Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 3: «Дверь, которая не закрылась.»

— Это для ритуала? — скептически спросил Мирон.

— Нет, это для настроения, — ответила Буся. — С веником я чувствую себя увереннее.

— Логично, — хмыкнул кот. — Особенно если нужно замести следы.

Сборы были недолгими. Андрон остался дома — «хранить очаг и присматривать за Прохоровым, если вернётся». Заряна, Мирон, Буся, Перышко и Алиса отправились в Ключи.

Дорога шла через Горелый луг — то самое место, о котором упоминала Миража. Луг был чёрным от старой гари, но кое-где уже пробивалась свежая трава. Алиса чувствовала, как перстень на пальце становится всё теплее по мере приближения к деревне, и это было дурным знаком.

— Оно близко, — прошептала она. — Семя. Оно знает, что мы идём.

— Пусть знает, — Мирон оскалился. — Мы тоже знаем, что оно рядом.

Ключи оказались небольшой деревней, приютившейся между двумя оврагами. Дом Валентины стоял на отшибе, и, едва отряд подошёл к нему, Алиса увидела: из-под забора, из-под крыльца, из каждой щели тянутся тонкие, полупрозрачные нити — те самые, что она видела в подполе. Они не светились, но были заметны в пасмурном свете, как паутина.

— Она уже здесь, — выдохнула Буся, прижимаясь к Мирону.

— Значит, мы успели, — ответила Алиса и решительно толкнула калитку.

В доме пахло сыростью и печалью. На стене, в гостиной, висела тень девочки — совсем недавно здесь стояла живая, а теперь лишь тёмный силуэт, застывший в испуганном жесте. Валентина, увидев это, снова заплакала.

— Где ваша дочь? — спросила Заряна.

— В комнате, — всхлипнула женщина. — Лежит, не встаёт.

Алиса прошла в комнату. На кровати, укрытая одеялом, лежала девочка лет десяти. Она была бледна, почти прозрачна, и дышала так тихо, что, если не приглядываться, можно было не заметить.

— Тень нужно вернуть, — сказала Заряна. — Но сначала — сжечь фигурку. Это она держит разрыв.

Алиса кивнула и, достав фигурку, вышла во двор. Там, на открытом месте, развела небольшой огонь из полыни и щепок. Фигурка не хотела гореть: пламя лизало глину, но та лишь чернела, не рассыпаясь. Тогда Алиса прочитала заговор, и фигурка взорвалась мелким крошевом, из которого вылетела чёрная нить и, извиваясь, потянулась к дому.

— Лови! — крикнул Мирон, прыгая за нитью.

Но Буся уже бежала в дом, к комнате девочки. Она встала между стеной с тенью и кроватью, раскинула лапки и запела. Песня была тихой, но в ней звенела такая сила, что тень на стене дрогнула и начала отлипать.

— Иди, — шептала Буся. — Иди, не бойся.

И тень, оторвавшись от стены, поплыла по воздуху, к кровати, к девочке. Накрыла её, слилась с ней, и девочка, вздрогнув, открыла глаза.

— Мама? — позвала она.

Валентина, вбежавшая в комнату, бросилась к дочери. Алиса, стоя в дверях, выдохнула.

— Первый спасён, — произнесла она.

— Значит, осталось двое, — отозвалась Заряна.

А за окном, над лугом, уже сгущались тучи, и где-то далеко, в городе, в старой квартире, начиналась новая беда.

Конец второй главы.

В следующей главе: отряд возвращается на Тридесятую улицу, где Прохоров сообщает о втором человеке, нуждающемся в помощи. Им оказывается старик, чьи часы остановились в один и тот же час, а квартира наполнилась чужими тенями. Буся узнаёт, что значит «слышать время».

Глава 3. В которой возвращение пахнет дымом, а в городе останавливаются часы

Обратная дорога через Горелый луг вышла не такой, как утренняя. Небо, ещё недавно просто пасмурное, налилось тяжёлой, свинцовой синевой, и в воздухе запахло не то дождём, не то гарью. Трава под ногами, та самая молодая зелень, что ещё утром весело пробивалась сквозь чёрную землю, теперь полегла, будто кто-то прошёл по ней огромным невидимым катком. Алиса то и дело оглядывалась: ей казалось, что за ними следят. Не люди, не звери — что-то другое, бесформенное, как тень на периферии зрения.

— Перестань, — негромко сказал Мирон, шагавший рядом. — Чем больше ты оглядываешься, тем сильнее оно становится.

— Оно? — Алиса перевела на него взгляд.

— Ну, то, что ты чувствуешь. — Кот повёл ушами. — У страха есть свой запах. И оно его слышит за версту.

— А у меня есть страх? — подала голос Буся, семенившая рядом с Перышко.

— У тебя — нет. У тебя сплошное любопытство, — беззлобно отозвался Мирон. — Это хуже.

— Любопытство — не страх. Любопытство — двигатель.

— Двигатель в данном случае может завести нас в такие дебри, что потом не выберемся.

— Но мы же всегда выбираемся, — Буся улыбнулась, и от этой улыбки, от этого простого, беззаботного заявления, даже тяжёлый воздух стал будто легче.

Заряна, шедшая впереди, вдруг остановилась и подняла руку.

— Тише, — произнесла она, вглядываясь в просвет между деревьями. — Там, впереди, кто-то есть.

Отряд замер. Алиса прищурилась, но ничего, кроме колышущихся ветвей, не увидела. Однако огарок в её кармане, всю дорогу спокойный, вдруг потеплел, заставив вздрогнуть.

— Это не человек, — тихо сказал Перышко, разворачивая крылья, будто готовился взлететь. — И не дух. Что-то между.

— Сколько их? — спросила Алиса.

— Одно. И оно ждёт.

— Тогда подойдём, — Алиса сжала перстень и сделала шаг вперёд.

Существо оказалось небольшим, с лохматую собаку, но совершенно чёрным, как мокрая зола. Оно сидело на поваленном стволе и не двигалось, только грудь его тяжело вздымалась. Когда Алиса подошла ближе, оно подняло голову, и она увидела его глаза — не звериные, а человеческие, тёмные, полные такой тоски, что у неё перехватило дыхание.

— Ты кто? — спросила она, опускаясь на корточки.

Существо разомкнуло пасть, но вместо слов раздался хрип, как будто оно долго кричало и сорвало голос. Буся, не выдержав, подбежала и положила лапку на его лапу.

— Оно не может говорить, — сказала она. — Но я слышу. Оно говорит: «Меня выгнали».

— Кто выгнал? — спросила Алиса.

— Хозяйка. — Буся нахмурилась, прислушиваясь. — Оно жило в часах. В больших, напольных. А теперь часы остановились, и его выгнали, потому что оно не смогло больше тикать.

— Это дух времени, — тихо произнесла Заряна, приблизившись. — Они селятся в старых часах, которые передаются по наследству. Пока часы идут, дух живёт. Когда часы останавливаются, дух умирает. Но этот... этот ещё жив. Значит, его часы не просто остановились. Их кто-то удержал.

— Кто? — Алиса переглянулась с ней.

— Тот, кто не хочет, чтобы в доме шло время. — Заряна погладила существо по голове, и оно, всхлипнув, прижалось к её ладони. — Миража. Или её корни. Они уже в городе.

— Второй человек, — вспомнила Алиса. — Миража сказала: второй — в городе, в старой квартире. Возможно, это его часы.

— Тогда мы должны идти туда, — Заряна выпрямилась. — И взять его с собой. Он знает дорогу.

Существо, словно поняв, закивало и, поднявшись на лапы, потрусило вперёд, то и дело оглядываясь, проверяя, идут ли они следом.

До города добрались уже к вечеру. Дождь, так и не пролившийся, висел в воздухе мелкой взвесью, и фонари, зажигавшиеся вдоль дороги, расплывались жёлтыми пятнами. Город встретил их шумом, но Алиса, привыкшая к лесной тишине, теперь различала в этом шуме нечто тревожное: не просто гул машин, а тонкий, едва уловимый перезвон, как будто тысячи маленьких часов тикали вразнобой.

— Это здесь, — Заряна остановилась у старого пятиэтажного дома. Окна его были тёмными, кроме одного — на третьем этаже, где горел тусклый, неровный свет.

— Квартира? — спросила Алиса.

— Двенадцатая, — ответила Заряна, и в её голосе прозвучала странная уверенность, будто она уже бывала здесь.

Подъезд встретил их запахом сырой штукатурки и старого дерева. Лестница скрипела под ногами, и каждый шаг отдавался в пустом пролёте, как удар. Буся прижалась к Мирону, а Перышко, сложив крылья, шёл последним, готовый в любой момент заслонить остальных.

Квартира двенадцатая оказалась на третьем этаже. Дверь была приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом.

— Входим, — шёпотом сказала Алиса и толкнула дверь.

Внутри было темно, но не так, как в заброшенном жилище, а как в комнате, где только что погасили свет. Алиса достала огарок, и тот, вспыхнув, осветил пространство. Квартира была старой, но ухоженной: на стенах — выцветшие обои, на полках — пыльные книги, на столе — остывший чай в стакане с подстаканником. И повсюду — часы. Настенные, настольные, карманные, будильники — все они остановились, и стрелки их застыли на одном и том же времени: без пяти двенадцать.

— Никогда не видел столько мёртвых часов, — пробормотал Мирон, озираясь.

— Они не мёртвые, — раздался старческий голос, и из соседней комнаты, опираясь на палку, вышел старик. Он был худ, сутул, с редкими седыми волосами и тёмными, глубоко посаженными глазами. Одет в потёртый халат, на ногах — войлочные тапки. — Они живые. Просто спят.

— Вы — хозяин? — спросила Алиса.

— Хозяин, — старик кивнул. — Марк Семёнович. А вы, стало быть, те самые, кого послала беда. — Он прошаркал к столу, сел. — А я уж думал, не дождусь.

— Вы знали, что мы придём? — удивилась Буся.

— Знал. У меня время не идёт, — он обвёл рукой комнату, — но я-то всё слышу. Вот, слышал, как вы поднимались. И как этот, — он кивнул на чёрное существо, жавшееся к ногам Заряны, — выл по ночам. Это ведь мой Тик-Так.

— Тик-Так? — переспросила Алиса.

— Дух часов, — пояснил старик. — Он у меня с детства. Как часы остановились, он ушёл. А я остался.

— Почему вы не обратились раньше? — спросила Заряна.

— К кому? — Марк Семёнович горько усмехнулся. — Врачи говорят — сердце. Соседи — старость. А я знаю: это не болезнь. Это она. Женщина из-под пола.

— Миража, — прошептала Алиса.

— Не знаю, как её звать. Она приходит по ночам. Стоит у окна, шепчет. И стрелки на часах крутит — то назад, то вперёд. А потом останавливает. Говорит: «Время — это твоя клетка. Отдай её, и я тебя выпущу».

— Вы согласились? — спросил Мирон.

— Нет. Но она не отстаёт. — Старик поднял руку, и Алиса увидела: пальцы его были тонкими, почти прозрачными, как у человека, из которого медленно вытекала жизнь. — Сил всё меньше. Ещё пара ночей — и я соглашусь.

— Не согласитесь, — твёрдо сказала Алиса. — Мы её выгоним.

— Это не так просто, — Марк Семёнович покачал головой. — Она вросла в пол, в стены, в часы. Если просто сломать часы, она уйдёт в меня.

— Тогда нужно не ломать, а завести, — неожиданно произнесла Буся.

Все посмотрели на неё.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Заряна.

— Тик-Так, — Буся кивнула на чёрное существо. — Он же дух времени. Если он вернётся в часы, они снова пойдут. А если часы пойдут, Миража не сможет крутить стрелки. Время её не пустит.

— Верно, — Заряна задумалась. — Но, чтобы дух вернулся, нужно, чтобы часы его узнали. А для этого нужно назвать его по имени. Настоящему.

— Тик-Так и есть настоящее, — старик улыбнулся. — Я его так с детства звал. А он откликался.

— Тогда зовите, — Алиса встала. — Зовите его. А мы поможем.

Марк Семёнович поднялся, подошёл к большим напольным часам в углу и положил на них ладонь.

— Тик-Так, — позвал он, и голос его, поначалу слабый, окреп. — Тик-Так, иди домой.

Чёрное существо, всё это время, сидевшее у порога, подняло голову. В его глазах вспыхнул свет — не жёлтый, не зелёный, а живой, тёплый. Оно сделало шаг, другой, и, превратившись в струйку серого дыма, скользнуло к часам.

Раздался тихий, чистый звук — как будто кто-то тронул колокольчик. Стрелки на напольных часах дрогнули и медленно, неуверенно, начали двигаться.

— Идут, — выдохнул старик, и из глаз его полились слёзы. — Идут, родимые.

Вслед за напольными ожили и остальные часы. Квартира наполнилась тиканьем, но теперь оно было не тревожным, а ровным, успокаивающим, как шум дождя за окном. Алиса почувствовала, как отпускает холод, державший её с самого входа.

— Спасибо, — Марк Семёнович обернулся. — Вы даже не знаете, что вернули мне.

— Знаем, — Алиса улыбнулась. — Мы вернули время.

Она уже собиралась попрощаться, когда из-под пола, из тёмной щели у стены, донёсся едва слышный шёпот:

— Вы думаете, что победили?..

Все замерли. Буся прижалась к Мирону. Перышко расправил крылья. Алиса, сжав перстень, подошла к щели и заглянула в неё.

— Мы ещё не закончили, — ответила она. — Но тебе здесь больше не рады.

Шёпот стих, но в воздухе ещё долго висел холод, как будто кто-то невидимый стоял рядом и смотрел.

— Уходим, — тихо сказала Заряна. — До рассвета нужно добраться до дома.

Они попрощались со стариком и вышли. На улице уже совсем стемнело, но дождь наконец-то пошёл — мелкий, ласковый, смывающий с города пыль. Отряд шёл к остановке, и Буся, разморённая дождём и усталостью, тихонько пела себе под нос.

— Что это? — спросил Мирон.

— Песенка про Тик-Така, — ответила Буся. — Он хороший. И старичок хороший. А Миража — нет.

— Ты права, — Мирон усмехнулся. — Но для духа времени «Тик-Так» — не слишком ли?

— Зато теперь у него есть имя, — Буся мечтательно вздохнула. — А у кого есть имя, того нельзя забыть.

Алиса, слушая их, улыбалась, но в глубине души знала: впереди ещё третий человек. Тот, кто «ближе, чем они думают». И от этой мысли ей было не по себе.

Когда они добрались до дома, Прохоров уже ждал на крыльце. Он был мокрым, но, как всегда, невозмутимым.

— Второй спасён, — сообщила Алиса, поднимаясь по ступеням.

— Знаю, — кивнул тот. — Я видел, как ожили часы. — Он помолчал. — Но третий... третий не так прост.

— Кто он?

— Не он, — Прохоров посмотрел ей прямо в глаза. — Это твой дом. Точнее, тот, кто в нём живёт.

— Андрон? — вырвалось у Алисы.

— Нет. — Прохоров отвёл взгляд. — Это господин Усач.

Алиса похолодела.

— Усач? Жук?

— Не просто жук, — Прохоров вздохнул. — И, кажется, он не тот, за кого вы его принимали.

И он, отступив, растворился в дождливой темноте.

Конец третьей главы.

В следующей главе: отряд бросается в дом, чтобы узнать, что случилось с господином Усачом. Выясняется, что маленький жук хранит тайну, способную изменить всё, что они знали о Доме. Буся впервые усомнится в собственном друге, а Андрон вынужден будет признать, что он знал больше, чем рассказывал.

Глава 4. В которой господин Усач оказывается не жуком, а дом учится плакать

Дверь распахнулась от удара ладони Алисы, и в лицо пахнуло тёплым, почти невыносимо густым воздухом, какой бывает в доме, где долго не открывали окон. В горнице было темно, но не по-ночному, а как-то иначе — словно свет, проникавший снаружи, отказывался касаться стен. И в этой темноте, посреди стола, на том самом блюдце, куда Андрон каждое утро наливал господину Усачу каплю молока, лежал он.

Жук.

Но не просто жук. Его надкрылья, обычно блестящие иссиня-чёрные, теперь светились тем же призрачным, корневым светом, что Алиса видела в подполе. Свет этот пульсировал, как сердце, и вместе с ним пульсировала тьма по углам — то сгущаясь, то отступая. Усики жука мелко дрожали, а лапки, сложенные на груди, были покрыты тонкой серебристой паутиной.

— Усач! — Буся первой бросилась к столу, но Мирон успел перехватить её за шкирку.

— Не трогай, — глухо произнёс он. — От него идёт нехороший запах.

— Какой? — Буся замерла, принюхиваясь.

— Как от старого погреба, где завелась гниль. И ещё... — Мирон повёл ушами, — как от Миражи.

Заряна, обойдя стол, склонилась над жуком, не касаясь его. Её лицо в неверном свете, казалось, вырезанным из старого пергамента.

— Он заражён, — произнесла она наконец. — Семя дотянулось до него в тот момент, когда мы были внизу. Оно почувствовало, что Усач — не просто насекомое, и вцепилось.

— А кто он? — спросила Алиса, не сводя глаз с пульсирующего жука.

— Хранитель, — ответил вместо Заряны Андрон. Он стоял в дверях, ведущих в его каморку, и был бледен, как полотно. — Он всегда был хранителем. Не жуком. Просто выбрал такую форму, чтобы быть незаметным.

— Почему ты раньше молчал? — Мирон резко обернулся к нему, и в его голосе прозвучал не гнев, а обида.

— Потому что он сам просил, — Андрон опустил глаза. — Господин Усач ещё при Серафиме пришёл в дом. Сказал, что будет охранять порог, но не хочет, чтобы его видели в истинном виде. Он боялся, что испугает всех.

— В истинном виде? — переспросила Буся, у которой уши встали торчком.

— Он не жук, — повторил Андрон. — Он существо. Очень старое. Одно из тех, что родились из корней ещё до Миражи. Его звали... — домовой запнулся, подбирая слово, — его звали Корневик. Но он просил звать его Усачом. Говорил, так смешнее.

Повисла тишина. Даже жук на столе, казалось, замер, прислушиваясь к разговору.

— И что теперь с ним делать? — спросил Перышко, выходя из тени. — Если он заражён, он может превратиться в...

— В росток, — закончила Заряна. — Семя использует его как проводник. Если мы не вытащим заразу, к утру от Усача останется лишь оболочка, а внутри прорастёт новый побег.

— Как его спасти? — голос Буси дрогнул.

— Нужно очистить его. Но не здесь. — Заряна подняла глаза на Алису. — В подполе, у корней. Там, где семя сильнее всего, но и где его можно вырвать с корнем. Нужно спуститься и провести обряд.

— Опять вниз? — Мирон нахмурился. — Мы только оттуда.

— Теперь у нас есть причина, — Заряна кивнула на жука. — И у нас есть он. Если Усач придёт в себя, он покажет, где именно семя прячет своё сердце.

— А если не придёт в себя? — тихо спросила Буся.

— Тогда будет хуже, — честно ответила Заряна.

Алиса подошла к столу и, не касаясь, склонилась над жуком.

— Усач, — позвала она. — Ты слышишь?

Надкрылья дрогнули, и на мгновение ей показалось, что в их блеске мелькнуло что-то осмысленное. Потом жук судорожно дёрнул лапками, и свет, исходивший от него, стал ярче.

— Он борется, — прошептала Буся, прижимаясь к Мирону. — Я слышу, как он кричит. Только внутри.

— Значит, у нас мало времени, — Алиса выпрямилась. — Готовьтесь. Идём вниз. Все.

— Я с вами, — Андрон выступил вперёд, и на этот раз никто не стал спорить.

Пока собирались, Буся не отходила от стола. Она сидела, положив лапки на край, и тихонько пела — не заклинание, а ту самую колыбельную, что когда-то помогла духу сна. И Алиса видела: с каждым её звуком свечение жука становилось чуть мягче, а паутина на лапках будто истончалась.

— Ты умеешь успокаивать, — заметила Заряна, укладывая в сумку пучки трав.

— Я не успокаиваю, — отозвалась Буся. — Я просто напоминаю ему, что он не один.

Спуск в подпол занял больше времени, чем в прошлый раз. Стены хода теперь не просто светились — они дышали, вздымались, как бока огромного зверя. Корни, оплетавшие проход, стали толще и темнее, и в их толще угадывались лица — нечёткие, размытые, но такие, что лучше было не вглядываться. Воздух был плотным, как кисель, и каждый вдох давался с усилием.

Перышко, шедший первым, то и дело останавливался, прислушиваясь.

— Оно знает, что мы здесь, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Пусть знает, — отозвался Мирон. — Скрываться всё равно не выйдет.

Наконец они вышли в круглую залу, где лежало семя. Оно изменилось: теперь это был уже не клубок нитей, а настоящий узел — огромный, пульсирующий, из которого во все стороны тянулись корни, впиваясь в стены, в пол, в потолок. И в самом центре узла, полупрозрачная, как дым, стояла Миража. Она не была похожа на прежнюю — в ней не осталось ни красоты, ни величия. Только усталость и что-то, отдалённо напоминающее боль.

— Вы принесли его, — произнесла она, глядя на жука в руках Алисы. — Хорошо.

— Ты знала, что так будет, — сказала Алиса.

— Знала. И боялась, что не успеете. — Миража качнулась, и по её телу, как по воде, пошли круги. — Положите его на узел. Он сам знает, что делать.

— А ты? — спросила Заряна.

— А я уйду, — ответила Миража. — Но сначала помогу.

Она подняла руку, и корни, удерживавшие семя, дрогнули, разомкнулись, открывая проход к сердцевине. Алиса, бережно держа жука, подошла ближе. Усач в её ладонях вдруг зашевелился, приподнялся на лапках и, расправив надкрылья, издал тот самый тонкий, пронзительный свист, который когда-то отогнал тени Гольц.

И в тот же миг семя содрогнулось.

— Сейчас! — крикнула Заряна. — Алиса, положи его!

Алиса опустила жука на узел. Тот, засеменив, втиснулся в самую середину, где пульсировало что-то, похожее на чёрное сердце, и вцепился в него всеми лапками. Раздался звук, похожий на треск разрываемой ткани. Семя задрожало, корни по стенам забились, как раненые змеи, и из глубины поднялся вой — не один, а сотни, слившиеся в один.

— Он выгрызает заразу! — воскликнула Буся, не зная, радоваться или ужасаться. — Он ест её!

— Он очищает, — поправила Заряна, вскинув руки и читая защитный заговор.

Миража, стоявшая у стены, начала таять. Но прежде, чем исчезнуть, она произнесла — тихо, но отчётливо:

— Теперь всё. Я ухожу. Берегите дом.

И растаяла.

Семя в последний раз содрогнулось и замерло. Чёрное сердце в его центре перестало биться. Корни, ещё минуту назад полные силы, начали осыпаться трухой. И только жук, выбравшись из груды праха, деловито пополз по руке Алисы вверх, к её плечу, где и устроился, тихонько стрекоча.

— Он жив, — выдохнула Буся и заплакала, но уже от радости.

— Жив, — подтвердил Андрон, подхватывая её на руки. — И, кажется, очень хочет есть.

Они выбрались из подпола на рассвете. Дом, ещё вчера казавшийся уставшим, теперь светился изнутри, как будто его окна наполнились солнцем. И когда отряд вышел на крыльцо, их встретила тишина — но не тревожная, а та, что бывает после долгой, затянувшейся грозы.

— Мы победили? — спросила Буся.

— Мы выжили, — ответила Алиса. — И это уже много.

— А Миража?

— Ушла. Наверное, насовсем.

— А Усач? — Буся погладила жука, сидевшего на плече Алисы.

— Усач останется с нами, — Алиса улыбнулась. — Теперь мы точно знаем: он не просто жук.

— Он — герой, — Буся важно кивнула. — И будет получать двойную порцию молока.

Мирон, сидевший рядом, фыркнул:

— Вот только не надо его разбаловывать. А то начнёт ещё свистеть по ночам.

— Пусть свистит, — отозвался Андрон. — Лишь бы дом стоял.

Они ещё долго сидели на крыльце, глядя, как солнце поднимается над лесом, и каждый думал о своём. Алиса — о том, что где-то в городе, в старой квартире, снова идут часы; о том, что в деревне у Горелого луга девочка снова смеётся; о том, что дом, который она теперь называла своим, пережил ещё одну ночь. И о том, что впереди, возможно, будут новые беды, новые люди и новые чудеса.

Но сейчас, в этот тихий утренний час, ей было спокойно.

Рядом сидели те, кто стал её семьёй. И это было главное.

Конец четвёртой главы.

В следующей главе: отряд отдыхает, но недолго. В дверь стучится незваный гость с вестью о том, что семя было не единственным. А в лесу, на границе, вновь появляется туман, и из него выходит тот, кого никто не ждал.

Глава 5. В которой земля не может успокоиться, а из тумана выходит та, кого забыли

Утро после победы над семенем выдалось на удивление тихим — настолько тихим, что Алиса, проснувшись, первым делом выглянула в окно, ожидая увидеть что-то необычное. Но двор был пуст и залит ровным, медовым светом. Даже куры Андрона, которых он, к собственному удивлению, завёл на заднем дворе, не кудахтали, а тихо копались в траве. Господин Усач, сидевший на своём излюбленном камне, деловито чистил усы, как будто ночные события его совершенно не касались.

— Ты выспалась? — раздался голос Мирона. Кот стоял на пороге горницы, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился.

— Выспалась, — Алиса потянулась. — А ты? Выглядишь, как будто всю ночь сторожил.

— Сторожил, — признался он. — После того как Усач выгрыз сердце семени, у меня в голове не укладывается, что всё закончилось. Слишком уж быстро.

— Не так уж быстро, — Заряна вошла следом, неся поднос с кружками взвара. — Мы шли к этому несколько недель. Просто развязка всегда кажется внезапной.

— Это точно, — поддакнул Андрон, появляясь из-за печи с охапкой дров. — Вон, Серафима, бывало, говорила: «Бойся не того, что происходит, а того, что происходит слишком тихо». Так что тишина эта мне не нравится.

— И мне, — Алиса приняла кружку, но пить не стала. — Я чувствую, что где-то остался след. Как будто что-то не доделано.

— У тебя перстень, — Заряна кивнула на её руку. — Он теперь часть тебя. И он слышит то, что не слышим мы.

Алиса подняла ладонь. Перстень, ещё вчера тусклый, сегодня горел ровным, спокойным светом, и от него шло едва уловимое тепло. Она закрыла глаза, прислушиваясь.