Бабушки Против!

— Дочка, а ты не торопись так. Успеешь ты меня перевязать, я никуда не убегу.

— Простите, Пётр Ильич, у меня по записи ещё восемь человек.

— Восемь, — покачал он головой. — Раньше на весь этаж одна медсестра была, и ничего, справлялись. Теперь у вас тут не поликлиника, а конвейер, прямо как на заводе.

Она не стала спорить, хотя могла бы сказать, что медсестёр с каждым годом становится меньше, а не больше, и что конвейер этот держится ровно на таких, как она, которым совестно кому-то отказать. Просто улыбнулась, закончила бинтовать и пожелала беречь ногу.

В обеденный перерыв она вышла в коридор позвонить — не по делу, просто услышать голос, — и набрала Нину.

— Нина Аркадьевна, извините, что отвлекаю на работе.

— Ничего, Лидочка, я дома, у меня как раз чай остыл, самое время поговорить. Что случилось?

— Да так. Говорят, сокращать будут полставочников. Я не знаю, правда это или слухи, но я весь день как не своя хожу.

— Слухи в поликлинике редко бывают беспочвенными, Лидочка, к сожалению.

— Вот и я так думаю. А у меня мама на лекарствах, я же на эту ставку и живу почти.

— Ты не переживай раньше времени. Если что — соберёмся, подумаем. Три головы лучше одной, тем более наши три.

Лида не ответила сразу, только вздохнула в трубку — не театрально, а как вздыхают люди, у которых накопилось и которым нужно было именно это услышать: что она не одна.

— Спасибо, Нина Аркадьевна. Ладно, я побегу, обед кончился.

Домой она возвращалась после шести, уставшая настолько, что даже сумка казалась тяжелее обычного. У подъезда, второго, того самого, где Пантелеев неизвестно зачем ходил, хотя жил в первом, лампочка на площадке между четвёртым и пятым опять не горела — та же самая, что и на прошлой неделе, а может, и не та же, кто их считает.

Лида остановилась, посветила телефоном, чтобы найти замок, и постояла секунду в темноте подъезда, слушая, как где-то этажом выше хлопнула дверь и залаяла соседская собака. Дома, скинув сумку у порога и даже не переодевшись, она первым делом заглянула к маме — та уже спала перед телевизором, с показанным по третьему кругу сериалом, — накрыла её пледом, убавила звук и только после этого пошла на кухню разогревать себе то, что осталось со вчера.

Потом, уже сняв куртку у себя в комнате, она открыла домовой чат и напечатала одним пальцем, вздыхая при каждой букве:

«Девочки, в подъезде номер два опять темно на площадке между 4 и 5. Уже который раз именно там. Может, кто скажет в ТСЖ, чтобы обратили внимание, а не просто лампочку меняли».

Она отправила сообщение, посмотрела на две галочки и легла спать, так и не дождавшись ответа. За окном шумел редкий в этот час транспорт, а где-то этажом выше скрипнула дверь и стихли шаги — обычные звуки засыпающего дома, под которые она и провалилась в сон.

Глава 3. Чужие ботинки

Будильник прозвонил без десяти семь, и первым делом рука потянулась не к нему, а к тумбочке — проверить, на месте ли фонарик, тот самый, розин, с рынка, который вчера весь вечер провёл в сумке без дела, потому что до площадки между четвёртым и пятым она вчера так и не дошла: смена была во вторую, возвращалась засветло. Сегодня смена была в первую, а значит — снова через тот пролёт, снова в темноте. За окном ещё стояла настоящая ночь, только редкие фонари вдоль дороги отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт после вчерашнего дождя.

Лида оделась тихо, чтобы не разбудить маму, заглянула в комнату — та спала ровно, дыхание слышно, всё в порядке, — взяла сумку, фонарик, ключи и вышла на лестницу без четверти восемь, когда солнце вроде уже встало, но до окон верхних этажей ещё не достало, а лампочки на площадках, там, где они горели, отбрасывали больше тени, чем света.

На кухне, пока пила чай стоя, она успела подумать про вчерашний разговор с напарницей — про сокращение, про полставки, про то, что надо бы сходить к старшей медсестре и спросить прямо, а не гадать по слухам, — и от этой мысли на душе было тяжелее, чем от предстоящей смены. Мысль про лампочку в подъезде казалась на этом фоне мелочью, но именно мелочи с утра почему-то раздражают сильнее крупных бед: с крупной бедой ещё непонятно что делать, а с лампочкой всё просто — написать в чат, и ничего не изменится.

На шестом было светло — там лампочка работала. На пятом тоже, кое-как, вполнакала. А дальше, между пятым и четвёртым, начиналась та самая темнота, знакомая уже третий месяц, и Лида, не думая, включила фонарик заранее, ещё до поворота лестницы, — привычка, выработанная за эти месяцы, как привычка искать поручень, если под ногами лёд.

Луч упёрся во что-то на площадке раньше, чем она успела понять — во что именно. Сначала показалось: кто-то бросил куртку, или сумку, забыл, обронил. Потом луч скользнул чуть ниже, и она увидела ботинки — не разбросанные как попало, а стоящие вроде бы правильно, вот только ноги в них были повёрнуты не так, как поворачивают ноги живые люди, даже те, кто присел завязать шнурок или уронил что-то и наклонился поднять.

Она не закричала. Позже, когда её будут спрашивать, она сама удивится, что не закричала, а просто остановилась на две ступеньки выше — ноги отказались нести её дальше, хотя лестница продолжалась.

— Валерий Иванович? — сказала она в темноту, негромко, как спрашивают, не разбудили ли соседа стуком в неурочный час.

Ответа не было. И тишина в подъезде — обычная лестничная тишина, с гудением где-то в стояке и капелью из неисправного крана в мусоропроводе, — вдруг показалась ей совсем другой тишиной, хотя звуки были те же самые.

Она заставила себя сделать ещё шаг, светя фонариком уже прямо перед собой, и увидела руку — вытянутую вдоль ступеньки, ладонью вверх, как будто он что-то просил или что-то уронил и тянулся за этим. Пальто было расстёгнуто. На лестнице, ниже площадки, валялась связка ключей — та самая, с брелоком в виде домика, которую она видела у него на собрании неделю назад, когда он доставал из кармана ручку постучать по графину.

Дальше она не смотрела. Потом, когда её будут спрашивать снова и снова — сначала соседи, потом Костя, потом ещё кто-то в форме, которого она не запомнила по фамилии, — она будет повторять эту фразу как единственную, которую точно может сказать без сомнений: дальше я не смотрела.

Руки не слушались, когда она набирала номер — не сто двенадцать сначала, а почему-то Нину, потому что палец сам нашёл в списке контактов знакомое имя быстрее, чем справился с тремя незнакомыми цифрами.

— Нина Аркадьевна, — сказала она, и голос сорвался на середине имени. — Нина Аркадьевна, тут… тут Валерий Иванович. На лестнице. Он не отвечает. Я думаю, он умер.

— Где ты, Лида? Где именно?

— Второй подъезд. Между четвёртым и пятым. Там, где темно.

— Стой на месте, никуда не уходи и ничего не трогай. Я звоню в скорую и Косте, и бегу к тебе.

Лида послушалась — стояла на тех же двух ступеньках, где остановилась в первый раз, прижимая к себе сумку так крепко, что заболели пальцы, и не сводила фонарика с одной точки на стене, специально не опуская луч ниже, туда, где были ботинки.

Первой прибежала Нина — в наспех наброшенном пальто поверх домашнего, с растрёпанными со сна волосами, которых Лида никогда прежде у неё не видела растрёпанными, и это почему-то напугало сильнее, чем сама лестница.

— Ты как? — спросила Нина, беря её за плечи и разворачивая лицом от площадки, а не к ней.

— Я в порядке. Я просто… я шла на смену.

— Я знаю. Смотри на меня, не туда.

Следом, минуту спустя, поднялась Роза — без грима, в халате под курткой, накинутой прямо на ночную рубашку, потому что услышала шум в чате раньше, чем Нина успела ей позвонить лично, и уже не стала переодеваться.

— Господи, — сказала она, увидев ноги на площадке снизу, с лестничного марша, куда осторожно поднялась на несколько ступенек и остановилась. — Господи боже.

— Не подходи ближе, — сказала Нина. — Пусть приедут, как положено.

Соседи начали появляться один за другим — сначала дверь приоткрылась на третьем, потом на шестом, кто-то спускался в тапочках, кто-то, наоборот, поднимался снизу, привлечённый голосами, и через десять минут на лестничной клетке между этажами стояло человек семь, включая ту самую женщину с фикусом с пятого, Тамару Игнатьевну, которая молча стояла у перил чуть в стороне от остальных, сложив руки, и не задавала вопросов — только смотрела вниз, туда же, куда старалась не смотреть Лида.

С третьего этажа спустилась семья Крутиковых в полном составе, даже подросток вышел без наушника — редкий случай, — и глава семьи, увидев внизу мигающий на площадке фонарик Лиды, тут же принялся выяснять у соседей, что случилось, громким голосом, каким обычно требовал на собраниях ревизии.

— Кто там? Пантелеев, что ли? Я же говорил, эта лестница когда-нибудь кого-нибудь угробит, я же на собрании говорил!

— Тише ты, — одёрнула его жена. — Человек лежит, а ты как на рынке торгуешься.

— Я не торгуюсь, я по факту говорю. Сколько раз писали?

Никто ему не ответил, и он замолчал, хотя всем видом продолжал считать себя правым, — так замолкают люди, которым нечем ответить на вопрос, но обидно признавать чужую правоту в такое утро.

Костя приехал раньше скорой — минут через двенадцать, в форме, застёгнутой не до конца, видно, одевался на ходу, — и первым делом развёл всех по сторонам, попросил не топтаться на лестнице и не трогать перила там, где, по его словам, «может, ещё пригодится».

— Лида Петровна, вы нашли?

— Я. Шла на смену, было темно, я не сразу поняла, что это.

— Кричали?

— Нет. Наверное, надо было, но я не закричала.

— Трогали что-нибудь?

— Нет. Я даже фонарик держала на стену, чтобы не видеть.

Костя присел на корточки у тела, посветил своим фонарём — служебным, помощнее Лидиного, — и с минуту молчал, разглядывая площадку, ступеньки, перила, связку ключей внизу марша.

— Лампочка не горит здесь давно? — спросил он, не оборачиваясь, скорее в пространство, чем к кому-то конкретно.

— Третий месяц, — сказала Лида. — Я в чат писала.

— Не первый раз пишешь, я видел, — сказал Костя и повернулся к соседям на площадке выше. — Кто-нибудь вчера вечером видел Валерия Ивановича? Во сколько, где?

Соседи неохотно зашевелились, переглядываясь, — так бывает, когда все вроде что-то видели, но никто не хочет быть первым, кто скажет.

— Я видела около девяти, — сказала наконец женщина с четвёртого. — Он у себя во дворе стоял, курил, хотя вроде бросил вообще-то курить в том году.

— Один стоял?

— Один. Потом ушёл в подъезд, я не смотрела, в какой.

— А из второго подъезда кто-то выходил или заходил после девяти?

Все молчали. Тамара Игнатьевна у перил тоже молчала, глядя вниз, и когда Костя перевёл взгляд на неё, лишь качнула головой — не видела, мол, — хотя вопрос ей прямо никто и не задавал.

Костя записал что-то в блокнот и наконец поднялся, отряхивая колени. — Похоже, оступился в темноте, полетел вниз, ударился головой о перила или ступеньку. Такое, к сожалению, бывает — возраст, темнота, крутая лестница, у нас в районе уже был случай похожий, два года назад, на Первомайской.

— Несчастный случай, — тихо повторила Нина, пробуя слово на вкус и находя его не совсем подходящим, хотя вслух возразить было нечем.

— Пока предварительно так, — сказал Костя. — Экспертиза покажет точнее, но по всему похоже на падение. Плохое освещение, сами видите. Надо ТСЖ на это как следует прижать, а то с этой темнотой дописались уже до греха.

Роза, стоявшая позади всех, скрестила руки на груди и всматривалась в тёмный пролёт лестницы так внимательно, будто в темноте могло быть что-то ещё, помимо самой темноты.

— Несчастный случай, — повторила и она, но уже совсем другим тоном, чем Нина, — не пробуя слово на вкус, а взвешивая его, как взвешивают на рынке товар, о котором заранее знают, что вес указан неверно.

Приехала скорая, следом подъехали ещё двое в штатском, на своей машине, с чемоданчиками, и Косте пришлось снова разводить всех по сторонам, теперь уже настойчивее, объясняя, что здесь будут работать, и просить всех разойтись по квартирам, дать пройти.

Лиду Нина отвела к себе — не отпустила домой одну, усадила на кухне, налила чай, который та не смогла выпить, только грела о чашку озябшие вдруг пальцы, хотя на улице было не холодно.

— Мне же на смену, — сказала Лида одними губами, глядя куда-то мимо чашки. — Я опаздываю уже.

— Никуда ты сегодня не пойдёшь, — сказала Нина. — Я сама позвоню твоей старшей медсестре и всё объясню, поверь мне, они поймут.

— А если правда несчастный случай… — начала Лида и замолчала, не зная, чем закончить эту фразу и зачем вообще её начинала.

— Тогда это просто очень грустная история, — сказала Нина, садясь напротив и накрывая её холодные пальцы своими. — И нам всем будет тяжело, но правильно будет её пережить и жить дальше.

Она сказала это, как говорила когда-то ученикам после плохих оценок — ровно, без нажима, чтобы успокоить, — но в собственной голове одновременно, отдельно от голоса, крутилась мысль, за которую ей самой было немного стыдно в такое утро: слово «несчастный» слишком легко слетело с языка у человека, который первым делом заговорил не о том, кто мог толкнуть, а о том, что лампочку давно пора было починить.

Лида отогрелась, наконец сделала глоток чая и подняла глаза на Нину поверх чашки.

— А если он правда просто упал? Стар уже был, темнота, ступеньки крутые. Может, мы зря сейчас всё это себе думаем.

— Может, и зря, — согласилась Нина, хотя по голосу было слышно, что она сама в это не очень верит. — Валерий Иванович по этой лестнице ходил не первый год, знал каждую ступеньку не хуже собственной прихожей. Люди, которые ходят по одной лестнице тридцать лет, редко на ней спотыкаются насмерть, даже в темноте.

— А почему он вообще там был? Он же в первом подъезде живёт.

Нина промолчала — вопрос был правильный, и ответа на него у неё пока не было, только смутное ощущение, что ответ этот важнее всего, что говорили сегодня утром на лестнице.

Позвонил телефон — Андрей, не вовремя, но иначе и не бывает.

— Мам, у нас тут в новостях местных пишут про происшествие на Садовой, дом 12, это же ваш дом? Что случилось?

— Случилось, Андрюша. Председателя ТСЖ нашли на лестнице, разбился насмерть. Не переживай, у нас всё в порядке, мы с Лидой дома, пьём чай.

— Мам, час назад ты говорила, что подумаешь о переезде к Новому году. После такого я вообще не понимаю, о чём тут думать.

— Об этом поговорим потом, не сегодня, — сказала она и, положив трубку, поймала себя на мысли, что впервые за это утро искренне не хочет думать про переезд вообще, ни сейчас, ни к Новому году.

За окном кухни, если бы кто-то посмотрел, был виден тот же двор, что и всегда, — дядя Толя со своей беломориной, соседские собаки, только сегодня к этому расписанию добавилась ещё одна машина, с мигалкой, стоящая у второго подъезда, и это одно обстоятельство меняло сегодняшний двор до неузнаваемости.

Лида наконец допила чай и взглянула на часы над плитой.

— Я всё равно позвоню на работу сама, — сказала она. — Не хочу, чтобы вы за меня оправдывались, я не маленькая.

— Хорошо, — согласилась Нина. — Только не сегодня спеши никуда, слышишь. Посиди ещё немного.

Лида кивнула и осталась сидеть, глядя в чашку, а за окном тем временем к дому подъехала ещё одна машина — на этот раз без мигалки, обычная, из которой вышла женщина в тёмном пальто и медленно пошла ко второму подъезду, придерживая рукой воротник, хотя ветра почти не было.

— Инга приехала, — сказала Нина, глядя в окно. — Кто-то ей, значит, уже сообщил.

Лида ничего не ответила, только крепче обхватила пустую чашку обеими ладонями — тепла в ней уже не было, но руки почему-то не отпускали.

За окном по двору прошла соседка с собакой на поводке, задержалась у подъезда, что-то сказала другой женщине и пошла дальше — обычный вечер продолжался своим чередом, спокойно и буднично, хотя случилось многое, и с этого дня уже ничего не будет прежним.

Глава 4. Дом гудит

К открытию рынка молочный ряд уже гудел не хуже улья, и виновата в этом гудении была не погода и не привоз, а исключительно вчерашняя новость с Садовой. Роза Тимуровна за свои тридцать лет на месте номер четырнадцать успела наслушаться всякого — и про измены, и про наследства, и про то, кто кому сколько должен, — но такого наплыва версий за одно утро не помнила, кажется, с девяностых, когда весь рынок обсуждал пропавшего директора мясокомбината. Утро выдалось холодным, изо рта шёл пар, и покупательницы кутались в шарфы плотнее обычного, задерживаясь у прилавков дольше положенного — не столько за товаром, сколько за новостями.

— Слышала, Тимуровна? Пантелеева-то, говорят, столкнули.

— А я слышала — сам прыгнул, у него долги были нешуточные.

— Какие долги, ты что. У него сердце больное было, вот и всё, полез по лестнице, оно и прихватило.

— Сердце у него, может, и было, только с чего оно прихватило именно на том пролёте, где третий месяц лампочка не горит? Совпадение, что ли?

К обеду версий накопилось столько, что Роза мысленно начала их сортировать, как сортировала товар по срокам годности: свежие, у которых был хоть какой-то источник, и те, что протухли ещё на входе. По одной версии, во всём виновата была строительная бригада, которую Пантелеев якобы не рассчитал за прошлогодний ремонт подъезда, и они «приезжали разбираться». По другой — жена Инга, которая, по слухам одной покупательницы, «давно уже завела кого-то на стороне и ждала своего часа». Третья версия, самая экзотическая, принадлежала бабушке с седьмого дома, уверенной, что в доме на Садовой «нечисто испокон веков», и приводившей в доказательство историю тридцатилетней давности про то, как там до войны, кажется, было что-то не то с землёй.

— Может, ещё скажешь, домовой его с лестницы спихнул, — не выдержала Роза.

— А ты смеёшься, а зря. У меня золовка в том доме живёт, она говорит, там на пятом этаже всегда было неспокойно.

— На пятом этаже неспокойно, потому что там Крутиковы под тобой, если ты про наш дом, а не про твою золовку с другого края города.

Покупательница обиделась и ушла без творога, а на её место тут же встала другая, с сумкой на колёсиках, и, даже не поздоровавшись толком, выложила свою версию — про то, что во всём виноваты строители со стройки через дорогу, которые «шастают по дворам, где ни попадя», хотя ни одна стройка через дорогу к дому на Садовой отношения не имела вовсе. Следом подошёл мужчина, покупавший обычно два литра кефира по средам, и заявил, что дело тут вовсе не в людях, а в самой лестнице, потому что «эти панельные дома вообще на живульку строили, я лично знаю прораба, он рассказывал».

— А по мне, так всё проще, — вставила соседка по ряду, торговавшая сметаной. — Он же собирал деньги на кровлю второй раз за три года. Может, кто из жильцов не выдержал и решил вопрос по-своему.

— Ну ты скажешь тоже. У нас тут все скандалят, но чтобы с лестницы спихнуть — это не про наш дом, — возразила покупательница с колёсиками. — У нас максимум в чате обзовут нехорошим словом.

— Дом наш, может, и не про то, а человек оказался мёртвый, и не сам же он себе лампочку выкрутил заранее, — сказала Роза, и от её слов на секунду за прилавком стало непривычно тихо: похоже, эта мысль до сих пор никому в голову не приходила.

* * *

После рынка Роза заехала домой — не отдохнуть, а забрать пирог, который испекла ещё вчера вечером, по привычке готовить с запасом, — и по дороге завернула к Алине, благо та жила в двух остановках. Дверь открыла не сразу, и по заспанному виду было понятно, что рабочий день у неё сегодня, видимо, начинался позже.

— Бабуль, ты чего без звонка?

— Пирог принесла. И новость у нас в доме, слышала уже небось от матери — председателя нашего убили, а может, сам упал, тут пока не разобрать.

— Жуть какая, — сказала Алина, впуская её в прихожую. — Дим говорил, у них в компании тоже кто-то с крыши упал, но там стройка, а тут просто дом.

— Опять твой Дима, — вздохнула Роза, но без прежнего запала: сегодняшнее утро отодвинуло вчерашний разговор про мотоцикл куда-то на второй план. — Ладно, ешь пирог, звони мне хоть иногда. Я не со зла придираюсь, ты же знаешь.

— Знаю, бабуль. — Алина неожиданно обняла её у порога, коротко, но по-настоящему. — Ты там поосторожнее, если правда что-то нехорошее случилось. Не лезь во всё это.

— Я? Куда мне лезть, — сказала Роза с таким невинным лицом, что даже сама почувствовала фальшь в собственном голосе.

Вечером они собрались на лавочке у подъезда — не сговариваясь заранее, просто так получилось, что все трое одновременно вышли подышать, хотя на самом деле каждая понимала, что вышла вовсе не за этим.

— У меня сегодня весь рынок гудел, — начала Роза, усаживаясь и заранее готовясь выложить накопленное за день. — Версий на два романа хватит. То бригада строительная мстила, то жена завела любовника, то домовой, представляете, домовой.

— А в поликлинике, — подхватила Лида, — говорят, что у него был рак и он, зная это, специально… ну, специально сам. Хотя я в карте у него ничего такого не видела, а я бы видела, у нас же общая база.

— В школе бы тоже что-нибудь придумали, — сказала Нина, — только у меня нет школы, чтобы туда сходить и послушать, поэтому я вместо этого весь день думала сама.

— И до чего надумала?

— До одной вещи, которая не даёт мне покоя с самого утра. Валерий Иванович жил в первом подъезде. Мы все это знаем. Но задумайтесь: когда вы в последний раз видели, чтобы он входил или выходил именно из первого?

Роза с Лидой переглянулись, честно пытаясь вспомнить, и обе поняли одновременно, что вспомнить не могут.

— Он всегда через второй ходил, — медленно проговорила Лида. — Я даже не задумывалась раньше, просто примелькалось.

— Вот именно, — сказала Нина. — Примелькалось настолько, что никто не задавал себе вопрос: а что ему было делать во втором подъезде? Там же ни родственников, ни друзей, насколько я знаю. Разве что коротким путём срезать до магазина, но короткий путь через второй подъезд и длиннее, и не короче — я специально сегодня прошла и посчитала шаги.

— Ты шаги считала? — не удержалась Роза.

— Считала. Сто сорок из первого напрямую, сто девяносто через второй с обходом двора. Так что версия про короткий путь не годится.

Лида поёжилась, хотя вечер был не холодный.

— То есть он туда специально ходил. Зачем?

— Вот это я и хочу узнать, — сказала Нина. — И, кажется, я знаю, с чего начать.

* * *

Они поднялись во второй подъезд втроём, при свете — Роза захватила с собой не только свой фонарик, но и запасной, «на всякий случай, мало ли у кого сядет», — и первым делом Нина повела их не к площадке между четвёртым и пятым, а сначала на первый этаж, потом на второй, третий.

— Смотрите внимательно, — говорила она, останавливаясь на каждой площадке. — Первый этаж — горит. Второй — горит. Третий — горит, хоть и слабо, лампочка на исходе, но горит.

На четвёртом этаже она тоже посветила вверх, на плафон, и он тоже оказался цел и рабочий.

— А теперь — та самая площадка.

Лестница между четвёртым и пятым встретила их привычной темнотой. Нина посветила фонариком в плафон — стеклянный колпак был на месте, никто его не разбивал, — но самой лампочки внутри не было. Не перегорела: перегоревшая лампочка обычно так и остаётся торчать в патроне, чёрная изнутри, с оборванной нитью. Эта была просто выкручена и унесена, оставив пустой патрон, слегка блестящий металлом там, где раньше был контакт.

— Пусто, — сказала Роза, тоже заглядывая. — И тут пусто, и на следующем пролёте, между пятым и шестым, тоже посмотрим?

Они прошли выше — там лампочка снова горела, ровно, без перебоев. Спустились и проверили ещё раз с другой стороны, снизу вверх, чтобы уж наверняка: первый этаж, второй, третий — везде свет, кроме одного-единственного пролёта, будто кто-то нарочно выбрал именно это место и обошёл стороной все остальные.