Желтые цветы или У хороших парней счастливой любви не бывает

Однако, в настоящий момент эта "мышка" была весьма воинственно настроена. Встретилась со мной взглядом и решительно зашагала навстречу. Мне не оставалось ничего другого, как изобразить приветливую улыбку.

- Привет, Ник.

- Привет, Дэн, - отозвалась Вероника. Легким кивком указала на цветы у меня в руке. - Стасю встречаешь?

Настя не слишком любила, когда ее называли Стасей. А если точнее, терпеть не могла. Но Ника явно сделала это намеренно.

- Настю, - подтвердил я и увидел на лице Вероники весьма кислую улыбку.

- Не жди, она уже ушла. Точнее, уехала.

У меня, разумеется, екнуло сердце. И возникло ощущение, будто мне в грудь сунули ледышку. Прямиком в сердечную мышцу.

- То есть?

А Ника неожиданно взяла меня за локоть.

- Пора тебе кое-что узнать, Дэн. Но тут разговаривать неудобно, - обвела выразительным взглядом пространство, наполненное студенческим народом, - Пойдем в кофейню? Тут недалеко.

- Погоди, ты о чем? - я нахмурился, хотя сердце уже начинало ныть, предвидя нечто отвратительное, что мне определенно собиралась сообщить Настина однокурсница.

Подругой ее уже вряд ли язык повернулся бы назвать. Мой язык, во всяком случае.

Позже я думал, что легко мог отказаться от предложения Вероники и продолжать пребывать в блаженном неведении,однако, какой смысл? Рано или поздно неприглядная правда все равно бы всплыла, как всплывают утопленники. Рано или поздно я бы все равно убедился, что порочность деток из привилегированной гимназии не могла не коснуться и Настеньки.

Хотя она, конечно, не была испорчена окончательно. Просто смотрела на некоторые вещи проще, чем принято в обывательской среде. В среде элитной многие, казалось бы непозволительные, вещи считаются нормой...

* * *

Глава 3

1.

...Воспоминания тоже должны приходить постепенно. Если они обрушиваются скопом, так и спятить недолго. Посему повествование мое не стремительно летит, а динамично движется.

Это особенная динамика.

...Итак, я согласился на разговор с Настиной однокурсницей Вероникой, хоть и предвидел, что разговор этот приятным определенно не будет. А если начистоту, он будет гнусным.

И я не ошибся.

...Думаю, Ника отлично сознавала, что совершает подлость. Что ее к этому подвигло - зависть к более яркой, более сексуальной подруге? Досада? Или, может, она действительно была ко мне неравнодушна и хотела добиться моей благосклонности, опорочив Настеньку? Последнее предположение совсем глупо, однако, как известно, чужая душа - потемки.

Вероника не сразу приступила к разговору, да и я ее не торопил, прекрасно понимая уже в тот момент - ничего хорошего не услышу. В кофейне мы взяли по чашке кофе - я традиционный эспрессо, Вероника не менее традиционный капуччино, вдобавок, пирожное. Расплачивался я, накануне получил заработанное в фирме по починке компов, где числился внештатным сотрудником, да и отчим подкинул с барского плеча за мою активную помощь бабуле - его матери, - на осеннем огороде. Кстати, ба я помогал бескорыстно, как родной, нет, даже больше - с родной бабкой со стороны матери у нас были прохладные отношения.

Однако, меня снова уводит в сторону. Отчаянно не хочется вспоминать тот разговор.

- Начинай, - я прервал неловкую паузу, возникшую между мной и Вероникой, - Куда Настя уехала?

Ника слегка покраснела, на секунду отвела глаза. Но потом, видимо, собралась с силами и посмотрела на меня прямо.

- Ну, я не знаю, куда именно она уехала... Они уехали, - подчеркнула местоимение, - Куда ОНИ вообще ездят по пятницам.

Меня, разумеется, бросило в жар.

- В смысле - они?

Ника опять опустила взгляд.

- Ну, Стась... Настасья и ее... папик. Спонсор. Знаешь, некоторые девушки не видят ничего зазорного в том, чтобы завести себе... спонсора. Покровителя.

Я натурально ощутил удушье. Первой защитной реакцией мозга была - ложь, клевета, наговор. Наглый поклеп.

Но память тут же услужливо подсунула назойливого мажора, невзрачного юношу в брендовых шмотках, на новейшей машине премиум-класса, с личным водителем... Юношу, подъезжавшего к университетскому корпусу с целью встретиться с Настей, вручить ей изысканные розы... предложить... Что такой тип мог предложить девушке? Само собой, приятное времяпрепровождение где-нибудь в пафосном кабаке или того хлеще - на яхте или вилле...

- Ты с ума сошла? - сорвалось у меня с языка еще до того, как я осознал, что не следует так говорить с девушкой. Вполне достойной девушкой, не замеченной ни в чем порочащем, дочерью медиков, скромницей и отличницей.

Ника густо покраснела.

- Я честно не хотела тебе ничего говорить, Денис, просто... просто не могу уже видеть, как ты... ты же ничего не замечаешь! - выпалила Вероника с подозрительным блеском в глазах - неужто готова была разреветься? - Все всё видят, только ты не замечаешь! Да она ведет себя как... как...

"Как ...ха", - вот что собиралась, но так и не решилась выпалить Настина однокурсница и в прошлом - подруга.

Впрочем, в озвучке отдельные слова и не нуждаются.

Новый имидж, дорогие шмотки, салонные прически, профессиональный макияж... и регулярные отлучки. То в библиотеку, то зачем-то в поликлинику, то в дорогой салон... то на др к подруге, то к той же подруге на девичник... При этом меня с "подругой" знакомить не торопились.

А я все проглатывал. На все закрывал глаза. И в Насте был уверен абсолютно.

Ни в ком я не был так уверен, как в своей девушке. Ни до, ни после.

Настя преподала мне хороший урок. Да что там? Пожалуй, главный урок в моей жизни.

...Подумали, на этом все и закончилось? Ушла первая любовь, утекла сквозь пальцы, как родниковая вода?

Как бы не так. Кто действительно любил, согласится - в одночасье любовь из сердца не выкорчуешь.

Да и что случилось? Ну, рассказали мне о Настеньке гадость, что с того? Некрасивая подружка позавидовала красивой, делов-то. Плюнуть и забыть. Это клевета, ложь и клевета, больше ничего.

Настенька НЕ ТАКАЯ.

Само собой, такие мысли вертелись у меня в голове, когда я ехал к Насте домой. Уже без астр, разумеется. Самое смешное, я даже не мог вспомнить, где оставил свой букет - у ограды сквера, в кафе, или даже отдал его Веронике? Так и не вспомнил.

Зато хорошо помню, как стоял перед Настей в ее комнате, как распахнув дверцы ее платяного шкафа, яростно стал вышвыривать оттуда ее платья, блузки, брючные костюмы, даже полушубок из натурального меха, которого раньше у Настеньки определенно не было. Как то ли хрипел, то ли рычал подобно персонажу самой низкопробной мыльной оперы: "Вот это - откуда? А это? А вот это на какие шиши?"

Врать не стану - перед приходом к Насте я выпил. Прилично так выпил в первом попашемся бистро, что было для меня совершенно нехарактерно. В нашей семье вообще не было алкоголиков, отчим если и употреблял, то совсем немного, на праздничных застольях. А мы с другом Коробейниковым если и собирались прибухнуть, то пили исключительно пиво и то не более пары банок "на рыло".

В общем, повел я себя по-свински, а Настя лишь молча наблюдала за моей истерикой. Наконец, я дошел до того, что попытался схватить ее за плечи с намерением хорошенько встряхнуть, но тут ее Лорд, дог угольно-черного окраса, до этого лишь приглушенно рычавший, бросился на защиту своей хозяйки и, если б не Настино: "Назад, мальчик! Отрыщ!", думаю, мне пришлось бы очень несладко.

Лишь в это мгновение я мало-помалу начал приходить в себя. Увидел бледную Настю, слишком бледную, даже губы ее посерели, а глаза, напротив, почернели, увидел, какой устроил бардак в ее комнате, увидел грозные клыки Лорда, удерживаемого Настей за ошейник и, наконец, услышал ее негромкое:

- Ты не в себе, Дэнни. Поезжай домой и проспись. Завтра поговорим.

Но завтра мы не поговорили. И послезавтра - тоже. В тот день, когда Ника решила открыть мне глаза на то, что, по совести, было знать необязательно, и когда я ворвался, фактически невменяемый, к Насте, и устроил безобразную разборку, Настин отец снова угодил в больницу. Прямиком с места работы - университетской кафедры. С повторным инфарктом.

Сразу - в реанимацию.

И вновь я услышал Настин голос по телефону лишь спустя неделю. Срывающийся, рыдающий голос.

Ей не нужно было проговаривать, что произошло, я сразу все понял.

Ее отца не стало.

Настя осталась одна.

* * *

2.

Я сказал - Настя осталась одна? Черта с два.

Она осталась СО МНОЙ.

Ибо, в том состоянии, в каком я ее застал, получив страшное известие и немедленно к ней приехав, Настя не могла ничего. Ни действовать, ни даже толком говорить. Организацией ритуального мероприятия занялся я, не без помощи своего отчима, потом, разумеется, подключились коллеги профессора Воронцова... Всё это время Настя находилась в глубоком трансе.

Отец был ее единственным близким человеком. Единственным человеком, кому она безоговорочно доверяла и кого бесконечно любила. Стоит ли удивляться ее реакции на его кончину? Со смертью отца умерла и часть ее души.

Возможно, лучшая часть.

...А о гнусном поклепе Ники я фактически забыл. Только все же не до конца. Посему появление на похоронах профессора некоего господина лет сорока пяти, по всему - господина состоятельного, явившегося в сопровождении джипа с охраной, меня не могло не насторожить.

Господин непринужденно подошел к Насте, этак по отечески приобнял за плечи, произнес "Держись, девочка" таким тоном, каким обычно с посторонними не говорят. Потом перевел взгляд на меня - я не отходил от Настеньки ни на шаг.

- Вы, вероятно, Денис, ее парень?

Я молча кивнул, недоумевая, откуда этот тип, явно, из тех, кого называют "хозяевами жизни", может знать мое имя, а тот легонько хлопнув меня по плечу, протянул плотный конверт, из тех, в какие обычно вкладывают хрустящие зеленые бумажки, со словами:

- Это вам на первое время. Береги свою... Настеньку, - при этих словах что-то полыхнуло в его желто-зеленых глазах и будто тень набежала на худощавое немолодое лицо, а у меня странно екнуло под ложечкой.

Господин кивнул и отошел к своей машине, я же не удержался от того, чтобы не толкнуть Настю локтем.

- Кто это?

Та перевела на меня тусклый, заторможенный взгляд. Перед церемонией похорон я дал ей выпить двойную дозу транквилизаторов - таблетки достал отчим -, и Настя пребывала в слегка сомнамбулическом состоянии.

- Кто? - переспросила рассеянно.

Я взял у нее из рук сумочку и, открыв, положил туда конверт с баксами. Закрыв сумку, решил придержать ее у себя - в состоянии полутранса Настя могла запросто оставить сумку в самом неожиданном месте, а потом не вспомнить, где.

- Тот господин. Папик, - вырвалось у меня непроизвольно, за секунду до того, как я сам осознал смысл сказанного.

- Горицкий, - равнодушно ответила Настя, глядя невидящим взором куда-то в пространство. У меня сжалось сердце и самому захотелось плакать.

- Горицкий, - повторила Настя деревянным голосом, - Отец того самого... мажора, - по бледным губам скользнула горькая улыбка, - К кому ты меня ревновал. Совершенно необоснованно, - и добавила, на сей раз посмотрев на меня вполне осмысленно, - Я с ним не спала. Я спала... НЕ С НИМ.

У меня перехватило дыхание. И внезапно все стало ясно. Ясно, как бывает прозрачным ноябрьским днем, солнечным и пронзительно холодным.

Ника мне не солгала. За Настей действительно заезжал некий господин. Господин, чей сын безуспешно ухлестывал за профессорской дочерью и кому она однозначено дала от ворот поворот.

Неказистому сыну было отказано в том, что впоследствии получил его отец - импозантный, ухоженный мужчина с благородной сединой на висках и тонким, жестким, но по-своему красивым лицом и хищными желто-зелеными глазами. Господин, отлично знающий, что за все хорошее в этой жизни надо платить.

И СПОСОБНЫЙ заплатить.

* * *

3.

Впрочем, ни в тот страшный день, ни в последующие я не заводил с Настей разговоров на эту тему. Ни на эту, ни на какую другую. Я боялся одного - что она захочет шагнуть в бездну следом за отцом, и посему старался ни на минуту не оставлять ее одну. Вдобавок, мне пришлось полностью вести хозяйство - не напоминай я Насте периодически, что нужно есть, она бы и не ела. Так и лежала бы, свернувшись в позе эмбриона на отцовском диване, в отцовском кабинете, рассеянно поглаживая верного Лорда, и медленно угасала.

* * *

Глава 4

1.

Замечали, что золотые шары особенно ярко цветут в пасмурные дни? Точнее, выглядят особенно яркими. Что осенние цветы вообще имеют более насыщенные краски, едва ли не кричащие, особенно если их сравнивать со скромными весенними пролесками, подснежниками, мать-и-мачехой и прочими первоцветами? Будто природа напоследок спешит побаловать своей обреченной красотой, перед наступлением холодов, серых, промозглых дней... перед приходом беспощадной зимы.

Настенька ненавидела зимы. И осень тоже не любила, разве что в самом начале, в период "бабьего лета". Никакого очарования в опадающей листве она не находила. Как не видела ничего хорошего в затяжных осенних дождях.

Есть личности, кокетливо заявляющие, что любят дождь. Что, дескать, солнечную погоду предпочитают люди примитивные, они же, натуры утонченные, видят особую прелесть в серых и мокрых днях.

Настя такой не была. Она всегда любила солнце. Солнце, которое в наших краях появлялось не так, чтобы уж совсем редко, но и постоянно, увы, не гостило.

...Я поймал себя на том, что рассказываю о Насте в прошедшем времени. А ведь на самом деле она жива-здорова, она ЕСТЬ, только уже не со мной. Не рядом. Не здесь.

В конце концов, она все-таки ушла. Как это и предрекали - и мой друг, и моя бабуля... и сплетники, любители перемыть кости у человека за спиной.

Но вообще-то, для меня было не важно, кто что болтает. Особенно, "низкие люди", по выражению Настеньки. И в этом я был с ней совершенно согласен.

* * *

2.

...В первые дни после ухода отца Настя находилась в глубокой депрессии. И я, естественно, не мог ее бросить в таком состоянии, на время отодвинув все гнусные подозрения и догадки о ее неверности. В конце концов, Настя мне в верности и не клялась. И ничего не обещала. И помощи не просила, по большому счету.

Я помогал ей добровольно. И был рядом просто потому, что понимал - без меня ей с навалившимся горем не справиться.

Отчасти это действительно было так. Но лишь поначалу.

Постепенно Настя все-таки начала приходить в себя.

Во всяком случае, покинула отцовский диван и вспомнила, что нужно продолжать учебу. Так мне и сказала, собираясь в университет - отец бы категорически не одобрил, если она бросит бакалавриат за полгода до его окончания и не поступит в магистратуру. А в перспективе - и в аспирантуру. Хотя бы ради его памяти она обязана взять себя в руки.

Я согласился. Настя рассуждала трезво. Хоть окончательно прежней она не стала, но это ее новое состояние тоже имело свои плюсы - теперь Настенька предпочитала приглушенные тона в одежде, закрытые свитера, длинные юбки и обувь на низком каблуке. Хуже ее такой прикид не делал - я уже говорил, что у Насти была отличная фигура и высокий, для девушки, рост. Она просто давала понять, что не желает выглядеть легкомысленной. Так же обстояли дела и с косметикой, которой Настя практически перестала пользоваться. И свои пышные волосы она неизменно забирала в хвост или пучок, зачесывая максимально гладко.

В моих глазах она по-прежнему оставалась красавицей. Да она и была ею. Просто более строгой. Более недоступной.

Вот только улыбалась гораздо реже. И, если улыбалась, это была отнюдь не та искрящаяся, озорная улыбка, как раньше. А ее смеха я не слышал вообще.

Но уговаривал себя - Насте нужно оправиться после огромной потери. В конце концов, многие ли в двадцать лет лишаются обоих родителей, оставаясь круглыми сиротами? Конечно, остается родня по материнской и отцовской линии, но, опять же, так бывает не всегда. По словам Насти, раньше с ними жила старенькая бабушка, но ее не стало, когда Настеньке исполнилось двенадцать лет. А с родней ее матери отец не общался. Те особенно и не настаивали, проживая где-то в глубинке и давая о себе знать разве что редкими телефонными звонками.

Правда, на похороны Настиного отца нагрянула Настина тетка, суетливая, шумная и не в меру активная особа, весьма бесцеремонная. Пыталась насесть на племянницу - как та, дескать, останется совсем одна в трехкомнатной квартире, в ее-то юном возрасте, когда кругом столько жуликов, мошенников и прохиднеев, только и точущих зубы на жилье в центре, да еще в "сталинке"? Я все слышал, поскольку от Насти не отходил. Та выслушала тетку безучастно и молча, а вот я не выдержал. Довольно резко ответил этой особе, что Настенька, во-первых, не одна, что с ней рядом я, а во-вторых, она давно не ребенок и сама способна распорядиться своей жизнью. Тетка презрительно фыркнула, ответив в духе - ты, что ли, молокосос, за Настю все решаешь, и мне пришлось едва ли не в буквальном смысле вытолкать ее за дверь. В тот момент очень кстати рядом "случился" мой отчим, который доступно и лаконично объяснил родственнице из глубинки, что если кто-то и нацелился на профессорскую квартиру, так это она - тетушка со своим семейством. А Настеньку мы в обиду не дадим. Он так и сказал - "мы". Выглядел и держался отчим внушительно, как и подобает уважающему себя предпринимателю средней руки. Так что самозваной "опекунше" не оставалось ничего другого, как уехать, не солоно хлебавши.

Отчим действительно считал, что рано или поздно Настя станет моей женой. Да и я в глубине души в это верил. У меня были на то все основания.

Ну... так я думал тогда, во всяком случае.

* * *

3.

Ничто не бывает долго неизменным. Правда, обычно изменения происходят постепенно и незаметно, но бывают и исключения.

Иногда все меняется внезапно. И не всегда в лучшую сторону. Хотя, с чьей стороны посмотреть.

Настю вывел из депрессии телефонный звонок. Причем, сделан был этот звонок на стационарный телефон, стоящий в кабинете ее батюшки. Настя ответила на звонок с явной неохотой - устала объяснять случайным личностям, которые просили подозвать к телефону профессора Воронцова, что профессор ушел в мир иной и уже никогда им лично ничего не скажет. Но все-таки воспитание ей не позволило проигнорировать очередной вызов. А потом я, будучи рядом, увидел, как Настя буквально преобразилась. На лице вспыхнул румянец, губы сложились в легкую улыбку, и даже глаза, как мне показалось, вспыхнули. Мне она небрежно махнула рукой - выйди, дескать, разговор приватный и тебя не касается, и я вышел на кухню, где даже взялся за приготовление ужина, впрочем, аппетит уже пропал, ибо я понял, кто звонит.

И не ошибся.

Закончив разговор, Настя тоже вошла в кухню, все такая же разрумянившаяся, непривычно оживленная и прячущая от меня глаза. Опустилась на кухонный диванчик, рассеянно отщипнула пару ягод от прозрачной виноградной грозди, лежащей в вазе для фруктов. Наконец, вскинула на меня глаза.