все вопросы — к пресс-службе.

Женщина перевела микрофон на меня.

— Вера Андреевна, вы согласны, что это брак по расчету?

Я подняла глаза. Камера смотрела на меня черным глазом объектива. Я стояла на ступеньках Грибоедовского загса в сером платье, без фаты, без кольца, с саквояжем, в котором лежали папки с патентом.

— Я патентный юрист, — сказала я. — Я комментирую только документы. Удачи вам.

Я вошла в дверь. Илья за мной. Внутри пахло линолеумом и теплом, как в школьном коридоре. Женщина в окне приема посмотрела на нас и впервые за день улыбнулась.

— Корецкие, Астахова, — сказала я и положила паспорт на стойку.

Через двадцать минут мы вышли. В паспорте стоял штамп. В сумочке лежало свидетельство. На улице было холодно и пусто: камеры ждали другой пары, более фотогеничной.

Илья стоял рядом и молчал. Я видела, как он смотрит на мою руку, где под перчаткой проступал красный прямоугольник от вчерашнего ключа.

— Куда тебя везти? — спросил он.

— В Марьину Рощу, — сказала я. — Мне нужно работать.

Он кивнул и открыл дверь машины. Я села, не поблагодарив. У меня не было слов благодарности для человека, который только что помог мне подписать акт о капитуляции.

В машине я открыла блокнот и начала писать первый пункт коллективного иска. За окном мелькала Москва. Илья молчал. Машина везла меня обратно, в мою жизнь, где я была не женой, а юристом.

Сорок дней с момента публикации оферты. Прошло семь.

Гомер смотрел, как я складывала в саквояж папки с патентом П-447/24. Я положила сверху блокнот с закладками, которые пахли кофе и старой бумагой. Я сжала все три и выключила свет.

Такси остановилось у Грибоедовского загса без десяти одиннадцать. Водитель крякнул, увидев камеры за ограждением, и заглушил мотор.

— Может, к другой двери, девушка?

— К этой, — сказала я и вышла.

Холод ударил по коленям. Красная дорожка вела к ступенькам, на которых стояла женщина с микрофоном федерального канала. Я узнала ее — ту самую, которую Кира Львовна кормила инсайдами двадцать лет. Я поправила воротник серого платья, подняла саквояж и пошла к двери.

— Вера Андреевна, — окликнула она. — Вы подаете заявление сегодня?

— Я подаю заявление в установленном порядке, — ответила я, не оборачиваясь. — Все вопросы к пресс-службе.

Внутри пахло линолеумом и теплом, как в школьном коридоре. Женщина в окне приема посмотрела на меня поверх очков.

— Астахова, — сказала я и положила паспорт на стойку.

— Одни?

— Жду второго заявителя.

Илья вошел через три минуты. Он положил свой паспорт рядом с моим и отступил на полшага, чтобы не нависать. Я оценила эту точность.

— Корецкий Илья Аркадьевич, — сказала женщина в окне. — Примите мои поздравления.

— Спасибо, — ответил он ровно.

Через двадцать минут мы вышли. В паспорте стоял штамп, в сумочке лежало свидетельство о регистрации. Я посмотрела на дату: ровно год назад в этой же комнате я подавала документы на развод с человеком, который считал мою работу хобби. Сегодня я снова стояла под той же люстрой, но уже не как жертва, а как юрист, подписавший новый контракт.

На улице было холодно и пусто: камеры ждали другой пары, более фотогеничной. Илья стоял рядом и молчал.

— Куда тебя везти? — спросил он.

В машине я открыла блокнот и начала писать первый пункт коллективного иска миноритариев против «Кор-Виты». За окном мелькала Москва. Илья молчал. Машина везла меня обратно, в мою жизнь, где я была не женой, а юристом.

Телефон загудел. Сообщение от Дарьи Уваровой: «Вера Андреевна, на «РБК» вышла заметка со ссылкой на инсайд. Цитируют пункт о компенсации. Что делаем?»

Я переслала сообщение Илье. Он прочитал, и его скулы сжались.

— Это мать, — сказал он тихо. — Она обещала подождать неделю.

— Твоя мать, — поправила я, — обещала тебе. Мне она ничего не обещала.

Он не ответил. Я набрала Дарье: «Готовь запрос в редакцию об источнике цитаты. Параллельно проверь, не подписала ли Кира Львовна отказ от претензий по пункту 7.2 контракта. Если подписала — это нарушение, и у нас есть основание для одностороннего отказа».

Я убрала телефон и посмотрела в окно. На остановке у метро «Марьина Роща» курил усталый программист из лаборатории, в грязной куртке, с пакетом из «Ашана». Он узнал мою машину, присвистнул и показал мне большой палец. Я кивнула ему и вышла, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь.

У подъезда пахло сыростью и подгоревшей кашей от соседей сверху.

— Видела заголовок, — сказала она. — Возьми бутерброд.

Она сунула мне в руку сверток с сыром и маслом, пахнущий ее кухней, тем теплом, в котором растят детей. Я спрятала его в сумку и поднялась к себе.

Гомер встретил меня у двери и посмотрел с укором. Я сняла пальто, повесила его на крючок и достала из кармана связку ключей. Три штуки. Мой, от лаборатории и чужой, от квартиры на Патриарших, который ждал меня в отдельном кармане как напоминание о том, что у этой сделки есть цена.

Я села за стол, открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «План А. Нотариус Светлана Пална. Брачный контракт. Только после нее».

Телефон снова загудел. Илья: «Я еду к нотариусу. Буду через час. Ты нужна».

Я посмотрела на саквояж с папками, на ключи в кармане, на кота, который уже прыгнул мне на колени и требовал внимания. Потом написала: «Буду. Но сначала работа. И никаких подписей без Светланы Палны».

Я переоделась в домашнее, налила Гомеру свежей воды и вернулась к столу. Блокнот лежал открытый, ручка зажата в кулаке, но строчка не шла. Мешало сообщение от Ильи — короткое, как щелчок замка. «Ты нужна». Я представила, как он это печатал в машине, одной рукой, глядя на мокрый перекресток, и разозлилась на себя за то, что вообще представила.

Телефон загудел снова. Номер Светланы Палны. Я выпрямилась.

— Вера Андреевна, — голос нотариуса был ровный, с той сухой аккуратностью, за которую ей платят, — мне позвонили из приемной Корецкого-старшего. Спрашивали, готова ли я принять двух заявителей сегодня после четырех. Я сказала, что работаю только по записи. Но вас, кажется, предупредили заранее.

Я сжала переносицу.

— Светлана Пална, меня никто не предупреждал. Кто именно звонил?

— Секретарь Льва Аркадьевича. Очень вежливая женщина. Сказала, что отец жениха хочет лично присутствовать при подписании брачного контракта. Это необычно, Вера Андреевна. Отец не сторона договора.

— Значит, он хочет быть свидетелем, — сказала я медленно. — Спасибо. Я буду после четырех. Одна.

— Как скажете. Возьмите паспорт и выписку из ЕГРН на лабораторное оборудование, если хотите обсудить режим совместного имущества. Хотя я бы не советовала.

— Я тоже не советую, — ответила я и повесила трубку.

Лев Аркадьевич. Тот самый девять процентов и право вето, о которых упоминал Марк Штерн. Он в Петербурге, разведен с Кирой Львовной, живет тихо. И вдруг — приемная, звонок, желание присутствовать. Я открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «Лев А. Что ему нужно?» Рядом поставила второй вопрос: «Почему именно сегодня?» Третий написала красной ручкой, которую обычно использую для сроков: «Кто слил дату регистрации?»

Гомер вспрыгнул на стол и сел на папку с патентом. Я сняла его, почесала за ухом и достала из ящика тонкую папку с копией учредительного договора лаборатории. Восемнадцать процентов у миноритариев, три фамилии, три подписи, которые мне предстояло собрать за пятьдесят шесть дней. Я открыла список телефонов и набрала первый номер. Гудки шли долго. Потом сняли.

— Нина Павловна, это Астахова, патентный юрист «БиоТека». Видела новости. Не верьте ничему, что пишут. Мне нужно пятнадцать минут вашего времени на этой неделе.

Тишина. Потом тихий голос, похожий на сухую бумагу:

— Вера Андреевна, дорогая, у меня давление. Муж тоже плачет после этих заголовков. Мы люди маленькие, нам страшно.

— Нина Павловна, страшно будет, если вы не подпишете коллективное обращение до тринадцатого декабря. Тогда совет «Кор-Виты» выкупит ваши доли по номиналу и оставит вас без патента и без лаборатории. Я приеду сама. Привезу документы и чай.

— Привозите, — сказала она. — Только не с Корецким. Мне не нужно видеть этих людей у себя на кухне.

Я записала в блокноте: «Нина П. Среда, 16:00. Без Ильи. Чай, документы, копия оферты с разбором каждого пункта». Рядом поставила галочку и обвела ее дважды. Это был первый пункт коллективного иска, собранный руками, не словами.

За стеной у Сони Дрозд зашумела стиральная машина. Я посмотрела на часы: без четверти четыре. До нотариуса сорок минут на метро и пятнадцать пешком через Патриаршие. Я могла бы заехать домой к Илье, забрать его копию паспорта, которую он забыл у меня на тумбочке после того, как мы подписывали предварительные условия. Могла бы, но не поеду. Пусть сам везет. Это его контракт, его свадьба, его мать сливает заголовки. А у меня — лаборатория, три подписи и телефон старушки, которая плачет из-за чужого пера.

Я закрыла блокнот, сунула его в саквояж поверх папок и положила сверху чистый лист. На нем написала крупно, печатными буквами, как пишут на конвертах в канцелярии:

«СВЕТЛАНА ПАЛНА. 16:00. БРАЧНЫЙ КОНТРАКТ. УСЛОВИЯ: ОТДЕЛЬНЫЕ СПАЛЬНИ, РАЗДЕЛЬНЫЕ СЧЕТА, ЗАПРЕТ ВЛИЯНИЯ НА ЛАБОРАТОРИЮ, 12 МЛН КОМПЕНСАЦИИ, ШТРАФ ЗА ПУБЛИЧНЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ ТРЕТЬИХ ЛИЦ».

Лист лег в саквояж как второй паспорт. Гомер проводил меня до порога и сел в коридоре, глядя, как я завязываю шнурки. Я наклонилась, потерлась щекой о его макушку и вышла.

У подъезда пахло все той же подгоревшей кашей. Соня Дрозд снова выглянула, но на этот раз молча протянула мне термос. Я кивнула, засунула его в сумку и пошла к метро. На улице было уже темно, мокрый снег сменился дождем, и фонари отражались в лужах как длинные желтые ключи. Один из них я мысленно уже подобрала к двери нотариуса.

В вагоне я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как саквояж давит на плечо. В нем лежал контракт, который я еще не написала, и телефон Нины Павловны, по которому мне еще предстояло позвонить дважды. И где-то между Марьиной Рощей и Патриаршими, в тонком кармане пальто, ждал чужой ключ от кухни, на которой мне, может быть, сегодня впервые разрешат поставить свою турку.

Он не ответил. Я знала, что он не ответит, потому что впервые в жизни я сказала ему «нет» так, что это прозвучало как «да» — но только на моих условиях.

Я подвинула блокнот к лампе и начала писать второй пункт коллективного иска. Гомер мурлыкал. За окном таял мокрый снег. Где-то на Патриарших ждал чужой ключ от кухни, где мне еще предстояло научиться варить кофе на двоих. Но сначала — работа, контракт и нотариус.

И это было почти как свобода.

Глава 3. Брак на шесть месяцев

В подъезде пахло сыростью и чужим табаком. Я пересчитывала ступеньки, чтобы не думать о заголовке в «Коммерсанте», и остановилась на шестой, потому что в кармане пальто снова обжег ключ от квартиры Ильи на Патриарших. Лифт не работал с утра, и Соня Дрозд, соседка-фельдшер, оставила на коврике записку: «Вера, у тебя кот опять сбежал. Я его закрыла у себя, иди забирай, и я тебе чай налью, а не эта твоя работа».

Я не стала подниматься к Соне. У меня был час до нотариуса Светланы Палны на Покровке, и я хотела успеть перепроверить чистовик контракта на сорок семь страниц. Каждая запятая в этом документе теперь стоила мне репутации.

В квартире было тихо, пахло кофе и бумагой. Гомер сидел в коридоре у миски и смотрел так, будто я вернулась не из ЗАГСа, а из другой страны. Я сняла пальто, повесила на крючок и положила ключ от Патриарших в жестяную коробочку из-под леденцов, где лежали запасные ключи от лаборатории и от гаража тети в Серпухове. Среди чужих вещей мой ключ перестал жечь.

Саквояж я поставила на стол в кухне и выложила: серую папку с логотипом «Кор-Виты», доверенность от Льва Аркадьевича Свешникова, диктофонную запись об отказе миноритариев от добровольной продажи долей, копию письма 2019 года Льва Аркадьевича Свешникова с правом вето на развод его сына. Патент П-447/24 лег последним, как всегда. Я разложила документы по левому краю стола, чтобы центр оставался свободным для работы.

Я открыла чистовик контракта и стала считать пункты, которые мы вчера продавили у нотариуса. Пункт 4.2 — отдельные спальни в обеих квартирах, раздельные счета, запрет влиять на мою работу в лаборатории. Пункт 6.1 — двенадцать миллионов компенсации фиксированной суммой при разводе по моей инициативе. Пункт 11.3 — односторонний развод с сохранением компенсации при утечке со стороны семьи Корецких со словом «автоматически». Я проверила каждое слово пальцем, как проверяют шов на ткани.

Телефон завибрировал. Сообщение от Дарьи Уваровой: «Вера Андреевна, проверила редакцию «Коммерсанта». Цитату пункта о компенсации слила «Кор-Вита Пресс», подпись — Лидия Корецкая. Источник в РБК подтвердил инсайд, но имени не назвал. Я подготовила проект претензии в «Кор-Вита Пресс», жду вашего «да», чтобы отправить сегодня».

Я набрала: «Подожди. Отправляй только после того, как я переговорю с Светланой Палной. Это нарушение пункта 11.3, но не наш первый ход. Наш первый ход — коллективный иск миноритариев до тринадцатого декабря. Потом — претензия».

Я имела право развестись завтра утром, получить двенадцать миллионов и уйти. Но если я уйду, совет директоров «Кор-Виты» проголосует за передачу патента П-447/24 конкурентам, и лаборатория Свешникова останется без лицензии в ЕАПВ, у которой срок регистрации истекает двадцать восьмого декабря. Это конец испытаний, конец зарплат для Маргариты Лесниковой и ее команды, конец всего, что Лев Аркадьевич собирал двадцать лет.

Я положила телефон экраном вниз и стала перечитывать пункт 4.2. Отдельные спальни в обеих квартирах. Я буду жить у себя в Марьиной Роще, кот будет мой, ключ от чужой квартиры я сдам Марку Штерну как доказательство того, что у меня есть право туда входить, а фактически останусь дома. Этот пункт — моя крепость.

В дверь позвонили. Я открыла. На площадке стоял курьер «Кор-Виты» в серой куртке с логотипом и протягивал мне плоский пакет. «Для Веры Астаховой, лично в руки». Я расписалась. В пакете лежала бархатная коробочка, а в ней тонкое кольцо с маленьким темным камнем и записка почерком Лидии Корецкой: «Дорогая, теперь ты часть семьи. Носи, не снимая, на людях. Илья выбрал не тебя, но я даю тебе шанс стать приличной».