Бабушки Против!

Бабушки Против!

Глава 1. Собрание жильцов

Актовый зал школы №3 пах мелом и обойным клеем — этот запах не выветрился за восемь лет, что она сюда не заходила. Стулья стояли рядами, как на выпускном, только вместо нарядных десятиклассников в них рассаживались взрослые люди в куртках, и половина держала в руках квитанции, как шпаргалки, которые вот-вот отберут.

Нина Аркадьевна прошла к третьему ряду сбоку — там, где раньше сидели те, кто списывает, — и обнаружила, что место уже занято двумя знакомыми спинами. У входа ещё топтались опоздавшие, стряхивая с плеч мелкий дождь, а одна из молодых мам возилась с коляской, пытаясь протиснуть её между рядами кресел, явно не рассчитанных на такую нагрузку.

— Долго копалась, — сказала Роза, не оборачиваясь. — Я тебе место держала локтем.

— Я укладывала волосы.

— Оно и видно.

Лида подвинулась, пропуская Нину между собой и стенкой, и зашептала так, будто в зале уже спали:

— Тут Пантелеев с папкой. С толстой. Мне кажется, будет что-то серьёзное.

— Тебе всегда кажется, что будет что-то серьёзное, — сказала Роза. — В прошлый раз тебе казалось насчёт шлагбаума.

— Шлагбаум и правда поставили.

— За наш счёт.

Зал заполнялся привычным способом: сначала одинокие пенсионеры, которые приходили на всё подряд, потом семьи с одним взрослым — второй всегда «на работе, у него сменный график», потом, за пять минут до начала, вбегали те, кому действительно было важно и кто действительно опаздывал. С первого этажа, из сорок седьмой, вошла тихая женщина в вязаной кофте — Нина знала её в лицо, но не могла вспомнить имени, только то, что та вечно поливала фикус у лифта, хотя фикус был общий и по документам ничей. Женщина села с краю, ближе к двери, — видно, заранее рассчитала путь на случай, если захочется уйти пораньше.

Крутиковы явились всей семьёй, включая подростка с наушником в одном ухе, и заняли целый ряд, всем видом показывая, что место тут причитается им по праву. Глава семьи, крупный мужчина с голосом, рассчитанным на стройку, поздоровался со всем залом одновременно — не с кем-то конкретно, а просто в воздух, чтобы услышали.

Инга Пантелеева вошла последней, тихо, в хорошем пальто, и села в первом ряду, где сидят либо очень уверенные люди, либо жёны председателей.

Сам Валерий Пантелеев поднялся на сцену, где раньше стояла кафедра для линеек, и постучал ручкой по графину — привычка, оставшаяся, видимо, ещё от прежнего председателя, потому что графин на сцене был явно не его, школьный, треснутый по ободу.

— Товарищи, — начал он и сразу же сам себя поправил — вспомнил, видимо, что не на профсоюзном собрании: — Уважаемые жители. Спасибо, что пришли, тема важная.

— Тема всегда важная, — тихо сказала Роза. — Важная тема — это когда с тебя хотят денег.

— Роза.

— Что — Роза. Я тридцать лет на молочных рядах, я запах вижу за квартал.

Пантелеев раскрыл папку — ту самую, толстую, которую Лида уже успела мысленно занести в реестр серьёзных предзнаменований, — и начал объяснять про кровлю. Крыша дома, по его словам, находилась в состоянии, которое он называл «критическим», хотя, судя по тому, как спокойно он это произносил, критическим оно было примерно так же, как погода — то есть каждый год немного, и всегда можно ещё немного потерпеть.

— В четвёртом подъезде течёт над лестничной клеткой, — говорил он. — Уже второй сезон. Комиссия из управляющей компании подтвердила. Смета готова, я её сейчас зачитаю.

Он зачитал смету. Цифра прозвучала такая, что подросток с наушником вынул наушник из уха — видимо, звук денег пробивается через любую музыку.

— А в прошлом году мы на что сдавали? — спросил кто-то из середины зала, мужской голос, немолодой.

— В прошлом году, Пётр Ильич, мы собирали на домофоны, вы же сами голосовали.

— Домофон я себе поставил за свой счёт, потому что общий не работал полгода.

По залу прошёл смешок — не общий, а такой, какой бывает, когда все узнают знакомую шутку про местную жизнь.

— Отдельный вопрос, — сказал Пантелеев твёрдо, тем тоном, каким учитель труда останавливает драку, не разбираясь, кто начал. — Домофоны сами по себе, кровля сама по себе. Давайте не смешивать.

Нина слушала и одновременно делала то, что делала всегда на любом собрании, педсовете или родительском часе, — раскладывала зал по темпераментам, как когда-то раскладывала сочинения по стопкам: эти написали по шаблону, эти списали друг у друга, а эти двое сидят и от скуки уже придумывают, как сорвать урок. Крутиковы явно относились к третьей категории. Глава семьи поднял руку почти сразу, не дожидаясь, пока Пантелеев закончит фразу.

— А кто проверял смету? Кто вообще эти люди? У меня сосед в строительной фирме работает, я ему покажу — он за полцены сделает.

— Смету утверждало правление.

— Правление — это вы и два человека, которых никто не видел.

— Марат Русланович тоже в правлении, вот он сидит.

Худой молодой человек во втором ряду, до этого момента не привлекавший внимания, вздрогнул, будто его вызвали к доске без подготовки, и неловко приподнялся с места, как бы подтверждая факт своего существования, а не готовясь что-то сказать.

— Бухгалтер, — прошептала Лида, наклонившись к Нине. — Марат. Он у нас все квитанции считает. Хороший мальчик, только руки трясутся, когда с людьми говорит.

— Руки трясутся у всех бухгалтеров, — сказала Роза. — Это профессиональное. Слишком долго на цифры смотрят, потом на людей смотреть страшно, вдруг тоже с ошибкой.

Собрание шло своим чередом: кто-то спрашивал про сроки, кто-то — про подрядчика, кто-то жаловался вообще не по теме, вспоминая, что ещё в позапрошлом году обещали лавочки во дворе, и лавочек до сих пор нет. Пантелеев отвечал ровно, терпеливо, иногда чуть более торопливо, чем требовал вопрос, — так отвечает человек, который хочет, чтобы собрание закончилось до того, как кто-нибудь спросит что-то по-настоящему неудобное. Нина отметила это про себя и тут же одёрнула себя мысленно: она давно привыкла видеть подтекст там, где его, возможно, не было, — профессиональная деформация человека, тридцать четыре года читавшего между строк чужих сочинений.

— Роза Тимуровна, у вас вопрос? — Пантелеев заметил поднятую руку.

— У меня не вопрос, у меня наблюдение, — сказала Роза, вставая с достоинством человека, который тридцать лет отпускает молоко и знает цену не только продукту, но и словам. — Мы уже дважды собирали на крышу. Один раз — три года назад, при прошлом председателе, тогда ещё Семён Аркадьич был, царствие ему небесное на пенсии в Ялте. Второй раз — в позапрошлом, уже при вас. Где обе крыши?

— Первый сбор пошёл на другие нужды, было своё решение...

— Решение я подписывала?

— Было общее собрание.

— Значит, крыша течёт третий год, а денег на неё собрали уже дважды, и оба раза она осталась той же самой дырявой. Вы понимаете, как это звучит с молочного ряда? Это звучит как человек, который два раза продал одну и ту же банку сметаны.

По залу опять прошёл смешок, на этот раз громче, и Пантелеев улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются люди, вынужденные признать шутку удачной, даже если она бьёт по ним самим.

— Роза Тимуровна умеет сформулировать, — сказал он. — Но смета этого года прозрачная, все документы в правлении, приходите, смотрите.

— Приду, — пообещала Роза, садясь. — Обязательно приду.

— И правда бы надо посмотреть документы, — тихо сказала Лида, наклоняясь к обеим. — А то мало ли.

— Мало ли что, Лидочка?

— Ну. Просто. Может, не надо было так резко про сметану. Он расстроился вроде.

— Он не расстроился, он считает, сколько народу поверило, — сказала Роза.

Нина за это время рассматривала женщину с фикусом в углу — та сидела тихо, сложив руки на коленях, и, кажется, вообще не собиралась ни о чём спрашивать, только слушала внимательно, чуть склонив голову, как слушают дальнюю родственницу на похоронах — вежливо, но без личного интереса. Рядом с ней, через два кресла, тот самый Пётр Ильич, который спрашивал про домофоны, всё пытался расслышать реплики с задних рядов и в итоге громко переспросил соседа:

— Что она сказала про сметану?

Крутиковы, оставшись без внимания зала, снова заворочались.

— А кто будет следить за подрядчиком? Опять этот, с прошлого раза, который окна ставил криво?

— Подрядчик другой.

— Ну да, конечно, другой. У них тут все подрядчики другие, а лица одинаковые.

— Если у вас есть конкретное предложение по кандидатуре, вносите на правлении.

— Я вношу предложение вообще этот сбор отложить до полной ревизии.

Зал загудел — с одной стороны, недовольные тем, что собрание затягивается, с другой — заинтересованные словом «ревизия», которое звучит солидно и почти всегда означает, что кто-то кого-то поймает. Пантелеев поднял руку, призывая к тишине, — жест, знакомый Нине по тридцати четырём годам работы с классами, где всегда находился один Крутиков на весь кабинет.

— Друзья, время позднее, у многих завтра работа. Предлагаю голосовать. Кто за то, чтобы утвердить сбор на ремонт кровли согласно представленной смете?

Руки поднялись — не все разом, а волнами, как в классе, где сначала тянут руку отличники, а за ними, чуть стесняясь, подтягиваются остальные. Крутиков демонстративно руку не поднял, но и против не голосовал, глядя в потолок с видом человека, чья принципиальность не нуждается в подтверждении бюллетенем. Тамара Игнатьевна — так, вспомнила наконец Нина, женщину с фикусом звали Тамара Игнатьевна, с пятого этажа, — подняла руку спокойно, вместе с большинством, без раздумий, — похоже, давно решила для себя, что спорить с такими вещами бесполезно и надо просто платить, чтобы жить дальше.

— Принято большинством, — объявил Пантелеев, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, слишком заметное для человека, который просто закрывает рядовой пункт повестки.

Роза наклонилась к Нине, пока зал зашумел, задвигал стульями, потянулся к выходу.

— Заметь себе, — сказала она негромко, — эти деньги мы больше не увидим. Ни в этом году, ни в следующем. Крыша как текла, так и будет течь, а Пантелеев в следующий раз найдёт новую причину собрать ещё раз.

— Может, ты несправедлива, — сказала Нина. — У него был усталый вид, а не воровской.

— У воров всегда усталый вид, Ниночка. Ты сорок лет проверяла сочинения и всё ещё веришь, что плохой почерк — от старательности.

Лида, застёгивая куртку, посмотрела на обеих с тревогой человека, который очень хочет, чтобы все просто разошлись по домам без продолжения.

— Девочки, пойдёмте, а то Роза сейчас договорится до того, что нас из подъезда выселят.

Они вышли втроём в вечер, который в Стрелицах в сентябре пахнет не по-городскому — прелым листом с бульвара, дымом с чьей-то дачи за рекой, немного хлоркой из открытого окна поликлиники. Фонари вдоль дороги к Садовой горели через один, как горели уже третий месяц, и по этому поводу тоже писали в управляющую компанию, только ответа так и не пришло.

— У меня, между прочим, сегодня Андрей звонил, — сказала Нина, меняя тему первой, потому что чувствовала: если сейчас не сменить разговор, весь вечер будет про кровлю. — Опять зовёт к себе в Москву. Говорит, одной тяжело в её возрасте.

— В чьём это её? — фыркнула Роза. — Ты моложе меня на три года.

— Он имел в виду вообще.

— Вообще ты держишься лучше многих сорокалетних. Скажи ему, что мать ещё цветущая женщина с активной социальной жизнью.

— Социальная жизнь у меня — это ваше собрание.

— Ну вот и скажи ему, что у тебя насыщенная общественная работа, — сказала Роза. — Это не соврать.

Лида шла чуть позади, погружённая в свой телефон, и вдруг остановилась.

— Девочки, я в чат дома написала. Опять во втором подъезде на площадке между четвёртым и пятым лампочка не горит. Третий раз за месяц выкручивают, что ли, или сами лопаются?

— Дом старый, — сказала Нина. — Проводка тоже своё отжила.

— Просто мне туда завтра рано, к смене, темно ещё будет.

— Возьми мой фонарик, — сказала Роза. — У меня в сумке всегда есть, с рынка привычка, там электричество тоже не подарок.

Они дошли до Садовой, 12 — девятиэтажки, вставшей в ряд с такими же панельными сёстрами, только чуть более обшарпанной, потому что была первой в серии и досталась строителям, ещё не набившим руку. У подъезда, как обычно в этот час, курил один из парней с соседнего двора, а из окна третьего этажа доносился звук телевизора — программа новостей, одна и та же по всем каналам одновременно. Где-то хлопнула форточка, и запахло чужим ужином — жареной картошкой, судя по всему, с луком.

— Ладно, — сказала Роза, останавливаясь у своего подъезда, первого. — Я спать. Завтра к шести вставать, молоко само себя на прилавок не выложит.

— Спокойной ночи, — сказала Лида. — Только я всё равно про лампочку ещё раз напишу, вдруг Пантелеев увидит и распорядится.

— Пантелееву сейчас не до лампочек, — сказала Роза уже через плечо, скрываясь в подъезде. — Пантелееву сейчас деньги на кровлю считать, которая как текла, так и будет течь.

Нина поднялась к себе на седьмой, в квартиру, где после смерти мужа и отъезда сына было слишком много тишины и слишком мало причин её нарушать. Она разложила пальто, поставила чайник и, ожидая, пока закипит, машинально взяла с полки старую тетрадь — не для дела, просто по привычке иметь под рукой то, во что можно записать мысль, если она придёт не вовремя. Мысль пришла: усталый вид у Пантелеева был не такой, как у человека, который просто не любит собрания. Скорее такой, как у ученика, знающего ответ, но боящегося, что его спросят не про то.

Она ничего не записала. Решила, что это просто вечер такой — располагающий видеть загадки там, где их нет.

Чайник закипел, и она встала налить кипяток в заварочный чайник, привычным движением ополоснув его перед этим кипятком из-под крана — ритуал, доставшийся ей от собственной матери и повторяемый теперь каждый вечер без исключения, вне зависимости от того, чем закончился день.

Глава 2. Три утра

Будильник в квартире на седьмом этаже не звонил уже три года — с тех пор как ушла на пенсию, Нина Аркадьевна просыпалась сама, в семь без четверти, минута в минуту, будто внутри всё ещё сидело школьное расписание и требовало вставать к первому уроку. Она открыла глаза, послушала тишину — не пустую, а именно квартирную, с тиканьем часов на кухне и шумом лифта где-то далеко внизу, — и подумала то же, что думала почти каждое утро: что тишина была бы не такой громкой, если бы в соседней комнате кто-нибудь ворочался. За окном едва начинало светать, небо стояло бледно-серым, без единого просвета, обычным для конца сентября в Стрелицах.

Муж умер шесть лет назад, сын жил в Москве десять, и оба факта давно перестали быть новостью, но каждое утро заново предъявляли счёт: вот стол на кухне, накрытый на одного, вот вторая чашка в шкафу, которую она так и не убрала, потому что убрать чашку значило признать что-то окончательное.

Она заварила чай, включила радио на кухне — не слушать, а чтобы был звук, — и раскрыла тетрадь с проверочными работами, которые сама себе задавала: выписки цитат, план урока по «Грозе», который никогда не прочитает ни один класс. Привычка осталась от тридцати четырёх лет работы, как у военного пенсионера остаётся привычка застилать койку по уставу.

Из окна кухни был виден двор — не сад, обычный дворовой асфальт с бельём на верёвках между двумя тополями и песочницей, из которой давно выросли все дети, кроме соседских близнецов с первого этажа. Нина знала расписание двора не хуже расписания уроков: в восемь выгуливают собак, без четверти девять мимо проходит участковый Костя Дёмин, срезая путь к отделению через дворы, а не по шоссе, в девять появляется дворник дядя Толя со своей неизменной беломориной в углу рта, зимой и летом одинаково. Она смотрела на это со своей высоты, как смотрят с последней парты, — видно весь класс, а тебя почти не видно, и в этом всегда была какая-то тихая справедливость.

Телефон зазвонил в половине девятого — сын звонил всегда в половине девятого, потому что в девять у него совещание, и он успевал ровно на разговор длиной в чашку кофе.

— Мам, привет. Как ты?

— Хорошо, Андрюша. Вчера было собрание жильцов, представляешь, опять на кровлю собирают.

— Опять? Вы же вроде уже сдавали.

— Вот и Роза так сказала, только более прямыми словами.

Он засмеялся — коротко, по-деловому, как смеются люди, у которых через семь минут совещание.

— Мам, слушай, я чего звоню. Мы с Катей опять говорили. Тут рядом с нами сдаётся однушка, я узнавал — цена нормальная, и до нас пешком пятнадцать минут. Ты подумай, а? Не обязательно сразу, но хоть подумай.

— Я думаю, — сказала она. — Я каждый раз думаю, когда ты звонишь.

— Мам.

— Что, мам. Я не спорю с тобой, я обещаю подумать, и я думаю.

— Просто ты одна там, в квартире, в доме, где вот эти постоянные истории с крышами и деньгами. Я же вижу, что вы там с бабулями во всё лезете, мне Костя рассказывал, вы у него уже спрашивали про какую-то ерунду прошлым летом с гаражами.

— Это не ерунда была, Андрюша, там действительно нарушение было.

— Я не спорю, что было. Я к тому, что тебе, может, спокойнее будет здесь, рядом с нами, чем там во все эти дела встревать.

Она посмотрела на пустой стул напротив, на вторую чашку в открытом шкафу, и вместо ответа, который просился сам — «мне спокойнее там, где я знаю каждый подъезд» — сказала мягче:

— Мне нужно ещё немного времени, сынок. Я подумаю к Новому году, обещаю.

— Ладно. Только правда подумай, а не просто скажи, что подумаешь.

Она положила трубку и ещё минуту сидела, глядя на тетрадь с планом урока, который никому не нужен, и на чашку, которую опять не убрала. За окном дядя Толя как раз доходил до середины двора, а следом появился Костя в форме — расписание двора не подводило, и от этого почему-то стало немного легче: хоть что-то в мире шло по плану.

* * *

Рынок открывался в семь, но Роза Тимуровна приезжала в шесть тридцать — раньше остальных молочниц, раньше даже сторожа, который к этому времени только-только допивал свой утренний чай в будке у ворот. Тридцать лет на одном месте, номер четырнадцать в молочном ряду, дают человеку право приходить когда хочется и знать, что никто не займёт прилавок.

Она расставила банки, протёрла весы тряпкой, которую держала специально для этого — не для рук, для весов, — и успела перекинуться парой слов с соседкой по ряду насчёт того, что творог опять подорожал у поставщика, а покупатель об этом знать не хочет и спорит с ней так, как со снабженцем всей области целиком — хотя прилавок у неё один, номер четырнадцать.

Первой покупательницей была завсегдатайка с третьего дома по Садовой, женщина в возрасте, знавшая на рынке всех и всё. Пока Роза отвешивала ей творог, та понизила голос, хотя понижать было уже некуда:

— А ты слышала, Пантелеевы машину меняют? Валерий вроде новую иномарку смотрел, в салоне видели.

— С каких это денег, — сказала Роза, не как вопрос, а как готовую мысль, которую только предстояло проверить.

— А я почём знаю. Может, кредит взял.

— Может, и кредит, — согласилась Роза, отсчитывая сдачу, но про себя уже отложила это в тот же ящик памяти, где хранила все подобные обрывки: пригодится — вспомнит, не пригодится — тоже не потеряется, память у неё была устроена как её собственный прилавок, ничего не залёживалось и ничего не пропадало зря.

Без четверти восемь пришла Алина.

— Бабуль, привет.

— Привет, раз пришла. Что не звонила два дня?

— Работала. У нас там сдача проекта была, я тебе объясняла.

— Ты мне объясняла что-то про экран и про кнопки, я не поняла ни слова, и ты знаешь, что я не пойму, — сказала Роза, не отрываясь от банок. — Я тебя не про экран спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты два дня не звонила бабушке, которая тебя вырастила, пока твоя мать по своим Кипрам моталась.

— Бабуль, ну не начинай.

— Я не начинаю, я констатирую факт.

Алина стояла у прилавка в куртке не по погоде — Роза это отметила молча, но с явным желанием сказать вслух, — и смотрела в телефон, пока говорила, что тоже раздражало сильнее, чем сами слова.

— Ты опять к этому своему ходишь? — спросила Роза, понижая голос, хотя вокруг уже стояли покупательницы, делавшие вид, что рассматривают творог, а на самом деле слушавшие внимательнее любой сплетницы. — К тому, с усами, который на мотоцикле.

— Его зовут Дима, бабуль. И это не твоё дело.

— Дима, — повторила Роза таким тоном, каким на рынке произносят цену, в которую сама не веришь. — Дима на мотоцикле без работы и без прописки в нашем районе — вот кто твой Дима.

— Ты его вообще не знаешь.

— Я тридцать лет людей вижу, Алина. Мне не надо знакомиться, мне надо один раз глянуть, как человек стоит и как здоровается.

— Бабуль, я взрослая, мне двадцать два.

— Мне тоже было двадцать два, когда я замуж вышла за твоего деда, и он мне цветы носил, а не катал на мотоцикле по объездной, чтобы соседи не видели.

Алина резко убрала телефон в карман — жест, знакомый Розе с той поры, когда внучка была подростком и точно так же хлопала дверью холодильника, если не соглашалась с ужином.

— Знаешь что, я зашла молока взять, а не лекцию слушать.

— Бери. Два литра, как обычно?

— Три.

Роза молча налила три литра, взяла деньги — ровно столько, сколько положено, ни рублём больше, — и, протягивая пакет, сказала уже мягче, потому что ссориться с утра на рабочем месте себе дороже, да и не хотелось на самом деле:

— Ты хоть поешь нормально сегодня. У тебя вид, будто ты неделю студенческую жизнь ведёшь.

— Я поем, бабуль. Пока.

— Пока, — сказала Роза ей вслед и, повернувшись к соседке по ряду, которая честно продолжала делать вид, что рассматривает творог, добавила: — А ты что, тоже брать будешь, или так постоишь послушаешь?

Соседка не нашлась с ответом и молча отошла.

* * *

В поликлинике №2 смена начиналась в восемь, но неписаное правило гласило: приходить за пятнадцать минут, чтобы успеть переодеться и не оправдываться потом весь день перед старшей медсестрой. Лида Сорокина это правило соблюдала всегда, даже когда не выспалась, как сегодня, — вчера полночи писала в домовой чат про лампочку и отвечала соседям, которые вместо решения проблемы разводили дискуссию, чья это вообще обязанность — менять лампочки, ЖЭКа или ТСЖ.

Кабинет пах спиртом и чем-то ещё, безымянным, свойственным только поликлиникам — не больничным, а именно районным, с их вечной очередью и стендами про диспансеризацию, приклеенными скотчем ещё в прошлом десятилетии.

— Слышала? — спросила напарница, едва Лида успела надеть халат.

— Что слышала?

— Про сокращение. Говорят, полставочников сокращать будут, оптимизация. У нас же полставки, у тебя и у меня.

У Лиды внутри что-то опустилось — не резко, а медленно, как опускается ведро в колодец, когда отпускаешь цепь и не тормозишь.

— Кто говорит?

— Главная сказала завхозу, завхоз сказал кастелянше, кастелянша мне.

— Это же не официально ничего.

— Официально будет, когда уже поздно будет что-то делать, — сказала напарница и пошла принимать первого пациента, оставив Лиду стоять с этой новостью, как с чужой сумкой, которую попросили подержать и забыли забрать.

День шёл своим чередом: перевязки, давление, бесконечные бабушки и дедушки с карточками, в которых почерк врачей было не разобрать даже тем, кто двадцать лет на этой работе. Лида делала всё как обычно, но мысль о сокращении сидела где-то под рёбрами весь день, и к обеду она уже дважды переспросила у пациента то, что он и так объяснил ясно.

Один из пациентов, дедушка с четвёртого подъезда их же дома, которого она перевязывала после того, как он неудачно упал у гаражей, придержал её за рукав, когда она уже собиралась к следующему.