Врач без города

Илья отошёл к окну. На мокрой простыне проступали огни двора, красные и жёлтые пятна. Он пытался сосчитать людей, у которых мог оказаться тот снимок, и каждый путь приводил к Вере. Коллега. Пациентка. Родственница. Человек, которому она доверяла больше, чем ему.

Но Лале кашляла кровью сейчас, в Кайране. Это было единственным фактом, который нельзя было отложить ради прошлого.

— Почему она не пришла раньше? — спросила Ада.

— Боится больницы. На таможне проверяли бумаги после драки. Двоих увезли.

— А сюда?

— Я не знал, можно ли вам верить. Сегодня увидел его.

Нури кивнул на Илью. Сделка стала видна целиком: узнавание не было угрозой само по себе. Оно было залогом.

— Ты молчишь о фотографии, — сказал Нури. — И о Лале. Идёшь к ней до рассвета. Тогда я молчу о тебе.

— Нет, — ответил Илья.

Седой мужчина снова двинулся к двери. Ада осталась у стола.

Нури побледнел.

— Тогда зачем спрашивал?

— Потому что твоя сестра нуждается в помощи. Но ты не покупаешь её моим именем. И я не покупаю твоё молчание её лечением.

— Красивые слова человека, которого не поведут на границу.

— Поэтому будут условия, одинаковые для нас обоих.

Илья развернул синюю тетрадь к себе. Под строкой с именами он написал номер нового листа. Рука не дрожала, и это почему-то пугало сильнее.

— Мы идём к Лале, если проводник подтверждает путь и остаётся рядом. Ада получает сведения о симптомах и о том, что будет сделано. В журнале не будет таможни, фотографии и имени твоей сестры — только условное имя и номер. Если ей нужна больница, решение не откладывается из-за твоей сделки.

— А твоё имя?

Илья посмотрел на слово «Север» на обороте обложки.

— Если фотография существует, Ада увидит её. Не заберёт, не перепишет и не покажет другим. Она подтвердит, что на ней я. После этого ты не обязан молчать. Но если решишь говорить, скажешь только то, что видел сам: человек по имени Север похож на человека со старого снимка. Никаких историй, которых ты не знаешь.

— Ты приводишь свидетеля против себя?

— Я убираю торговлю пациентом.

Нури долго молчал. За воротами прокатили пустую бочку. Где-то в красильне лязгнула цепь.

— Лале не пустит двоих, — сказал он наконец.

— Тогда идёт Ада, — сказал Илья.

Ада покачала головой.

— Она ждёт человека со снимка. Иначе не покажет письмо. Пойдёте оба. Я останусь с Нури и подготовлю передачу Кадиру.

Илья понял, что она уже распределяет риск, хотя минуту назад была условием его сделки.

— Кто проводник?

Седой мужчина ответил неохотно:

— Я.

— Нет, — сказал Нури. — Мара знает вход со стороны канатного двора.

Будто её имя было вызовом, в дверь постучали дважды, помолчали и постучали ещё раз. Седой открыл. Мара вошла вместе с запахом дождя. Платок прилип к шее, на рукаве темнела ржавая полоса.

— Тележка будет через двадцать минут, — сказала она. — Что произошло?

Ада не пересказала разговор. Показала тетрадь, строку «Север» и новый номер.

— Ещё один вызов. До рассвета. Старая таможня, канатный двор. Пациентка кашляет с кровью. Путь знаешь ты.

Мара посмотрела на Илью.

— А что знает пациент?

— Моё лицо, — ответил он. — Возможно, часть старого имени.

— И ты всё равно пойдёшь?

Илья взял сумку. После Нури в ней оставалось меньше необходимого, чем ему хотелось. Привычка требовала проверить содержимое трижды; времени хватало на один раз.

— Пойду, если ты согласишься на условие.

— Какое?

— До двери путь принадлежит тебе. После двери решение о срочности принадлежит не мне одному: ты слышишь основания, пациентка слышит выбор, а Ада получает запись. Если я попытаюсь обменять помощь на фотографию, ты уводишь меня.

Мара сняла мокрый платок и выжала его над стоком.

— А если фотография заставит тебя забыть, зачем пришёл?

— Тогда тоже уводишь.

Она кивнула не сразу.

— Тележка для Нури приходит через двадцать минут. Мы выходим, когда Кадир примет его у ремонтных ворот. Не раньше. И если у Лале есть кровь на платке, ты сначала смотришь на неё, потом на своё прошлое.

Илья закрыл тетрадь. Его новое имя осталось на обороте — не настоящее, но уже проверяемое хотя бы тем, что утром его можно будет потребовать снова.

— Сначала на неё, — сказал он.

Глава 3. Вода из синего крана

Нури передали у ремонтных ворот без имени и без лишних слов. Кадир осмотрел крепления на тележке, выслушал Аду и повторил вслух номер листа из синей тетради. Только после этого Мара тронула Илью за локоть.

— Теперь идём.

Дождь вымыл из переулков пыль, но не жару. Старая таможня стояла у заброшенного ответвления канала: два склада без вывесок, двор под рваными навесами и башня с навсегда застывшими часами.

Мара вела не к воротам. Они обогнули стену, прошли между штабелями канатов и нырнули под низкую цепь. Илья замечал приметы пути и заставлял себя забыть: жёлтая лодка на кирпичах, три выбитых окна, рыба на жестяной двери. Через неделю всё могло измениться.

Лале ждала в комнате над весовой. Она оказалась старше Нури и совсем не похожа на него: сухое лицо, коротко остриженные волосы, внимательный взгляд человека, который заранее решает, какую часть правды отдаст вошедшему. На перевёрнутом ящике возле матраса стояла эмалированная кружка. Рядом лежал сложенный платок с тёмным пятном.

— Он? — спросила Лале у Мары.

— Человек со снимка, — ответила та. — Но сначала он пришёл как врач.

— Сначала я пришёл посмотреть, насколько срочно вам нужна больница.

— Значит, Нури всё-таки продал меня.

— Он попросил помощи. Это не продажа.

— В этом городе всё становится продажей, если назвать цену после.

Она не показывала фотографию. Илья тоже не спрашивал. Он выслушал рассказ о кашле и остановился там, где вопросы переставали помогать решению этой ночи. Лале раздражало каждое его «когда», и всё же она отвечала точно.

— Вы можете пойти утром в приёмное отделение? — спросил Илья.

— Могу дойти. Не могу выйти оттуда, если попросят бумагу, которой у меня нет.

— Если кровь повторится или состояние изменится, ждать утра опаснее, чем проверка.

— Опаснее для кого?

Мара прислонилась к двери, не позволяя разговору превратиться в спор двоих.

— Назови ей выбор целиком, Север.

Илья назвал, что можно сделать сейчас, чего без обследования не узнать и при каких изменениях Мара повезёт Лале к Кадиру. Безопасности ни одного пути он не обещал.

Когда он закончил, снизу закричали.

Крик был коротким, затем послышался грохот ведра и быстрые шаги по лестнице. В комнату вбежала девочка лет двенадцати, босая, в мужской рубахе до колен.

— Тётя Лале, у Саида опять живот. Он не встаёт.

Мара отлепилась от двери.

— Опять?

— С вечера. А теперь и у Яны.

Лале поднялась слишком быстро, закашлялась и прижала платок ко рту. Илья успел поддержать её за плечо. Она отстранилась, но не села.

— Где дети? — спросил он.

— Внизу, за сетями, — сказала девочка.

— Кто ещё заболел?

Та загнула пальцы.

— Саид. Яна. Маленький Бек. У дяди Тома было утром, но он ушёл на смену.

Четыре имени в одном дворе меняли порядок ночи. Илья посмотрел на Мару.

— Ты знала?

— Знала про Саида. Думала, еда.

— Все ели вместе?

— Здесь половина двора ест из одной кухни, другая — где придётся.

За перегородкой из сетей лежал мальчик, поджав колени. Женщина обмахивала его картонкой. На соседнем тюфяке сидела серая от усталости Яна с младенцем на руках.

Илья переходил от одного к другому, не пытаясь немедленно дать общей беде одно название. Люди говорили одновременно, называли разные блюда, ругали вчерашнюю рыбу и нового грузчика с восточного судна.

— Замолчите на минуту, — сказала Мара.

Её послушались не все, но стало тише.

Илья попросил назвать заболевших и время начала болезни. Мара переводила и ставила на обороте накладной лишь условные знаки и часы.

У Саида состояние вызывало наибольшую тревогу. Илья объяснил матери, почему мальчика нужно передать Кадиру сейчас, не дожидаясь рассвета. Та схватилась за мальчика обеими руками.

— Он спросит документы.

— Кадир сначала примет ребёнка.

— А потом?

Илья не стал обещать за Кадира, больницу и городскую службу.

— Потом Мара останется с вами. Но если мы оставим его здесь только из-за страха проверки, решение всё равно будет нашим. Моим тоже.

Мать посмотрела на Лале. Та кивнула.

Пока Мара устраивала перенос, Илья продолжил спрашивать. Общей кухни не было: Саид ел лепёшку с чечевицей, Яна — рис со склада, Бек почти ничего не ел. Рыба тоже не связывала их. Все пользовались двумя уборными, но это ещё ничего не доказывало. Все жили под одной крышей — слишком широкая связь.

— Воду откуда берёте? — спросил он.

Женщина с картонкой показала на двор.

— Из крана.

— Городского?

Она не поняла вопроса.

Лале ответила за неё:

— У нас два бака. Белый для работы, синий для питья. Рашид привозит через день.

Во дворе под навесом стояли две металлические ёмкости. От синей шёл шланг к крану, выкрашенному той же густой краской. Под ним блестела лужа. К кружке была привязана проволока, чтобы не унесли.

Илья не прикоснулся к воде. Её вид не отвечал на главный вопрос. Он спросил, когда была последняя доставка.

— Вчера после полудня, — сказала Лале.

— До неё кто-нибудь болел?

Люди переглянулись. Дядя Том жаловался утром — значит, после доставки. У Бека началось ночью. У Яны — ближе к вечеру. Но один грузчик, как вспомнила женщина с картонкой, бегал к уборной ещё три дня назад. Он пил ту же воду из предыдущей партии.

— Рашид моет бак? — спросил Илья.

— Он развозит воду, а не исповедуется перед ней, — сказала Лале.

— Откуда набирает?

— Когда как. На северной колонке, у ледяного рынка, иногда у порта, если колонку закрывают.

«Когда как» было хуже любого названия источника. Оно соединяло десятки дворов и одновременно не доказывало ничего.

Мара вернулась с двумя мужчинами и куском парусины для переноса Саида.

— На угольном дворе вчера заболели трое, — сказала она. — Я думала, жара. Туда тоже возит Рашид.

— Какая машина?

— Синяя цистерна. У него ещё есть жёлтая, но у неё сломана ось.

Илья почувствовал знакомое давление: несколько разрозненных деталей вдруг требовали решения раньше, чем превращались в доказательство. В прежней операционной это давление было ярким светом и чужими глазами над масками. Здесь — босыми ногами в луже и кружкой на проволоке.

— Эту воду пока не пить, — сказал он.

Лале посмотрела на полный бак.

— А какую?

Он не ответил сразу. Запрет без замены был не медицинским решением, а переносом беды на завтра.

— Мара, где можно взять воду для этого двора до утра?

— У ночной пекарни есть свой подвод. Хозяин даст два бидона, не больше.

— Этого мало.

— Тогда просить прачечную. Но там вода нужна котлам.

Лале усмехнулась.

— Вот и вся наука. Бак запретил, воду не создал.

Илья выдержал её взгляд.

— Да. Поэтому запрет должен иметь срок и имя. До полудня не пить из синего бака. Мара сообщает Аде номера случаев. Я ищу Рашида и источник этой партии. Если связь не подтверждается, запрет снимаем и записываем ущерб.

— Записываем куда? На стену, чтобы вода появилась?

— В журнал решения.

— Журнал пить нельзя.

Это услышали все. Илья понял, что правота без воды здесь будет выглядеть именно так: сухой строкой в тетради человека, который уйдёт.

— Нельзя, — согласился он. — Поэтому я останусь, пока не будет замены хотя бы на ночь.

Мара уже отдавала распоряжения. Один мужчина побежал к пекарне, другой — в прачечную. Лале велела развязать запасные парусиновые мешки, чтобы нести бидоны. Решение Ильи немедленно стало чужой работой.

Саида вынесли первым. Его мать шла рядом, прижимая к груди сандалии сына. Мара поручила дорогу другому проводнику, а сама осталась с Ильёй.

— Ты запретил цистерну или только этот бак? — спросила она.

— Пока этот бак.

— На угольном дворе та же машина.

— Тогда предупредить их не пить до проверки.

— А рыбный навес? А кирпичные печи? Рашид делает восемь остановок.

Восемь дворов означали сотни людей и ни одного лабораторного результата. Ожидание и остановка развозки одинаково имели цену.

— Найди его маршрут, — сказал Илья.

— Маршрут знает Рашид.

— Тогда найдём Рашида.

Он вернулся к Лале. Та сидела у стены, снова сдерживая кашель. Письмо лежало рядом, фотография была вынута наполовину. На белом краю виднелся рукав халата.

— Вы пришли за этим, — сказала она.

— Пришёл к вам.

— А теперь уходите за водой.

— Потому что заболели люди.

— Удобный ответ.

Она протянула снимок, но не отпустила, когда Илья взялся за угол. На выцветшей бумаге стояла группа врачей у лестницы. Илья увидел себя с краю и Веру в первом ряду — не пациентку, а молодого анестезиолога с упрямо поднятым подбородком. На секунду двор исчез.

— Женщина, принёсшая письмо, знала её? — спросил он.

— Вы обещали сначала смотреть на пациента.

Мара стояла в дверях.

Илья отпустил фотографию.

— Уберите. Я вернусь после того, как найдём безопасную воду. Если кровь повторится, вы едете к Кадиру без меня.

— А письмо?

— Оно подождёт лучше, чем Саид.

В переулке уже светлело. Рашида нашли у ледяного рынка. Синяя цистерна стояла между лотками, и вокруг неё собрались женщины с вёдрами. Худой мужчина в промокшей жилетке держал шланг, пока его помощник принимал монеты.

— Закрой кран, — сказала Мара.

Рашид повернул голову, узнал её и не закрыл.

— В очередь.

— Вода могла вызвать болезнь на старой таможне.

Помощник перестал считать деньги. Женщина у шланга отдёрнула ведро.

— Могла? — переспросил Рашид. — Или вызвала?

Илья подошёл ближе.

— Мы видели несколько случаев после вчерашней доставки. Похожие случаи есть на угольном дворе. До проверки эту партию нельзя развозить.

Рашид наконец перекрыл рычаг.

— Кто ты?

— Север. Врач.

— Городской врач?

— Нет.

— Лаборатория у тебя в кармане?

— Нет.

Рашид оглянулся на людей с вёдрами. Они уже отступали от цистерны, будто одно слово могло заразить железо.

— Я набрал воду там же, где вчера брали две гостиницы, — сказал он. — У них никто не прибежал с животом. У меня квитанция.

— Покажи.

— Сначала покажи свой знак врача.

Илья молчал. Рашид понял ответ и засмеялся.

— Человек без бумаги запрещает воду человеку с квитанцией.

— Квитанция говорит, где ты заплатил. Не говорит, что было в цистерне до набора и что попало в неё после.

— А твоё имя говорит, что ты отвечаешь?

Вопрос Ады вернулся другим голосом.

Илья посмотрел на очередь. Люди пришли до смены. Если сейчас они уйдут, новую воду многим придётся покупать дороже или нести издалека. Но если он отступит только потому, что не может доказать источник здесь, решение примет не осторожность, а страх предъявленного счёта.

— Сегодня из этой цистерны не продаёшь, — сказал он.

Рашид шагнул к нему. Между ними остался мокрый шланг.

— Ты купишь всю воду?

— Нет.

— Заплатишь людям, которые уйдут без неё?

— Нет.

— Тогда что именно ты запрещаешь? Моим детям есть вечером?

Мара встала сбоку, не между ними.

— Рашид, если он ошибся, это будет записано.

— Записано кем?

— Адой. В журнале клиники.

— Я не кормлю семью журналом клиники.

Илья достал из сумки лист, но понял, что пустая бумага сейчас только разозлит Рашида. Он убрал его обратно.

— Назови восемь остановок, — сказал он. — Мара предупредит людей. Ада соберёт время случаев без адресов. Ты покажешь, где набирал воду и когда чистил цистерну. Мы передадим образец туда, где его смогут проверить.

— А до тех пор?

— Цистерна стоит.

Рашид медленно обошёл машину и выдернул ключ из замка. Очередь распадалась. Кто-то ругал его, кто-то Илью, кто-то уже бежал к другой колонке. Помощник пересчитал монеты и спрятал их, не глядя на хозяина.

— Хорошо, Север без города, — сказал Рашид. — Пиши своё решение. Пиши время. Пиши, сколько в баке литров, сколько остановок и сколько я теряю за день. А вечером придёшь сюда и ответишь лично.

Он подошёл так близко, что Илья почувствовал запах сырой ткани и табака.

— Не Ада. Не Мара. Не твой журнал. Ты.

Илья вспомнил слово «Север» на обороте синей тетради. Там оно казалось отсрочкой, половиной имени. Теперь чужой дневной заработок делал его достаточным для долга.

— Приду, — сказал он.

Рашид протянул ключ не ему, а Маре.

— Тогда сторожи свою правоту до вечера.

Глава 4. Белая палата

К полудню восемь остановок Рашида превратились в восемь разных рассказов об одной воде.

На рыбном навесе говорили, что цистерна пахла железом. У кирпичных печей клялись, будто вода была теплее обычного. На угольном дворе двое заболевших пили из синего бака, а третий носил воду с городской колонки. У старой таможни мать Саида винила чечевицу, хотя Яна её не ела. Каждая подробность могла оказаться важной; вместе они создавали шум, в котором удобнее всего было выбрать первую понятную причину.

Ада освободила дальний стол прачечной-клиники. Обычно там складывали сухие простыни, теперь лежали восемь узких полос бумаги. На каждой — знак остановки, который ничего не говорил человеку со стороны: крюк, две волны, рассечённый круг, лестница. Мара держала маршруты в голове и называла только знак, число заболевших и время начала. Илья записывал симптомы. Ада останавливала обоих, если они пытались добавить лишнее.

— «Мальчик у зелёной двери» вычёркивай, — сказала она Илье.

— Дверь не адрес.

— Сегодня не адрес. Завтра её перекрасят, а послезавтра санитарный патруль спросит, где в городе одна зелёная дверь и трое детей. Оставь: ребёнок, условный номер четыре.

Илья зачеркнул слова. Бумага под пером размокла от пота на ладони.

Мара вернулась с угольного двора, положила на стол медную шайбу и назвала её знаком участка. Там было пятеро с похожим началом болезни за последние двое суток. Двое пользовались водой Рашида, один покупал её у другого развозчика, про остальных никто не мог сказать уверенно.

— Значит, синяя цистерна не единственная связь, — сказал Илья.

— Или люди не хотят говорить, у кого берут воду, — ответила Мара. — Рашид даёт в долг. Другой развозчик дешевле, но требует платить сразу. Признаться в источнике — признаться в долге.

Ада передвинула шайбу к рассечённому кругу.

— Не соединяй пока. У нас есть время начала, но нет общего определения случая.

Илья посмотрел на неё.

— Похожее начало, боль, слабость. Для решения о воде достаточно.

— Для вчерашнего решения — возможно. Для списка — нет. Если мы запишем всё, что жители называют одной болезнью, ты докажешь любую версию, какую захочешь.

За занавеской кто-то закашлялся. В передней комнате гудели утюги, пахло влажным полотном и щёлоком. Клиника пряталась внутри обычного рабочего дня, но сегодня обычный день едва держался: женщины гладили медленнее, прислушиваясь к каждому имени.

Илья составил короткий набор признаков, достаточный для сравнения, без диагноза и без обещания точности. Ада переписала его своим ровным почерком и дала Маре. Та прочла, вернула лист.

— Я не понесу это по дворам.

— Почему?

— Потому что это уже анкета. Люди увидят одинаковые вопросы и решат, что за мной идёт список.

— Без одинаковых вопросов мы не поймём, одинаковая ли болезнь.

— Тогда спрашивать будут разные люди. Я скажу проводникам, что нужно узнать, а лист останется здесь.

Илье хотелось возразить: каждый перескажет по-своему, часы превратятся в «до смены» и «после жары», важный признак потеряется между языками. Но именно так город и позволял им входить в дома. Точность, которую нельзя было получить без насилия над доверием, оставалась воображаемой точностью.

— Хорошо, — сказал он. — Но каждый проводник возвращает только номер случая и время. Никаких имён.

— Никаких домов, — добавила Мара.

— Никаких домов, — повторил он.

Ада подняла глаза от полос бумаги.

— И никаких обещаний, что анализ всё решит. Сначала его ещё нужно сделать.

В стеклянном шкафу стояли четыре чистые баночки с притёртыми крышками. Их берегли для случаев, когда наблюдение не могло заменить лабораторию. Четыре ёмкости на восемь остановок и неизвестное число источников.

— Нужна вода из цистерны, из синего бака на таможне и с точки набора по квитанции, — сказал Илья. — Четвёртую оставим для угольного двора.

Ада не открыла шкаф.

— Кто примет?

— Городская лаборатория.

— По направлению городской службы.

— Кадир может передать через больницу.

— Кадир уже принял Нури и Саида без лишних вопросов. Если ты принесёшь ему ещё воду с восьми невидимых дворов, вопросы станут не лишними, а служебными.

Мара присела на подоконник.

— Есть частник у соляных складов.

— Он проверяет рыбу и лёд, — сказала Ада. — И продаёт результат тому, кто заплатил. Нам нужен результат, который признает Даган, если придётся останавливать городской источник.

Фамилия впервые прозвучала в комнате не как название должности.

Самир Даган руководил санитарной службой порта третий год. Илья видел его однажды издалека, когда людей из сгоревшего общежития построили перед мобильным кабинетом и отмечали мелом после осмотра. Мара тогда увела Илью через рыбные ряды раньше, чем служба добралась до тех, кто не мог назвать работодателя.

— Он не признает четыре банки без происхождения, — сказал Илья.

— Он не признает их при тебе, — ответила Ада. — Меня хотя бы выслушает.

Илья понял, что она уже решила идти.

— Если ты принесёшь их одна, он спросит, откуда они.

— Скажу: из практики.

— Какой практики?

— Моей. У меня есть старое разрешение фельдшера на работу в доках.

— Просроченное, — напомнила Мара.

— Но с фотографией, где я похожа на себя.

Ада достала ключ от шкафа.

Они собирали воду так, чтобы не создавать нового маршрута на бумаге. Мара принесла образец из цистерны сама и сразу вернула ключ Рашиду, оставив машину под его надзором. Банку из синего бака передал проводник, который не знал, куда её понесут. Воду с городской колонки набрала прачка, обычно ходившая туда за водой для утюгов. Угольный двор прислал банку, обёрнутую в старую газету, и медную шайбу отдельно. На крышках Ада поставила четыре номера. Связь между номером и условным знаком осталась на полосах бумаги в железном ящике. Связь между знаком и местом — у Мары и проводников.

Илья смотрел на четыре одинаковые банки и чувствовал, как легко принять разделение сведений за безопасность. Достаточно было задержать Аду, проследить за Марой, открыть ящик — и части снова становились картой. Но сейчас это было единственное устройство, в котором ни один человек не владел всем.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Ада закрыла шкаф.

— Тогда моё разрешение перестанет быть главным вопросом.

— Даган всё равно спросит, кто остановил цистерну.

— Я скажу: клиника.

— Это было моё решение.

— Вчера ты не хотел оставлять имя. Сегодня хочешь оставить лицо?

В её голосе не было насмешки. Только усталое требование заметить собственное противоречие.

— Рашид потребовал, чтобы отвечал я.

— Рашид не Даган. Рашиду нужен человек, с которого можно взыскать ущерб. Дагану нужна сеть, которую можно поставить на учёт.

— Если ты придёшь вместо меня, сетью для него станешь ты.

Ада затянула крышки и уложила банки в деревянный ящик с перегородками.

— Поэтому войдём вместе. Говорить буду я.

Белая палата находилась в административном корпусе карантинной пристани. Так её называли докеры, хотя больных там никогда не держали. Стены, пол, ставни и даже длинная скамья были выкрашены в разные оттенки белого, будто учреждение пыталось доказать чистоту одним цветом. На входе пахло известью и мокрой верёвкой. У двери дежурил человек в серой форме без оружия, но с книгой посещений.

Ада положила на край стола своё разрешение.

Дежурный перелистал его, нашёл дату и поднял бровь.

— По вопросу возможного загрязнения питьевой воды, — сказала она прежде, чем он успел отказать. — Четыре образца. Есть совпадающие случаи на нескольких участках.

— Направление?

— Просим оформить после первичной беседы с руководителем.

Дежурный посмотрел на Илью.

— А он?

— Свидетель решения об остановке развозки.

— Имя.

Илья ощутил, как простое слово снова превращается в дверь. Назваться Севером здесь означало оставить очевидную ложь. Назваться Севериным — связать себя с журналом, которого он ещё не видел.