Облепиховый джем и ложное алиби

Она сделала паузу — долгую, тяжёлую.

— Лучше истории не бывает. История — одна. Если её снести — её не восстановить. Никакими наличниками.

Вершинин открыл рот, но Галина не дала ему сказать:

— Вы сказали «аварийные строения». Я читала ваш бизнес-план. Тот, что лежит в администрации. Там чёрным по белому: «Сносу подлежат строения, не представляющие исторической ценности». А кто определяет эту ценность? Вы? Или комиссия, которую вы же наняли и которой вы же платите?

Она достала из сумки лист бумаги — распечатку.

— Дом купца Селиванова — тысяча восемьсот сороковой год. Дом купца Рябинина — тысяча восемьсот девяносто второй. Дом мещанина Завьялова — тысяча восемьсот семидесятый. Дом купчихи Гореловой — тысяча восемьсот пятьдесят шестой. Это «аварийные строения»? Или это дома, которые стоят на земле, которую вы хотите купить за бесценок, а потом продать под застройку?

Зал взорвался. Крики, аплодисменты, свист. Кто-то крикнул: «Правильно, Галина!» Кто-то — «Дайте денег городу!» Зубов стучал по микрофону — бесполезно. Фаина рядом со мной прекратила вязать и замерла, не донеся спицу до петли. Её глаза горели — она обожала такие моменты. «Вот это да, — прошептала она, — вот это я понимаю — собрание».

Вершинин улыбался. Но я видела — его пальцы сжали край стола, костяшки побелели. Улыбка держалась, но стала застывшей, как маска. Это была улыбка человека, который привык к сопротивлению, но не привык к тому, что сопротивление умно.

— Галина Петровна, — сказал он, когда шум немного утих, — я глубоко уважаю вашу позицию. И я готов к диалогу. Мы привлечём независимых экспертов из Москвы. Историков, архитекторов. Проведём полную экспертизу. Если дом действительно представляет историческую ценность — он останется. Даю вам слово.

— Слово московского инвестора? — Галина усмехнулась. — Извините, господин Вершинин, но я таким словам не верю. Я верю документам. А в ваших документах — двести метров набережной под снос. И среди этих метров — мой дом. Дом, в котором я родилась. Дом, в котором родилась моя мама. Дом, который мой сын — архитектор, между прочим, с дипломом — предлагал музеефицировать, превратить в исторический квартал, сохранить для потомков. А вы назвали его проект «студенческой фантазией» и выбросили в корзину. При мне. При всех. В этом самом зале, три дня назад.

Тишина. Тяжёлая, как осенний туман над Волгой. Все смотрели на Вершинина. Вершинин смотрел на Галину. Его улыбка наконец исчезла, и на секунду я увидела другое лицо — жёсткое, холодное. Лицо человека, который не привык, чтобы ему перечили. Лицо хищника, встретившего сопротивление.

Потом улыбка вернулась.

— Я услышал вас, Галина Петровна, — сказал он. — Мы обязательно учтём все замечания.

И сел. Зубов объявил перерыв. Зал загудел — все обсуждали речь Галины. Кто-то хлопал её по плечу, кто-то пожимал руку. А она стояла — прямая, сухая, с белым платком на плечах — и смотрела на сцену, где Вершинин что-то тихо говорил Ремезову.

Ремезов не аплодировал. Он вообще не реагировал на происходящее — только печатал, печатал, печатал, не поднимая глаз. Но когда Галина закончила, я заметила: он поднял голову, посмотрел на неё — долгим, оценивающим взглядом. А потом что-то записал в ноутбук. Я сидела достаточно близко, чтобы разглядеть слово. Оно было набрано крупным шрифтом — видимо, Ремезов печатал для себя: «УСТРАНИТЬ?» С вопросительным знаком.

«Устранить». Не «поговорить». Не «убедить». Не «договориться». Устранить.

Мне стало холодно.

* * *

После собрания я вышла на крыльцо ДК. Осенний воздух после духоты зала показался божественным — холодным, вкусным, с запахом дыма, реки и мокрой листвы. Небо очистилось от туч, и октябрьское солнце — низкое, бледное, но всё ещё живое — освещало кремлёвскую стену ДК, лужи на асфальте и очередь в гардероб. Люди выходили группами, обсуждали, спорили. До меня долетали обрывки:

— ...конечно, Галина права, но с деньгами-то лучше...

— ...ты слышал — пятьдесят тысяч туристов! Это же золотая жила!

— ...а где они жить будут, эти туристы? В «Волжских террасах»? А старые гостиницы закроются...

— ...Полина, Полина Сергеевна!

Я обернулась. Ко мне спешила Фаина — раскрасневшаяся, возбуждённая.

— Ну что? Что скажешь?

— Много вопросов, Фаина. И мало ответов.

— И я о том же! — она перешла на шёпот. — А Ремезов этот — ты заметила? Он всю Галину записывал. Каждое слово. Как будто досье составлял.

— Заметила.

— А знаешь, что ещё я заметила? — Фаина придвинулась ближе. — Он заходил в мой магазин на неделе. Купил батарейки. Я ему: «Вам какие, пальчиковые или мизинчиковые?» А он мне: «Любые. Быстрее». Даже не посмотрел на меня. Как будто я — автомат с батарейками, а не человек. И знаешь, что он спросил?

— Что?

— «Кто из местных особенно против застройки?» Ну, я и сказала: Галина. И Антон. И ты. А он так посмотрел... — Фаина поёжилась. — Нехорошо. Как будто запомнил. И в телефон что-то записал.

— В телефон?

— Да. Достал, набрал что-то, убрал. Даже не скрывал. Я запомнила.

Я посмотрела на Фаину. Она была встревожена — и это тревожило меня ещё больше. Фаина, прошедшая через войну, через перестройку, через девяностые, через все тихореченские бури, не тревожилась просто так. Если Фаина нервничала — значит, было от чего.

— Спасибо, Фаина, — сказала я. — Ты очень помогла.

— Я всегда помогаю, — она гордо выпрямилась. — Только ты поосторожнее с этим Ремезовым. И с Вершининым. Красиво говорят, но глаза — волчьи. Уж я-то волков повидала.

* * *

Ко мне подошёл мужчина — в очках, с фотоаппаратом на шее и блокнотом в руках. Лет тридцати пяти, одет не по-тихореченски — городской, в хорошей куртке, с дорогим рюкзаком. Журналист — определила я сразу, по цепкому взгляду и привычке записывать на ходу.

— Полина Сергеевна? — спросил он. — Вадим Ребров, «Областной вестник». Я пишу серию материалов о застройке исторических центров в малых городах. Ваше Тихоречье — следующий в списке. Можно задать несколько вопросов?

— Задавайте.

— Ваш дом — «Рябиновый двор» — попадает в зону предполагаемой застройки?

— Попадает.

— И что вы намерены делать? Продавать?

— Нет. Не продам. — Я посмотрела ему в глаза. — Этот дом построил купец Рябинин в 1892 году. В нём жила моя бабушка. В нём жила моя мама. В нём живу я. Три поколения женщин. Это не просто стены. Это история. Разве такое продают?

Ребров быстро записывал — я заметила, что он почти не смотрел в блокнот, писал на ощупь. Привычка.

— А что вы думаете о самом Вершинине? — спросил он, поднимая глаза.

— А вы?

— Я спросил первый.

Я замялась. Что я думаю о Вершинине? Что он обаятельный — да. Что его проект красив — да. Что он умеет говорить — очень. Что я ему не доверяю — тоже да. Но как сформулировать это в двух словах?

— Я думаю, — сказала я медленно, — что он слишком хорошо говорит. Слишком гладко. Как будто всё уже решено, а мы здесь — просто зрители. Как будто наше мнение — декорация, а не часть процесса.

Ребров кивнул. Записал — на этот раз глядя в блокнот.

— Интересная формулировка. «Декорация». Я, пожалуй, запомню. — Он захлопнул блокнот. — Я буду в Тихоречье ещё неделю. Остановился в «Волжском уюте». Если узнаете что-то интересное — дайте знать. Я — за правду. Не за Вершинина, не за Галину, не за администрацию. За правду. Какой бы она ни была.

— Хорошо.

Он ушёл — быстрым шагом, в сторону набережной. Я посмотрела ему вслед. Ещё один человек, который задаёт слишком много вопросов. В Тихоречье таких не любили. Но в Тихоречье много чего не любили — а вопросы всё равно задавали.

* * *

Вечером на кухне «Рябинового двора» было тихо. Гости разошлись по номерам — пара из Самары рано легла спать (у них был режим), Майя ушла в мансарду рисовать октябрьский закат, Вершинин и Ремезов уехали на встречу с Зубовым. Я сидела за столом, перебирала в уме события дня.

Тимофей лежал на подоконнике, наблюдая за октябрьскими звёздами. Окно было приоткрыто — с Волги тянуло холодом. Кот не возражал — у него была шуба. Я налила себе чай. Джем остывал в банках на столе — три партии, пятнадцать банок. Хватит на зиму. Если зима наступит.

Я думала о Галине. О её белом платке. О слове «устранить» на экране ноутбука Ремезова. О Козлове, который кричал, что разорится. О Вершинине, который слишком гладко говорил. О Реброве с его блокнотом и вопросами.

И вдруг услышала голос.

Он доносился из коридора второго этажа — приглушённый, но яростный. Ремезов. Он вернулся раньше Вершинина и теперь разговаривал по телефону. Я поднялась, подошла к лестнице.

— Я сказал — нет! — голос был тихим, но в нём звенело бешенство. — Ты не понимаешь, во что ввязался! Это не просто стройка! Это... — пауза. — Я не могу говорить. Я перезвоню.

Он осёкся. Услышал мои шаги? Или просто передумал? Я замерла на лестнице. Тишина. Только вода капала в ванной на втором этаже — кран у Майи подтекал, Антон обещал починить завтра.

«Не просто стройка». Не просто бизнес. Не просто проект. А что тогда? Что такого в этом проекте, что заставляет Ремезова кричать в трубку посреди ночи?

Тихоречье переставало быть тихим. И с каждой минутой — всё сильнее.

Я поднялась в мансарду, села на кровать. Тимофей пришёл следом, запрыгнул на подушку. Смотрел на меня жёлтыми глазами. Я гладила его и думала: завтра утром Ремезов опять пойдёт к Антону. И что-то подсказывало мне — на этот раз разговор будет серьёзнее.

Глава 4. Чужой среди своих

Завтрак на следующий день был напряжённым. Не так, как в детективах — когда все смотрят друг на друга с подозрением и каждый боится, что его отравят. По-другому. Хуже. Как будто каждый думал о своём, и это «своё» было тяжёлым. Тяжёлым настолько, что давило на плечи и не давало разговаривать.

Я накрыла стол к восьми: каша, блинчики, джем в двух розетках, чай, кофе. В доме пахло выпечкой — тесто я поставила с вечера, и теперь кухня благоухала дрожжами и ванилью. Обычно гости сходились быстро, особенно пара из Самары — Семён Иванович любил поесть и не любил ждать. Но сегодня все задерживались.