Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Черт в табакерке.

— Вы специально оставляете сына на потом?

— Да. С семейными ссорами всегда есть опасность слишком быстро принять громкие слова за мотив убийства. Сначала посмотрим на то, что можно проверить без эмоций.

Лебедев кивнул.

— Это разумно.

— Запишите дату.

— Уже второй раз за неделю вы хвалите меня.

— Тогда не записывайте. Получится подозрительно.

Лебедев засмеялся.

Когда он ушёл, Соболев ещё некоторое время оставался в кабинете.

Перед ним лежала копия записи о табакерке.

Серебряный корпус.

Старинная работа.

Исправленный механизм.

Фигурка чёрта.

Всё это выглядело значительно интереснее обычной ссоры двух мастеров.

И именно поэтому Соболев относился к табакерке осторожно.

Красивые вещи имели одно неприятное свойство: они слишком легко становились центром истории только потому, что хорошо запоминались.

А убийства совершали не вещи.

Люди.

Он сложил бумаги в папку и отправился домой.

Алексей Степанович встретил его в прихожей.

— Вы всё-таки вернулись к ужину.

— Я обещал вспомнить.

— Обед тоже вспомнили?

Соболев снял пальто.

— Вспомнил.

Алексей Степанович внимательно посмотрел на него.

— Два раза поели за один день?

— Представьте себе.

— Тогда завтра ждём третьего чуда.

— Какого?

— Чтобы вы сами спросили, что на завтрак.

— Не увлекайтесь фантазиями.

В кабинете Соболев положил купленную книгу на стол, но читать не стал.

Вместо этого достал старые карманные часы, которые уже несколько вечеров пытался привести в порядок.

Снял заднюю крышку.

Поднёс механизм к лампе.

Маленькие колёса, пружина, оси — десятки деталей, каждая из которых имела одну понятную задачу.

Если одна переставала работать, весь механизм начинал лгать о времени.

Соболев осторожно коснулся пинцетом повреждённого зубца.

Сегодняшнее расследование тоже пока выглядело просто.

У Ведрина был хороший мотив.

У Расторгуева была табакерка.

У Ильи была ссора с отцом.

Но ни одна из этих вещей ещё не означала убийства.

Он закрыл часы.

Завтра предстояло поговорить с человеком, который принёс в мастерскую маленького серебряного чёрта.

И Соболеву всё сильнее казалось, что прежде чем искать смысл в самом чёрте, следовало выяснить, кому понадобилось посадить его в табакерку.

Глава III. Чужая цена

«У всякой вещи есть цена. Опасность начинается тогда, когда человек начинает путать её со стоимостью».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

На следующее утро Соболев приехал в Канцелярию раньше Лебедева.

Это случалось нечасто.

Он снял пальто, положил перчатки на край стола и несколько минут стоял у окна, наблюдая, как на улице разъезжаются утренние экипажи. Небо было светлым, почти бесцветным. После вчерашнего снега воздух стал сухим и резким.

На столе лежала папка Коренева.

Соболев открыл её и ещё раз перечитал три короткие записи, сделанные накануне.

Ведрин. Репутация.

Расторгуев. Табакерка.

Илья Коренев. Деньги.

Три человека.

Три понятных причины для конфликта.

И ни одной причины торопиться.

Когда вошёл Лебедев, Соболев всё ещё стоял у окна.

— Доброе утро, Дмитрий Петрович. Я начинаю подозревать, что сегодня опоздал.

— Вы пришли вовремя.

— Тогда почему вы уже здесь?

— Иногда такое случается.

— Это меня и беспокоит.

Соболев посмотрел на него.

— Вы давно работаете?

— Достаточно, чтобы знать ваши привычки.

— Значит, пора менять.

— Мои или ваши?

— Начнём с ваших.

Лебедев снял пальто и сел.

— К Расторгуеву?

— Да. Хочу услышать историю табакерки от человека, который принёс её Кореневу.

— И узнать, что они обсуждали в день убийства.

— Именно.

Лебедев раскрыл записную книжку.

— Я вчера перечитал показания Ведрина. Есть одна вещь, которая мне не нравится.

— Какая?

— Если Расторгуев знал, что механизм новый, зачем вообще понадобилось заключение Коренева?

Соболев кивнул.

— Хороший вопрос.

— Спасибо.

— Не радуйтесь раньше времени.

— Я уже привык.

— Расторгуев мог хотеть подтвердить старость корпуса. Мог надеяться, что Коренев не заметит переделку. Мог вообще не знать всей правды о работе Ведрина.

— Значит, сегодня выясним.

— И постараемся не придумывать четвёртый вариант, пока не услышим первые три.

Лавка Григория Павловича Расторгуева находилась недалеко от Невского, в доме с широкими окнами и массивной дверью.

Над входом висела неброская вывеска:

«Старинные вещи. Г. П. Расторгуев».

Внутри было тепло и тихо.

Серебро, фарфор, часы, миниатюры и шкатулки стояли за стеклом. На стенах висели старые рамы, несколько икон и две шпаги.

Лебедев остановился возле витрины.

— Здесь всё выглядит дороже, чем есть.

— Это и называется торговлей.

— Вы циничны.

— Практичен.

Из дальней комнаты вышел Расторгуев.

Ему было около пятидесяти. Полный, аккуратно одетый, с ухоженной бородкой и внимательными глазами человека, который привык замечать не только вещь, но и то, насколько сильно она понравилась покупателю.

— Дмитрий Петрович Соболев?

— Мы знакомы?

— Нет. Но Фёдор Карпович предупредил, что вы, вероятно, придёте.

Соболев чуть задержал взгляд.

— Предупредил?

— Прислал мальчика утром. Сказал, что вы выясняете происхождение табакерки и можете захотеть поговорить со мной.

— Предусмотрительно.

— Фёдор Карпович всегда такой.

Расторгуев провёл их в небольшую комнату за лавкой.

— Чаю?

— Не откажусь, — сказал Соболев.

Лебедев посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Просто вы всё чаще соглашаетесь на чай.

— Не делайте из этого следственную версию.

Расторгуев улыбнулся.

Через минуту перед ними стояли чашки.

— Итак, табакерка, — сказал он. — Полагаю, именно из-за неё вы здесь.

— В основном. Расскажите, как она попала к вам.

Расторгуев сцепил пальцы.

— Купил несколько недель назад.

— У кого?

— У Николая Осиповича Ведрина.

— Он сказал, откуда получил корпус?

— Что приобрёл у частного владельца. Имя не назвал.

— Вас это не насторожило?

Расторгуев усмехнулся.

— Дмитрий Петрович, если каждый торговец старинными вещами станет требовать паспорт у каждой табакерки, половина лавок Петербурга закроется.

— Удобная система.

— Жизнеспособная.

— До первого скандала.

— Именно поэтому существует экспертиза.

Соболев поставил чашку.

— То есть вы принесли табакерку Кореневу, потому что хотели получить подтверждение её подлинности.

— Да.

— Полной подлинности?

Расторгуев помолчал.

— Я хотел знать возраст корпуса и старых деталей.

— Вы знали, что механизм Ведрин переделывал?

— Знал, что ремонтировал.

— Не одно и то же.

— Теперь понимаю.

— А тогда?

Расторгуев немного раздражённо поправил манжет.

— Тогда Ведрин сказал, что восстановил механизм по старому образцу. Я не спрашивал, сколько именно деталей он заменил.

— Почему?

— Потому что доверял его рукам.

— Но не имени.

— У Николая Осиповича хорошее имя.

— Пока.

Расторгуев внимательно посмотрел на Соболева.

— Вы уже говорили с ним.

— Да.

— И он всё рассказал?

— Достаточно.

— Тогда вы знаете, что Коренев счёл работу переделкой.

— И не только работу. Похоже, его беспокоило то, что новая деталь со временем может превратиться в старую в глазах следующего владельца.

— Это очень похоже на Матвея Савельевича.

— Вы с ним давно знакомы?

— Лет пятнадцать. Возможно, больше.

— Часто пользовались его заключениями?

— Когда речь шла о серьёзной вещи — да.

— Значит, его мнение влияло на ваши сделки.

— Конечно.

— И могло сорвать дорогую продажу.

Расторгуев не стал уклоняться.

— Могло. Именно поэтому я к нему и ходил.

— В день убийства тоже из-за этой табакерки?

— Да. Мы спорили.

— Насколько серьёзно?

Расторгуев усмехнулся.

— Если вы ждёте признания в том, что я схватил его за воротник, не дождётесь. Но голоса мы повысили оба.

— Из-за чего именно?

— Он отказался подписывать заключение, которое устроило бы покупателя.

— То есть вы хотели, чтобы он подтвердил вещь как старинную целиком?

— Я хотел, чтобы он подтвердил всё старое, что в ней действительно осталось.

— А покупатель потом сам должен был догадаться, что именно оказалось новым.

Расторгуев посмотрел холоднее.

— Вы формулируете это неприятно.

— Я стараюсь формулировать точно.

— Иногда точность неприятнее обвинения.

— Зато полезнее.

Несколько секунд они молчали.

Расторгуев первым продолжил:

— Коренев отказался. Сказал, что не станет ставить подпись под вещью, история которой ему не нравится.

— История?

— Именно так выразился.

Соболев чуть наклонился вперёд.

— Что он имел в виду?

— Сначала я решил, что речь о новом механизме. Потом понял, что его заинтересовал сам корпус.

— Почему?

— Он несколько раз спросил, откуда вещь. Я сказал, что получил её через Ведрина. Тогда Матвей Савельевич ответил, что утром поговорит с ним ещё раз.

— Он подозревал, что происхождение корпуса выдумано?

— Возможно.

— А вы?

Расторгуев немного помолчал.

— До того разговора — нет.

— После?

— Начал сомневаться.

— Поэтому пришли вечером?

— Я и так должен был прийти. Хотел забрать предварительное заключение.

— И что получили?

— Ничего. Только неприятный разговор.

Лебедев спросил:

— Коренев прямо сказал, что сообщит покупателю о переделке?

Расторгуев повернулся к нему.

— Сказал, что если его спросят, он ответит правду. Для Матвея Савельевича этого было достаточно.

— Для вас — нет.

— Для меня это означало потерю сделки.

— Большой?

Расторгуев назвал сумму.

Лебедев едва заметно поднял брови.

Соболев заметил.

— Не считайте чужие деньги.

— Я только оценил масштаб огорчения.

Расторгуев усмехнулся.

— В этом молодой человек прав. Я был очень огорчён.

— Настолько, чтобы угрожать Кореневу?

— Я сказал, что он портит мне дело и не понимает торговли.

— Что ответил он?

— Что прекрасно понимает торговлю, но не хочет становиться её соучастником.

— После этого вы ушли?

— Да.

— Во сколько?

— Около половины шестого.

— Куда?

— В ресторан «Медведь».

— Один?

— Нет. У меня была встреча с двумя промышленниками.

— До какого времени?

— Почти до полуночи.

— Они подтвердят?

— Разумеется. Как и официанты.

Соболев кивнул.

— Проверим.

Расторгуев развёл руками.

— Я ожидал.

Соболев немного помолчал.

— Григорий Павлович, скажите честно: смерть Коренева выгодна вам?

Расторгуев удивился не самому вопросу, а его прямоте.

— Если смотреть совсем коротко — можно решить, что да.

— А если не коротко?

— Тогда нет.

— Почему?

— Потому что теперь я вообще не знаю, что у меня за вещь. Коренев мог доказать, что корпус подлинный и ценность всё равно высокая. Мог объяснить, какие детали новые. Я получил бы неприятную правду, но правду. Теперь у меня только спорная табакерка и убитый эксперт.

— Но продажа могла состояться без него.

— Серьёзный покупатель спросит, почему заключения нет.

— Найдёте другого эксперта.

— После смерти Коренева? Любой другой мастер будет особенно осторожен.

Соболев согласился.

Мотив у Расторгуева существовал.

Но выгода от смерти была далеко не такой очевидной, как казалось сначала.

— Вы видели, как работал механизм после ремонта?

— Видел.

— Кто показывал?

— Ведрин. Потом Коренев.

— Значит, вы знали, что фигурка выскакивает.

— Конечно.

— Кто ещё мог видеть?

Расторгуев задумался.

— В мастерской в тот день был Фёдор Карпович. Заходил несколько раз. Видел ли именно момент проверки — не скажу.

— Илья?

— При мне его не было.

— Хорошо.

Соболев поднялся.

— Ещё одно. После разговора с Кореневым вы сообщали Ведрину, что мастер собирается с ним говорить?

— Нет.

— Почему?

— Был зол на обоих.

— Настолько, что решили не вмешиваться?

— Иногда человек просто хочет уйти и оставить остальных разбираться без него.

— Это звучит удивительно здраво.

— Я не всё время торгую табакерками, Дмитрий Петрович.

На улице Лебедев некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Мне он нравится меньше, чем Ведрин.

— Как человек?

— Как подозреваемый.

— Почему?

— Мотив есть, но выглядит слишком деловым. Он потерял бы сделку, но не жизнь.

— Людей убивают и за меньшие деньги.

— Да, но он будто сам понимает последствия лучше остальных.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

Лебедев немного подумал.

— Зато алиби у него должно быть хорошим.

— Проверим.

— Если подтвердится, останутся Ведрин и Илья.

— И ещё сам вечер.

— Что значит «сам вечер»?

— Пока мы знаем, кто приходил. Но ещё не знаем точно, кто когда ушёл и кто видел Коренева последним.

— Синицын.

— Один из тех, кто может помочь восстановить время. Но сначала проверим остальных.

Лебедев кивнул.

— То есть пока не превращаем приказчика в отдельную фигуру.

— А зачем?

— Не знаю.

— Вот именно.

Они поехали к ресторану «Медведь».

Алиби Расторгуева подтвердилось быстрее, чем ожидалось.

Управляющий вспомнил его хорошо.

— Григорий Павлович приехал около семи. Сидел с господином Щукиным и господином Дроздовым. Ужинали долго.

— Он выходил?

— В гардероб, один раз поговорить со знакомым в соседнем зале. Но ресторан не покидал.

— До какого времени?

— После одиннадцати точно. Потом я уже не смотрел.

Один из официантов подтвердил то же.

Лебедев записал.

Когда они вышли, он сказал:

— Значит, Расторгуев почти отпадает.

— Как непосредственный убийца — да.

— Уже хорошо.

— Почему?

— Один человек меньше.

— Именно.

— Я начинаю любить простые дела.

Соболев посмотрел на него.

— Не торопитесь. Мы ещё не дошли до сына.

Илья Матвеевич Коренев жил на Среднем проспекте, в новом доходном доме с просторной лестницей и высокими окнами.

Дворник, услышав фамилию жильца, сразу указал наверх.

— Третий этаж, квартира восемь. Он дома. Утром выходил, но недавно вернулся.

Соболев остановился.

— Во сколько выходил?

— Около восьми.

— Надолго?

— Часа на полтора.

— Один?

— Один.

Лебедев записал.

Соболев больше ничего не спрашивал.

У квартиры номер восемь пришлось постучать дважды.

Илья открыл сам.

Он оказался мужчиной лет тридцати двух, высоким и широкоплечим. Тёмные волосы были растрёпаны, лицо бледное, под глазами лежали тени.

Увидев незнакомых мужчин, он сразу насторожился.

— Из Канцелярии?

— Дмитрий Петрович Соболев. Это Алексей Николаевич Лебедев.

Илья посмотрел на них несколько секунд.

— Из-за отца?

— Да.

Он отступил в сторону.

— Входите.

Квартира выглядела дороже, чем позволял предположить вид хозяина. Новая мебель, тяжёлые рамы, граммофон возле окна. На столике лежали свежие газеты и серебряный портсигар.

Лебедев невольно осмотрел комнату.

Илья заметил.

— Если оцениваете мебель, почти всё куплено в долг.

Лебедев немного смутился.

Соболев сказал:

— Очень удобно. Мы как раз собирались поговорить о деньгах.

Илья горько усмехнулся.

— Значит, Синицын уже рассказал.

— Пока никто не рассказывал достаточно. Поэтому лучше начните вы.

Они сели.

Илья некоторое время вертел в руках портсигар.

— Отец действительно убит?

— Да.

Он опустил глаза.

— Мальчишка из мастерской сказал только, что умер.

— Кто его прислал?

— Фёдор Карпович. Видимо, не хотел говорить ребёнку лишнего.

— Вероятно.

Соболев дал ему несколько секунд.

— Мне нужно восстановить ваш вчерашний разговор с отцом. Не только ссору. Весь визит.

Илья посмотрел на него.

— Я приходил днём.

— И вечером тоже.

Пауза.

Илья медленно положил портсигар на стол.

— Значит, всё-таки рассказал.

— Вы сами сейчас подтвердили.

Илья закрыл глаза.

— Хорошо. Был вечером.

— Почему сначала не сказали?

— Потому что знаю, как это выглядит. Сын просит деньги, ссорится с отцом, уходит, а через несколько часов отца находят мёртвым.

— Вы решили, что ложь выглядит лучше?

— Нет. Решил выиграть несколько минут, пока не пойму, что вообще произошло.

— И помогло?

— Как видите, не особенно.

Соболев кивнул.

— Теперь рассказывайте с начала.

Илья вздохнул.

— Днём я попросил у отца пять тысяч рублей.

Лебедев поднял глаза.

Илья заметил.

— Да, именно рублей. Можете не уточнять.

Лебедев улыбнулся.

— Спасибо. Я уже собирался.

— Алексей Николаевич, — сказал Соболев, — иногда молчание сохраняет человеку достоинство.

— Чьё?

— Начните со своего.

Илья неожиданно усмехнулся.

— Я задолжал. Частично карты, частично неудачное предприятие.

— Какое предприятие?

— Механические игрушки. Хотел открыть небольшое производство.

— Вы сами мастер?

— Учился у отца с детства.

— Почему ушли от него?

Илья посмотрел в окно.

— Потому что рядом с Матвеем Кореневым невозможно было стать взрослым мастером. Можно было быть хорошим учеником, плохим учеником или неблагодарным учеником. Четвёртого положения не существовало.

— Вы открыли своё дело.

— Попытался.

— Не получилось.

— Пока нет.

— И отец уже помогал деньгами.

— Много раз.

— Почему в этот раз отказал?

Илья помолчал.

— Сказал, что устал оплачивать мои ошибки.

— Вы рассердились.

— Очень.

— Ушли?

— Днём — да. Потом весь день думал, что он всё равно даст деньги, если поговорить спокойно. Вечером вернулся.

— Примерно когда?

— Около половины восьмого.

— Отец был один?

— Насколько видел, да. Синицын находился в конторке.

— Как начался второй разговор?

Илья провёл ладонью по лицу.

— Хуже первого. Отец сразу понял, зачем пришёл, и сказал, что решение не изменил. Я начал доказывать, что дело можно спасти, если получить деньги сейчас.

— Он не поверил?

— Сказал, что я умею спасать предприятия только чужими деньгами.

— И вы повысили голос.

— Да. Потом наговорил лишнего.

— Что именно?

Илья помолчал.

— Что он однажды останется один со своими железками.

Соболев не перебивал.

— Он ответил?

— Сказал, что это лучше, чем остаться среди людей, которые приходят только тогда, когда им нужны деньги.

Слова всё ещё причиняли Илье боль. Это было заметно.

— Потом?

— Я уже собирался уйти. Он сказал, чтобы я пришёл утром и мы поговорим спокойно. Добавил, что окончательно ещё ничего не решил.

— То есть деньги вы всё ещё рассчитывали получить.

— Да.

— Это важно.

Илья посмотрел настороженно.

— Почему?

— Потому что человек, который уверен, что утром получит пять тысяч рублей, имеет меньше причин убивать того, кто должен их дать.

Илья впервые посмотрел на Соболева почти с благодарностью.

— Значит, вы мне верите?

— Я сказал только то, что следует из вашего рассказа. Теперь его нужно проверить.

— Разумеется.

— После мастерской куда поехали?

Илья отвёл взгляд.

Вот теперь Соболев увидел настоящий страх.

Не страх убийцы.

Другой.

— К знакомой.

— Имя придётся назвать.

— Это не относится к отцу.

Соболев слегка откинулся в кресле.

— Илья Матвеевич, сегодня я уже слышал несколько вариантов этой фразы. Она редко помогает. Если вы не назовёте человека, придётся устанавливать ваш маршрут через извозчиков, швейцаров, соседей и прислугу. Тогда о вашем визите узнает значительно больше людей.

Илья выругался.

— Она замужем.

Лебедев опустил глаза в книжку.

Соболев продолжил совершенно спокойно:

— Для проверки времени её семейное положение значения не имеет.

— Для её мужа имеет.

— С этим спорить не стану.

Илья долго молчал, потом назвал имя.

Зинаида Петровна Чижова.

— Где живёт?

Илья дал адрес.

— Во сколько приехали?

— Около двадцати минут девятого. Может, немного раньше.

— Кто видел?

— Швейцар. Горничная. Я оставался до одиннадцати.

— Хорошо. Проверим максимально незаметно.

— Вы можете?

— Могу постараться.

— Спасибо.

— Пока не за что.

Соболев поднялся.

Илья вдруг сказал:

— Дмитрий Петрович, отец был жив, когда я уходил. Не просто жив. Он сидел за столом и снова работал. Будто нашего разговора вообще не было.

— Над чем?

Илья задумался.

— Не знаю. Там лежали бумаги и какая-то серебряная вещь.

— Табакерка?

— Возможно. Я не обратил внимания.

— Он её открывал?

— При мне — нет. Я вообще тогда смотрел скорее на отца, чем на стол.

— Это естественно.

У двери Соболев остановился.

— Ещё одна вещь. У вас сохранился ключ от мастерской?

Илья удивился.

— Старый?

— Тот, который был у вас, когда вы работали с отцом.

— Где-то должен быть.

— Вы им пользовались вчера?

— Нет. Дверь была открыта.

— Найдите ключ и пока не теряйте.

— Думаете, это важно?

— Пока просто хочу знать, у кого была возможность войти без звонка.

Илья кивнул.

На улице Лебедев сразу сказал:

— Мне он нравится меньше Ведрина.

— Как подозреваемый?

— Да. Он был у отца позже, ссорился из-за денег и солгал нам первым же ответом.

— Зато отец собирался утром ещё раз обсудить деньги.

— Если Илья говорит правду.

— Поэтому проверим.

— И женщина даст алиби.

— Если даст.

Лебедев посмотрел на него.

— Вот теперь всё привычно.

— Что именно?

— Ни одному человеку вы не позволяете надолго почувствовать облегчение.