Закон великих снегов

– Имей в виду, Баки, – проговорил Филип негромко, – я делаю все это ради твоей же пользы. Кроме того, Северо-западная конная полиция избавится от редкостного мерзавца.

Страх исчез с лица Нома. Его сменила ненависть, столь жаркая, что черты перекосились, а зубы засверкали, точно клыки оскалившегося зверя.

– Будь ты проклят, Стил! – прорычал он. – И будь проклята служба! Когда-нибудь мы встретимся, и тогда…

– Да, когда-нибудь!.. – рассмеялся Филип. – Прощайте, дезертир Ном.

Ном выскользнул наружу, и дверь за ним закрылась.

– Ну а теперь, мсье Дженнет, действовать будем мы, – сказал Филип, по-приятельски улыбнувшись черепу, и принялся набивать трубку. – Теперь настала наша очередь.

Он громко рассмеялся и некоторое время молча, с наслаждением курил, выпуская в воздух пышные облачка дыма.

– Сегодня я неплохо потрудился, мсье Дженнет. Пожалуй, это лучшее, что я сделал в жизни, – продолжил Филип после паузы. – Самое лучшее, как Бог свят, но работа еще не закончена. Я буду полностью удовлетворен, только если мне удастся отправить вас, мсье, женщине, которая помогала вас убить. – Он осекся, и его глаза вспыхнули внезапным огнем. – Чтоб мне пусто было! – воскликнул он вполголоса. – А ведь это идея!

Трубка его погасла, но Филип не обратил на это внимания. Несколько минут он так пристально разглядывал череп, словно тот вдруг заговорил и его голос приковал Филипа к полу. Наконец Стил бросил трубку на стол, собрал обмундирование и прочее имущество, затолкал в мешок. Вернувшись к столу со стопкой бумаги и пером, он снова сел и взял в руки череп. Лицо его было бледным, но решительным.

– Я сделаю это, помоги мне Бог. Сделаю!.. – возбужденно прошептал Филип. – Да, мсье, вас убила женщина. Бак Ном действовал не один, она тоже виновна в вашей смерти. Ей вы, пожалуй, ни к чему, но… возможно, вы поможете кое-кому другому. Решено, мсье Дженнет, я пошлю вас ей. Это будет жестокий урок, и я, может статься, поступаю не лучшим образом. С другой стороны, один ваш вид действует как самая убедительная проповедь, так что, надеюсь, вы сможете принести ей пользу. Я расскажу ей вашу историю, старина, расскажу о женщине, благодаря которой вы стали таким беленьким и чистеньким. Быть может, она сумеет сделать правильные выводы. Что скажете, мсье Дженнет? Ведь может же такое случиться, правда?

Он долго писал, а закончив, запечатал конверт и положил его вместе с черепом в картонную коробку. Перевязав ее шнуром из сыромятной кожи, Филип прикрепил к крышке записку, в которой извещал Брида о том, что обстоятельства вынудили его и Бака Нома без промедления отбыть на запад, и просил агента (эти строки Филип жирно подчеркнул) передать посылку миссис Беккер в собственные руки. В заключение он добавил, что, если Брид дорожит честью и добрым расположением конной полиции вообще и Филипа Стила в частности, ему следует приложить все усилия, чтобы полковник ничего не узнал о посылке, которую получила его жена.

Было почти восемь, когда Филип, закинув за спину увесистый вьюк с вещами, вышел из хижины. Снаружи сыпал снег, и он одобрительно хмыкнул, думая о том, что уже через час и отпечатки ног Нома, и его собственные не сумеет отыскать даже самый лучший следопыт. В сгущающейся мгле светились только окна в доме агента, похожие на три далекие звезды. Одно из них горело ярче остальных, и Филип знал, что это окно комнаты, которую Брид приготовил для полковника и миссис Беккер. Его свет, наделенный каким-то колдовским очарованием, приковал к себе взгляд молодого человека. Он ненадолго остановился, и в то же мгновение окошко засияло еще ярче, и Филипу показалось, будто он видит прильнувшее к стеклу лицо. Мгновение спустя он понял, что это лицо женщины. В следующую секунду дверь дома распахнулась, и какая-то фигура торопливо зашагала по заснеженной дороге в его сторону. Стараясь не шуметь, Филип отступил в густую тень за хижиной и стал ждать. Вскоре он услышал шаги – это был полковник. Беккер трижды постучал в дверь хижины, но Филип не откликнулся и только пробормотал себе под нос:

– Хотел бы я выйти и пожать ему руку. Хотел бы я сказать ему, что он не единственный человек, чей идеал оказался развенчан и что маленький флирт миссис Беккер не самое худшее из того, что могло случиться.

Филип повернулся и бесшумно двинулся по тропе, которая уходила в глухие леса на западе и терялась в них.

Глава IV

Шелковый шарф

Одиночество, более глубокое, чем все, что он когда-либо испытывал, острое томление, причинявшее почти физическую боль, охватило Филипа, как только он покинул факторию на озере Бейн. На расстоянии около полумили от торгового поста он остановился под густой елью и долго стоял, прислушиваясь к далекому лаю собак. Правильно ли он поступил?.. И да и нет… Коротко и хрипло рассмеявшись, он подумал о Баке Номе и непроизвольно сжал кулаки. Да, с Баком он поступил совершенно правильно, а вот как насчет миссис Беккер, которой он послал череп? На мгновение перед его мысленным взором встала сцена у костра: молодая женщина с золотыми волосами целует мужа, глядит ему в лицо, и в ее голубых глазах сияет свет бесконечной нежности, женственности и чистоты. И тут же Филип вспомнил, чему стал свидетелем в гостиной агента, вспомнил, как порозовели щеки женщины от тихого шепота Бака Нома, как в ее глазах появилась готовность уступить – готовность, которая заставила полковника, наблюдавшего за этим отнюдь не невинным флиртом, смертельно побледнеть. Да, подумал Филип, он все сделал правильно. Изабель опомнилась, но недостаточно быстро, успев отнять частицу жизни у своего мужа и у него, Филипа. Она разрушила его идеал, идеал, который он так часто рисовал себе и надеялся когда-нибудь встретить. Да, миссис Беккер оказалась нисколько не лучше золотоволосой отправительницы надушенного гиацинтом письма, в чьих ангельски чистых голубых глазах таились ложь и двуличие, способные сломать жизнь не одному мужчине. А раз так, то чистый белый череп мсье Дженнета и подробный рассказ о том, как и почему он расстался с жизнью, не станут для жены полковника слишком суровым наказанием.

И Филип снова тронулся в путь. Теперь, впрочем, он старался думать о других вещах. Он знал, что милях в семи-восьми от места, где он сейчас находился, стоит хижина Жака Пьеро, метиса, у которого есть нарты и собачья упряжка. Он мог бы нанять Жака, чтобы тот сопровождал его во время патрулирования вместо Бака Нома. Потом он отправится в штаб и напишет рапорт о дезертирстве Нома, поскольку из его последних слов Филип понял, что Ном отнюдь не горит желанием подавать официальный рапорт об увольнении со службы. Ну а потом… Тут Филип пожал плечами, вспомнив, что его собственный контракт истекает только через четырнадцать месяцев. Еще четырнадцать месяцев ему придется тянуть лямку. До сих пор приключения, с которыми он сталкивался во время службы в Северо-западной полиции, вносили в его жизнь приятное разнообразие. Азарт, волнение, борьба с опасностями и необходимость преодолевать себя придавали его существованию остроту, и он прилагал значительные усилия, сражаясь со слабостью, которая проснулась в его душе в ту самую минуту, когда он прочел надушенное гиацинтом письмо миссис Беккер.

– Ты глупец, Фил! – сказал он себе вслух. – Такой же, как Бак Ном, если не больший! Подумать только, Филип Стил позволил себе увлечься замужней женщиной!

Было уже около полуночи, когда он добрался наконец до хижины Пьеро. Впрочем, несмотря на поздний час, в окошке еще горел свет. Сбросив с ног снегоступы, Филип постучал. Через секунду дверь распахнулась, и Жак Пьеро отступил назад, вглядываясь в заснеженную фигуру, которая появилась из вихря крутящихся белых хлопьев.

– Mon Dieu, да это же мсье Филип! – воскликнул Жак.

И молодой человек, шагнув через порог, протянул приятелю руку. Одновременно он бросил быстрый взгляд за спину Жака. С тех пор как Филип был здесь в последний раз, в хижине кое-что изменилось. Жак выглядел худым и бледным, его глаза запали и потускнели, а левая рука висела на перевязи, но дело было не только в этом. В хижине было грязно и холодно, и Филип спросил себя, куда подевались розовощекая черноволосая жена Жака и полдюжины его детишек.

– Mon Dieu, мсье Филип! – снова воскликнул Жак, и его лицо расцвело приветливой улыбкой. – Я очень рад. Вы прийти поздно. Вы голодный?

– Я иду из фактории на озере Бейн, – ответил Филип. – Там я поужинал и… Но что с тобой случилось, старина? – Он показал на забинтованную руку Жака и еще раз окинул взглядом большую комнату. – Где все?

– О-о, моя жена Иола быть на побережье в Черчилл, – простонал Жак. – И дети тоже. Да! Ты ничего не слышать в фактория? Иола заболеть, очень заболеть. Это серьезная болезнь, которую надо лечить ножом, мсье Филип. Вот я и отвезти ее в Черчилл, к доктору, и он ее починить. Сейчас она поправляться и скоро вернуться домой. Дети оставаться с ней; Иола говорить – она смотреть на них и вспоминать свой Жак, который охотиться с капкан в лес. Но у меня здесь нет дети, и мне быть очень одиноко без моей Иола. Я по ней очень скучать – завтра будет две недели, когда я видеть ее в последний раз.

– Ты был с ней в Форт-Черчилле? – уточнил Филип, снимая заплечный мешок и парку.

– Oui[4], мсье, – кивнул Жак. – Я быть там с ноябрь. Да! Разве на озере Бейн ничего тебе не сказать?

– Нет, мне никто ничего не сказал, – покачал головой Филип. – Впрочем, я пробыл в фактории всего несколько часов. Слушай-ка… – Он достал трубку и принялся набивать ее табаком, повернувшись спиной к пышущей жаром печке. – Ты видел в Черчилле чужаков? Незнакомых людей, понимаешь? Они приплыли на пароходе из Лондона. Среди них была молодая женщина…

Бледное лицо Жака неожиданно оживилось и даже чуть-чуть порозовело.

– Ах, что за ангел! – воскликнул он. – Так называть ее моя Иола, мсье. Вы видеть?.. – Он показал на свою раненую руку. – Один день эта дрянная beté[5] – собака, которую я купить у индейцы, – вцепилась моя рука. Когда я добраться до магазин компания, кровь текла с меня ручьем. Она – эта женщина – быть там. Она увидеть меня, испугаться и побледнеть. Потом она негромко вскрикнуть и броситься ко мне. Я не успел моргать, как она сорвать что-то со свой шеи и забинтовать мне рука. Потом она пойти со мной гостиница, где быть моя жена, и после этого каждый день навещать Иола и дети. Она вымыть маленький Пьер и постричь ему голова, она купать Жан и Мабель. Эта женщина смеяться и петь и держать на руки младенец, и моя Иола тоже смеяться и петь. А один день она дотронуться до волосы Иола, которые длинные до колен, и причесать их очень красиво, и говорить: она бы отдать все, что у нее есть, если бы у нее быть такие волосы. И тогда Иола снова смеяться, потому что у этой женщины волосы как у ангел – совсем золотые, только чуть-чуть красные, когда на них падет солнце. Иола взять ее волосы и заплести в косы, как делают кри. А в другой день женщина прийти с мужчина, и он тоже смеяться, и играть с детьми, и говорить: он знать один доктор, который вылечить Иола и ничего за это не брать. А она – она такой прекрасный ангел! Смотри, вот чем она перевязать моя рука!

Воодушевленный собственным рассказом, Жак шагнул к большому ларю, пристроенному к одной из бревенчатых стен, и достал оттуда длинный шарф из белоснежного шелка. Он протянул шарф Филипу, и не успел молодой человек взять полоску шелка в руки, как на него пахнуло сладким ароматом гиацинтов. Не удержавшись, Филип негромко вскрикнул и прижал тонкую ткань к лицу, всей грудью вдыхая изысканный аромат. В эти минуты ему казалось, что Изабель где-то совсем рядом, и это ощущение заставило его наконец-то взглянуть правде в глаза. Чувство, с которым он так яростно боролся в те часы, что провел в фактории на озере Бейн, никуда не исчезло. Больше того, Филип понял, что сдался, уступил этому чувству и что, покинув факторию, он оставил там самое дорогое, что приготовила ему судьба, – свою единственную настоящую любовь. Этой мысли оказалось достаточно, чтобы из его груди исторгся еще один хриплый, сдавленный крик.

Когда Стил наконец отнял шарф от лица, оно было бледным как полотно, и Жан взглянул на него с тревогой.

– Этот шарф… он заставил меня вспомнить о доме, – пробормотал Филип первое, что пришло ему в голову. – Иногда… иногда я тоже чувствую себя одиноко. Там, дома, одна девушка носит похожий шарф. И пахнет от него теми же духами, ее любимыми.

– Oui, я понимать. – Жак сочувственно кивнул. – Я так чувствовать себя, когда Иола нет рядом. – С этими словами он взял у Филипа шарф и положил обратно в ларь.

Когда Пьеро вернулся к печке, молодой человек объяснил, зачем он сюда пришел. Немного подумав, Пьеро кивнул, пообещав, что завтра отправится с ним патрулировать на своей упряжке, и стал готовиться ко сну. Филип тоже начал раздеваться. Расстелив на свободной койке меховое одеяло, он небрежно спросил:

– Та женщина в Черчилле… Что бы ты сказал, Жак, если бы кто-то сообщил тебе, что она не такой уж и ангел? Что она… что она вроде той особы с фактории на озере Ла-Биш, которая сбежала с англичанином?

Жак выпрямился так резко, словно Филип кольнул его в спину ножом. Должно быть от волнения, он заговорил по-французски.

– Я назвал бы этого человека лжецом, мсье Филип! – с горячностью воскликнул он. – Я назвал бы его лжецом один, два, три раза! И если бы после этого он не взял свои слова назад, я стал бы с ним драться. Клянусь Богом, убить человека, который способен сказать о такой женщине подобную вещь, никакой не грех!

Филип, склонившись над койкой, почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Глубокая искренность, с какой были сказаны эти слова, заставила его устыдиться собственных мыслей. Не прибавив больше ни слова, он забрался под одеяло и повернулся лицом к стене. Жак погасил лампу, и какое-то время спустя до слуха Филипа донеслось его ровное дыхание. Но самому Стилу не спалось, и он повернулся на спину, глядя открытыми глазами в темноту под потолком хижины. Несмотря на всю свою решимость больше не думать о женщине с озера Бейн, он снова и снова возвращался к ней в мыслях, рисуя милый образ. Он вспоминал каждый ее жест, каждое слово, сказанное ею с тех пор, как они повстречались на дороге в Черчилл. Ее лицо не выражало ничего, кроме чистоты и свежести, пока она не встретила Бака Нома. Она провела в обществе Бака час, от силы два, но этого оказалось достаточно, чтобы… При мысли о том, что случилось – что могло случиться, – Филип снова почувствовал бурление в крови. Но, подумал он внезапно, действительно ли Изабель нет никаких оправданий? Когда-то Филип знал многих женщин, но ни одна из них не могла бы похвастаться, что ни разу не совершала ошибки, подобной той, что едва избежала миссис Беккер. Да и кто он такой, чтобы судить ее столь сурово? Да, она любезничала с Баки Номом, да, ее глаза блестели, а щеки раскраснелись, но разве это можно назвать грехом? Разве не те же самые глаза глядели на Филипа у костра, излучая свет, от которого все внутри него затрепетало? Разве не тот же самый очаровательный румянец расцвел на ее щеках, когда он чуть было не коснулся губами ее волос? И разве внезапное возвращение полковника не заставило покраснеть их обоих? Вспомнив об этом, Филип улыбнулся и почувствовал, как по телу пробежала волна радостного возбуждения. Впрочем, подобная реакция стала для него откровением. Он вспомнил другие эпизоды и другие лица, в том числе – манящее лицо Элейн Хокинс, которая улыбалась мужчинам точно так же, как миссис Беккер – Ному и ему самому.

Закрыв глаза, Филип попытался уснуть, но сон по-прежнему бежал от него. В конце концов он бесшумно поднялся с койки, набил трубку и сел в темноте рядом с печкой. Метель снаружи набрала силу, превратившись в снежный буран, ветер выл и стонал над крышей, и эти звуки невольно напомнили Филипу ночь в хижине далеко на юге, когда он сжег надушенное гиацинтом письмо. Мысль о письме взбудоражила его сильнее прежнего. Некоторое время Филип прислушивался к ровному дыханию метиса. Убедившись, что Жак крепко спит, он бесшумно поднялся и положил трубку на стол. Мучимый неловкостью и острым чувством вины, Филип бесшумно подкрался к ларю, куда приятель убрал шелковый шарф. Дыхание его непроизвольно участилось, глаза блестели даже в темноте, а по всему телу разлилось странное наслаждение, когда, приподняв крышку, он нашарил в сундуке то, что искал. Вытащив шарф, он вернулся с ним к печке и крепко прижал к груди. Отчетливый цветочный аромат духов коснулся Филипа, как ее дыхание. Мягкость шелка заставила вспомнить волосы Изабель, густые, золотистые, чуть отливавшие медью в свете костра. Он подумал о больших, глубоких глазах молодой женщины, о ее губах, улыбке и, поддавшись внезапному порыву, зарылся лицом в невесомую ткань. Некоторое время Филип стоял в темноте, весь дрожа, пока Жак Пьеро храпел на своей койке, а снаружи выла и стонала снежная буря. Теперь молодой человек точно знал: ради этой женщины он готов сделать гораздо больше, чем Жак, больше даже, чем ее муж-полковник. Сердце молодого человека буквально разрывалось на части от новой, еще неизведанной боли, и тогда истина вдруг вспыхнула у него в мозгу с такой силой, что он едва не задохнулся. Он любил ее. Любил жену другого мужчины. Любил с такой силой, как еще никогда никого не любил, и даже не подозревая, что способен на подобное чувство. И, не отнимая от губ шелкового шарфа, Филип, безмолвный и неподвижный, все стоял и стоял в темноте, силясь вернуться к реальности из тех невероятных глубин, которые открылись ему только что.

Наконец он сложил шарф, но, вместо того чтобы вернуть его в ларь, сунул в карман. «Жак не будет против, – сказал он себе. – А для меня… для меня это единственная ее вещь, какую я смогу когда-нибудь заполучить».

Глава V

Высокая женоустойчивость

Утром Пьеро с трудом растолкал Филипа.

– Ну ты и спать, mon Dieu! Прямо медведь! – воскликнул он. – Снег кончиться, погода как раз для поездка. Кстати, ты ничего не слышать? Мне показаться, на озере Бейн стрелять. Хотел бы я знать, в чем дело.

Филип тут же вскочил, непроизвольно бросив взгляд на ларь. Он все еще чувствовал себя преступником и надеялся, что Жак не заметит пропажи шарфа.

– Наверное, туда стадо лосей забрело, – сказал он. – День или два назад я видел следы близ фактории.

Ему не терпелось поскорее отправиться в путь, и он бросился помогать Жаку с приготовлением завтрака. Мысль о выстрелах, звук которых донесся со стороны озера Бейн, не давала ему покоя. Быть может, размышлял он, кто-то пытался таким способом подать Жаку сигнал? Самому Филипу вовсе не хотелось возвращаться в факторию и снова встречаться с ее обитателями. Во всяком случае, не сейчас.

Было почти девять часов, когда Жак запер дверь хижины и оба отправились на юго-запад. На третий день пути они свернули к востоку, чтобы посетить становище индейцев у Оленьего озера, а оттуда, воспользовавшись компасом, взяли курс прямо на Нельсон-Хаус.

Спустя неделю они были уже в фактории. Там Филипа ожидала депеша штаба с требованием как можно скорее прибыть в Принс-Альберт. Этот приказ он воспринял чуть не с облегчением. Попрощавшись с Жаком, он в сопровождении двух индейцев отправился в Ле-Па, а оттуда на служебном поезде выехал в Этомами. Через три часа он был уже в Принс-Альберте.

– Что ж, Стил, можете немного отдохнуть, – сказал ему инспектор Макгрегор, когда Филип доложил о дезертирстве Нома.

В течение следующей недели у Филипа было достаточно свободного времени, чтобы как следует обдумать недавние события и прийти к выводу, что он вел себя как глупец и сам отказался от удачи, которую вложило ему в руки щедрое Провидение. Слова Макгрегора, сообщившего Филипу, что он внесен в списки на повышение, почти не взволновали молодого человека; во всяком случае, он обрадовался совсем не так сильно, как мог бы обрадоваться несколько недель назад. Сидя в своей маленькой комнатке в казарме, он лишь сардонически усмехался, вспоминая, как объявил ему об этом инспектор. «Мы сделаем вас капралом, а то и сержантом, Стил!» – сказал Макгрегор. Он, Филип Стил, миллионер, завсегдатай престижных клубов, единственный сын крупнейшего на Среднем Западе финансового воротилы, станет сержантом! В первую минуту молодой человек едва не улыбнулся, но почти сразу же почувствовал раздражение. Да, он выставлял себя идиотом, но только потому, что с рождения в нем жила жажда приключений, любовь к романтике и свободной, ничем не стесненной жизни на пустынных пространствах Севера. Немудрено, что кое-кто из прежних приятелей считал его чуть ли не юродивым или неудачником – человеком, который никогда ничего не достигнет. Да, он отказался от положения в обществе, от власти, друзей и дома с такой же легкостью, с какой мог бы выбросить окурок сигары, и все ради чего? Ради этого?!. Филип оглядел тесную комнатенку и снова ухмыльнулся. Да, ради этого. И он поступил так по собственной воле, никто его не принуждал.

До слуха Филипа долетел стук копыт, – должно быть, сержант Моди обучал новобранцев приемам верховой езды и умению стрелять на скаку, с седла. Треск револьверных выстрелов, а следом и несколько возбужденных возгласов подтвердили его догадку. Усмешка сбежала с губ Филипа, взгляд стал сосредоточенным и внимательным, и он подумал, что на самом деле все не так плохо. Служба в Северо-западной конной полиции превращала изнеженных юношей в мужчин, этого у нее не отнять. И тут же Филип вспомнил одного из своих сослуживцев – молодого англичанина, единственного отпрыска какого-то лорда (получавшего, кстати, из дома приличное содержание), который прилежно обучался верховой езде и стрельбе под руководством огненно-рыжего, хриплоголосого ругателя сержанта Моди. И нельзя было не признать, что из наследного лорда получился в конце концов очень неплохой полицейский.

При мысли о служебной рутине Филип ощутил в себе желание действовать и был только рад, когда его снова вызвали в офис инспектора Макгрегора.

Когда он вошел, рослый инспектор расхаживал перед своим столом.

– Присаживайтесь, Стил, – сказал он. – И давайте без формальностей. Хотите сигару?

Если бы Макгрегор вдруг принялся на него орать, Филип был бы удивлен куда меньше. Исходящее от начальника предложение сесть и угоститься сигарой не лезло ни в какие рамки. Держа в руках форменный стетсон, Филип застыл перед столом Макгрегора по стойке смирно, а тот уже протягивал ему раскрытый ящичек с отличными гаванскими сигарами. В Северо-западной конной полиции субординация соблюдалась строго и никогда не нарушалась. Однажды Филип слышал, как один высокопоставленный полицейский чин заявил: «У нас на службе каждый – король, просто короли бывают разного сорта». Иными словами, предложение сидеть и курить в присутствии инспектора, сделанное к тому же живущему в казарме рядовому, было вопиющим нарушением традиций. С другой стороны, приглашение вышестоящего начальника было равносильно приказу, поэтому Филип молча сел и закурил, ожидая новых неожиданностей. Впрочем, держался он при этом достаточно свободно, с достоинством, так что сразу становилось понятно: сидеть в присутствии сильных мира сего ему не в новинку.

Инспектор, похоже, это заметил. В течение нескольких секунд он неподвижно стоял перед Филипом, засунув руки глубоко в карманы, и только в его холодных, почти бесцветных глазах мелькала легкая дружеская усмешка. Когда встречаются равные, подобное в порядке вещей, но между вышестоящим офицером Северо-западной конной полиции и подчиненным подобная демонстрация расположения была просто неслыханной.

– Неплохие сигары, Стил, не так ли? – осведомился наконец Макгрегор и нарочито медленно повернулся к окну. – Их присылает мне из Реджайны мой близкий друг, торговый представитель компании. В такой ненастный день, как сегодня, нет ничего лучше хорошей сигары. Только послушайте, как завывает ветер! Дует со стороны Медисин-Хэта[6].

Еще несколько минут Макгрегор смотрел на унылые, тускло-коричневые крыши казарм, над которыми, закручиваемые вихрем, уносились к свинцовому небу редкие дымки́, потом обвел привычным взглядом с полдюжины низкорослых, скрюченных деревьев, ненадолго задержавшись на засыпанных снегом клумбах, где торчали теперь лишь высохшие, промороженные будылья. Негромко, словно обращаясь к самому себе, инспектор спросил:

– Скажите, Стил, как у вас… гм… с женоустойчивостью?

Сначала Филип решил, что инспектор шутит, но в голосе начальника не было насмешки. Напротив, он звучал серьезно и так тихо, что в нем слышалось нечто большее, чем просто желание получить ответ. Когда же инспектор отвернулся от окна, Филип с удивлением уловил на его лице нечто прежде невиданное: щеки Макгрегора чуть заметно порозовели, а в бесцветных глазах появился странный блеск. С предельной серьезностью инспектор повторил свой вопрос:

– Мне нужно знать, Стил, насколько вы женоустойчивы. Иными словами, способны ли вы не поддаться женским чарам.

Филип вдруг почувствовал, что у него тоже загорелись щеки. Случайно или намеренно Макгрегор выбрал именно те слова, которые смутили его до глубины души. Способен ли он устоять перед женским обаянием… Неужели инспектор что-то пронюхал? Но как, откуда?!.