Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Черт в табакерке.

— О деньгах. Илье Матвеевичу они были нужны, а отец не хотел давать сразу. Голоса повысили оба. Потом Илья ушёл.

— Насколько поздно?

— Было около половины восьмого, может немного раньше. Точнее не скажу, чтобы не придумать.

Соболев кивнул.

— Это правильно. Лучше приблизительное настоящее воспоминание, чем точная цифра, появившаяся сегодня.

Синицын продолжил:

— После Ильи всё стихло. Я закончил записи в конторке. Матвей Савельевич остался за своим столом. Когда уходил, заглянул к нему и спросил, не нужно ли чего-нибудь. Он сказал, что посидит ещё немного.

— Каким он вам показался после разговора с сыном?

Синицын задумался уже серьёзнее.

— Уставшим. Не испуганным и не особенно сердитым. Скорее расстроенным. Он любил Илью, хотя разговаривать с ним спокойно умел редко.

— Вы ушли, оставив хозяина одного?

— Насколько я знал — да.

— Дверь заперли?

— Нет. Пока Матвей Савельевич был внутри, наружную дверь на ключ не закрывали. Он запирал её сам, когда уходил.

— Значит, после вас к нему мог прийти человек, которого он согласился принять.

— Мог. Но говорил ли он с кем-нибудь ещё, я не знаю.

Соболев немного помолчал.

— Хорошо. На сегодня с вас достаточно.

Синицын удивился.

— Вы больше ничего не спросите?

— Спрошу. Но позже. Если задавать человеку двадцать вопросов подряд, после пятнадцатого он начинает вспоминать не то, что видел, а то, что, по его мнению, хочет услышать следователь.

Синицын кивнул.

— Матвей Савельевич сказал бы примерно то же самое.

— Поэтому мы с ним иногда понимали друг друга.

Соболев поднялся.

У двери Лебедев тихо заметил:

— Получилось почти слишком спокойно.

— Вам не нравится?

— Наоборот. Просто обычно после убийства хочется немедленно найти что-нибудь ужасно подозрительное.

— Это проходит с возрастом.

— Мне долго ждать?

— Судя по вам — очень.

На улице мороз усилился.

Соболев остановился у крыльца и посмотрел на окна мастерской.

— Что думаете? — спросил Лебедев.

— Пока ничего.

— Совсем?

— Знаю только несколько простых вещей. Коренев вечером был жив. С ним разговаривали несколько человек. По крайней мере двое ушли сердитыми. Потом он остался один, а утром его нашли убитым собственным молотком.

— И табакерка.

— И табакерка.

— С чёртом.

Соболев посмотрел на помощника.

— Фигурка не становится важнее только потому, что у неё есть рога.

— А название для дела хорошее.

— Какое?

Лебедев улыбнулся.

— «Чёрт в табакерке».

Соболев уже собирался ответить, но передумал.

Они прошли несколько шагов.

— Дмитрий Петрович, а почему Коренев вообще работал с Канцелярией? — спросил Лебедев.

— Потому что был хорошим мастером.

— Настолько?

— Однажды нам принесли сейф, который открыли без повреждения замка. Три специалиста утверждали, что это невозможно. Коренев посмотрел на него минут десять, попросил чай и сказал, что невозможное обычно просто плохо осмотрено.

— И нашёл?

— Нашёл. На следующий день.

— Что?

— Человек снимал заднюю стенку.

Лебедев рассмеялся.

— И три специалиста не заметили?

— Они изучали замок.

— А Коренев?

— Сейф.

Лебедев некоторое время шёл молча.

— Кажется, я начинаю понимать, почему он вам нравился.

Соболев поправил перчатку.

— Не торопитесь. Он был очень неприятным человеком, когда считал себя правым.

— А вы?

Соболев посмотрел на него.

— Что я?

— Ничего. Просто подумал.

— Вот и продолжайте молча.

Они дошли до перекрёстка.

— Куда теперь? — спросил Лебедев.

Соболев посмотрел на часы.

Было почти двенадцать.

— Обедать.

Лебедев остановился.

— Простите?

— Я обещал дома постараться вспомнить об обеде.

— И вспомнили?

— Как видите.

— Сегодня определённо странный день.

Они зашли в небольшой трактир неподалёку.

Соболев заказал щи и гречневую кашу с мясом. Лебедев долго изучал меню, после чего заказал почти то же самое.

— Зачем тогда читали? — спросил Соболев.

— Хотел убедиться, что выбираю добровольно.

— Получилось?

— Нет. Вы заказали первым.

Соболев улыбнулся.

Несколько минут они ели молча.

За соседним столом два купца спорили о цене древесины. У окна пожилой чиновник аккуратно разрезал котлету на совершенно одинаковые кусочки. Официант ругался с кухней из-за пропавшей тарелки.

Обычная жизнь продолжалась.

И Соболев был этому рад.

Убийство не должно было заполнять собой весь день.

— А всё-таки, — сказал Лебедев, — кого проверяем первым?

Соболев отложил ложку.

— Всех по очереди.

— Я спрашиваю, кто вам сейчас кажется наиболее интересным.

— Ведрин.

— Из-за ссоры?

— Из-за понятного мотива. Если Коренев собирался сообщить торговцам о его переделках, Ведрин мог потерять имя и работу.

— Илья тоже поссорился с отцом из-за денег.

— Поэтому будет вторым.

— Расторгуев?

— Третьим.

— Синицын?

Соболев пожал плечами.

— Свидетель, который провёл в мастерской весь день. Его показания придётся проверять так же, как показания остальных. Но пока я не вижу причины делать из старого приказчика загадку.

Лебедев кивнул.

— Значит, завтра Ведрин.

— Сегодня.

— После обеда?

— Именно.

— А я уже надеялся на спокойный день.

— У вас был обед.

— Щедро.

Соболев взял хлеб.

— Не привыкайте.

В этот момент к их столу подошёл мальчишка-посыльный.

— Господин Соболев?

— Я.

Он протянул сложенную записку.

Соболев развернул её.

Сообщение было от человека, оставленного в мастерской.

Среди бумаг Коренева обнаружили имя владельца серебряной табакерки.

Соболев прочитал записку ещё раз и передал Лебедеву.

Тот пробежал глазами.

— Григорий Павлович Расторгуев.

— Да.

— Но он сам вчера был у Коренева.

— Именно.

— Значит, табакерка принадлежит ему?

— Не обязательно. В записи сказано только, что вещь поступила через него.

Лебедев вернул бумагу.

— Вы опять не даёте красивой версии прожить даже минуту.

— Она ещё не родилась.

— Жестоко.

Соболев допил чай.

За окном снова начинал падать снег.

Где-то неподалёку били часы.

Дело пока оставалось простым.

Убит мастер.

Вечером его посетили несколько знакомых людей.

Один спорил с ним из-за профессиональной репутации.

Другой — из-за денег.

Третий принёс странную старую вещь.

А утром рядом с телом Коренева нашли раскрытую серебряную табакерку, из которой смотрел маленький металлический чёрт.

Соболев не любил символов.

Символы слишком легко заставляли человека видеть смысл там, где его ещё не было.

Поэтому сейчас его интересовал не чёрт.

Его интересовали люди.

Потому что табакерка никого не убивала.

Глава II. Чужая работа

«Хороший мастер оставляет на вещи свой почерк. Плохой — тоже. Разница лишь в том, что второй обычно надеется, что его не заметят».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

После обеда Соболев и Лебедев отправились к Николаю Осиповичу Ведрину.

Мастерская часовщика находилась во дворе старого дома неподалёку от Сенной. Вывески над дверью не было — только небольшая медная пластинка с фамилией владельца. Внутри пахло машинным маслом, металлом и крепким табаком.

Ведрин оказался человеком лет сорока пяти, худым, с длинными пальцами и беспокойным лицом. Когда Соболев представился, часовщик не удивился.

— Я ждал, что вы придёте, — сказал он, снимая очки. — После того, что случилось с Матвеем Савельевичем, было бы странно, если бы полиция не захотела поговорить со мной.

— Не полиция, — заметил Лебедев.

Ведрин перевёл на него взгляд.

— Простите?

— Канцелярия.

Соболев снял перчатки.

— Алексей Николаевич очень дорожит точностью формулировок, когда речь идёт о чужих ошибках.

Лебедев улыбнулся.

— У каждого человека должны быть маленькие слабости.

— В вашем случае они постепенно перестают быть маленькими.

Ведрин впервые слегка улыбнулся.

— Проходите. Только предупреждаю: стульев у меня два, а один шатается.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Я моложе.

— Наконец-то вы нашли практическое применение этому обстоятельству.

Лебедев осторожно сел на шаткий стул.

Ведрин вернулся за рабочий стол.

— Спрашивайте, Дмитрий Петрович. Только если вы хотите услышать, что мы с Кореневым вчера поссорились, можете не тратить время. Поссорились.

— Именно поэтому я не стану начинать с этого. Расскажите лучше, как давно вы знали Матвея Савельевича.

Ведрин явно ожидал другого вопроса.

— Лет пятнадцать, наверное. Может, шестнадцать. Я тогда ещё работал у Громова на Литейном. Коренев однажды увидел часы, которые я восстановил, и сказал, что работа неплохая, если не знать, как она должна быть сделана.

Лебедев усмехнулся.

— Похоже на него.

— Я тогда едва не послал его к чёрту. Потом разобрал часы ещё раз и понял, что он был прав. Это раздражало сильнее всего.

— И после этого вы стали общаться?

— Не сразу. Но Коренев иногда приносил мне мелкие заказы, потом начал давать более сложные. Я многому у него научился, хотя учеником его никогда не был.

Соболев осмотрел мастерскую.

Здесь всё отличалось от мастерской Коренева. У того инструменты лежали почти по линейке. У Ведрина рабочий стол был завален шестерёнками, пружинами, отвёртками, коробками и бумажками с заметками. Однако беспорядок был только внешним: когда часовщику понадобился тонкий пинцет, он не глядя протянул руку и достал его из-под сложенной газеты.

— Вы считали Коренева другом?

Ведрин задумался.

— Сложный вопрос. Мы не ходили друг к другу по праздникам и не делились семейными тайнами. Но если у меня возникала работа, с которой я не мог справиться, я шёл к нему. А если ему требовались особенно тонкие детали, иногда обращался ко мне. Наверное, среди мастеров это тоже своего рода дружба.

— Поэтому вчерашняя ссора была для вас необычной?

— Нет. Мы спорили и раньше. Просто вчера всё зашло дальше.

Соболев не перебивал.

Ведрин сам продолжил:

— Из-за этой проклятой табакерки. Расторгуев принёс её мне недели три назад. Механизм был почти мёртвый. Пружина лопнула, несколько деталей отсутствовали, фигурка заедала. Он хотел, чтобы я восстановил работу.

— И вы восстановили.

— Да. Только старые детали уже невозможно было спасти, поэтому часть пришлось изготовить заново.

— Коренев счёл это неправильным?

Ведрин поморщился.

— Если бы только неправильным. Он заявил, что я превратил реставрацию в подделку.

— Почему?

— Потому что я сделал новые детали похожими на старые.

— Намеренно?

Ведрин посмотрел на Соболева.

— Конечно намеренно. Если вы восстанавливаете старую вещь, не станете же вставлять внутрь блестящую современную пружину и оставлять её такой.

— Но Коренев увидел в этом другое.

— Он считал, что новые детали должны быть отмечены. Чтобы любой мастер через десять или двадцать лет понимал, где старая работа, а где моя.

— А вы не отметили.

— Не отметил.

Лебедев устроился удобнее, и стул под ним жалобно скрипнул.

— Простите, Николай Осипович, я в часах понимаю примерно столько же, сколько этот стул в архитектуре. Если покупатель знает, что часть механизма новая, где здесь обман?

Ведрин посмотрел на него внимательнее.

— Если знает — нигде. Проблема начинается потом. Вещь продаётся ещё раз, затем ещё. Через десять лет никто уже не помнит, что я заменил половину механизма. А новый владелец считает всё старым.

— То есть Коренев боялся не того, что вы сейчас кого-то обманете, а того, что ваша работа позволит обмануть позже?

— Именно.

— Разумно.

Ведрин раздражённо вздохнул.

— Разумно. В этом и была проблема с Матвеем Савельевичем. Он часто бывал прав именно тогда, когда особенно хотелось, чтобы ошибался.

Соболев слегка улыбнулся.

— Вы всё-таки признаёте, что он был прав?

— В принципе — да. Но не в том, что сделал потом.

— А что он сделал?

Ведрин взял со стола папиросу, повертел её между пальцами, но закуривать не стал.

— Потребовал, чтобы я принёс ему список всех вещей, которые переделывал таким образом за последние годы.

— Для чего ему понадобился список?

— Он хотел проверить их и сообщить владельцам, где стоят новые детали. Представляете, что это означало бы для меня?

— Потерю клиентов.

— Не только. Потерю имени. В нашей работе репутация иногда дороже мастерской. Можно лишиться денег и заработать снова. Если по городу пойдёт разговор, что Ведрин делает старые вещи новыми, а потом выдаёт их за подлинные, ко мне перестанут приносить серьёзную работу.

— Но вы сами только что сказали, что не собирались никого обманывать.

— Я не собирался. Однако попробуйте объяснить это человеку, который заплатил несколько тысяч рублей за старинный механизм и вдруг узнаёт, что половину деталей изготовили три года назад.

Соболев некоторое время молчал.

Теперь мотив Ведрина становился понятнее.

Не деньги в прямом смысле.

Имя.

Для хорошего мастера иногда действительно более ценная собственность.

— Как закончился ваш разговор с Кореневым?

Ведрин отвёл взгляд к окну.

— Плохо. Я сказал, что он не имеет права вмешиваться в мои дела. Он ответил, что имеет право говорить правду о вещи, если его спрашивают как мастера.

— Вы угрожали ему?

Ведрин снова посмотрел на Соболева.

— Если под угрозой понимать обещание ударить или убить — ничего подобного не было. Но я сказал, что если он начнёт ходить по торговцам и рассказывать о моей работе, то уничтожит человека, которого сам когда-то учил.

— И что ответил Коренев?

— Что учил меня чинить вещи, а не обманывать покупателей.

На этот раз Ведрин всё-таки закурил.

Несколько секунд он молчал.

— После этого я сказал ему одну неприятную вещь. Теперь жалею.

— Какую?

— Что он может позволить себе быть безупречно честным только потому, что уже заработал достаточно денег и имя. А людям вроде меня приходится выбирать между правильным и возможным.

— Он рассердился?

— Нет. Это было хуже. Матвей Савельевич посмотрел на меня и сказал: «Если человеку приходится выбирать между честным и выгодным, пусть хотя бы не называет выгодное правильным».

Лебедев тихо выдохнул.

— Неприятный был человек.

Ведрин посмотрел на него.

— Иногда ужасно.

— Но вы его уважали.

— Очень.

Соболев заметил, что последнее слово Ведрин произнёс без колебаний.

— После этого вы ушли?

— Через несколько минут. Мы уже не спорили. Просто говорить было не о чем.

— Примерно во сколько это произошло?

— Около семи. Точнее сейчас не скажу. Когда я вышел, на улице уже зажгли фонари, но лавки ещё были открыты.

— Куда направились?

— К Климову, в инструментальную лавку. Я заказал у него два резца и хотел забрать до закрытия.

— Он вас видел?

— Конечно. Мы ещё минут десять спорили о цене. Если потребуется подтвердить время, спросите у него.

— Потребуется, — спокойно сказал Соболев. — Не потому, что я уже считаю вас убийцей. Просто всё, что можно проверить, лучше проверить.

Ведрин кивнул.

— Я бы на вашем месте поступил так же.

— А потом?

— Домой. Живу здесь же, этажом выше. Ужинал с соседом, часовщиком Фроловым. Он пришёл около восьми и ушёл после десяти.

Соболев не стал продолжать перечисление времени.

— Вернёмся к табакерке. Почему после вашей работы она оказалась у Коренева?

— Расторгуев захотел получить заключение о возрасте вещи. Я предупредил, что Коренев сразу увидит новые детали, но Григорий Павлович решил, что речь идёт только о корпусе.

— То есть Коренев должен был подтвердить подлинность самой табакерки?

— Серебра, клейм, корпуса, старого механизма — того, что сохранилось. Он был одним из немногих мастеров, чьему заключению доверяли серьёзные коллекционеры.

— А фигурка чёрта старая?

Ведрин впервые за весь разговор улыбнулся почти искренне.

— Вот она как раз старая. И, между прочим, сделана прекрасно.

— Почему именно чёрт?

— Такие игрушки делали и раньше. Открываете крышку — пружина освобождается, фигурка поднимается. Ничего мистического.

— Лебедев будет разочарован.

— Я ещё надеялся на мистику, — признался помощник. — Пока всё дело состоит из пружин, денег и дурного характера.

— Большинство человеческих несчастий состоит примерно из того же, — сказал Соболев. — Только вместо пружин бывают другие мелочи.

Ведрин затушил папиросу.

— Дмитрий Петрович, можно спросить?

— Конечно.

— Почему вообще этим занимаетесь вы? Матвей Савельевич был мастером, а не министром.

Вопрос был вполне естественным.

Соболев ответил спокойно:

— Коренев несколько раз выполнял закрытые технические поручения для Канцелярии. Пока мы не убедимся, что его смерть никак с ними не связана и из мастерской не исчезли доверенные ему материалы, дело останется у нас.

Ведрин нахмурился.

— Я знал, что он иногда работал для важных людей. Но не думал, что настолько.

— И не должны были. Он умел хранить чужие дела при себе.

— В этом тоже был Коренев.

Соболев поднялся.

— На сегодня достаточно. Но мне, вероятно, придётся поговорить с вами ещё раз.

— После вчерашнего я уже никуда не тороплюсь.

У двери Соболев остановился.

— Николай Осипович, подумайте до нашей следующей встречи ещё об одной вещи. Не о том, кто мог убить Коренева. Этим займёмся мы. Вспомните последние несколько минут вашего разговора: что лежало на столе, к чему он прикасался, вставал ли с места, открывал ли шкаф. Самые обычные детали.

Ведрин посмотрел на него с некоторым недоумением.

— Вы считаете, среди них может быть что-то важное?

— Не знаю. Но если я сейчас объясню, что именно ищу, завтра вы начнёте вспоминать то, что подходит к моему объяснению. Лучше вспомните вечер таким, каким он был.

На улице Лебедев достал записную книжку.

— Ведрин мне нравится.

— Как человек?

— Как подозреваемый.

— Это я понял.

— Мотив у него серьёзный. Коренев собирался уничтожить его репутацию, они поссорились, Ведрин ушёл сердитым. И всё это произошло незадолго до убийства.

— Хорошо изложено.

— Но вы сейчас скажете, что этого недостаточно.

— Разумеется.

Лебедев закрыл книжку.

— Иногда с вами трудно получать удовольствие от следствия.

— Попробуйте получать удовольствие от обеда. Для следствия это вообще необязательное чувство.

— Мы уже обедали.

— Тогда придётся терпеть.

Они отправились к инструментальной лавке Климова.

Хозяин оказался широкоплечим человеком с густыми усами и неожиданно тонким голосом. Ведрина он вспомнил сразу.

— Николай Осипович действительно заходил вчера вечером. Забирал два резца, которые я ему заказывал из Москвы. Мы ещё поспорили из-за цены, потому что он почему-то считает, что хороший инструмент должен стоить столько же, сколько плохой.

— А вы, видимо, придерживаетесь противоположного мнения, — заметил Лебедев.

Климов серьёзно кивнул.

— Я придерживаюсь мнения, что хороший инструмент должен приносить прибыль тому, кто его продаёт.

— Очень стройная философия.

— Двадцать лет работает.

Соболев спросил:

— В какое время пришёл Ведрин?

Климов задумался.

— Около семи. Может, чуть раньше. Я как раз собирался закрываться через полчаса.

— Долго он пробыл?

— Минут десять, не больше. Взял резцы, поругался со мной, заплатил и ушёл.

— Каким вам показался?

Климов пожал плечами.

— Злым. Но с Николаем Осиповичем трудно понять, сердится он на человека или на качество стали. В тот вечер, кажется, сердился на всё сразу.

— Он рассказывал о ссоре с Кореневым?

— Сказал только, что старик окончательно решил стать совестью всего Петербурга. Я спросил, что случилось, а он ответил, что не хочет говорить.

— После этого куда ушёл, не знаете?

— Домой, наверное. Он живёт неподалёку.

На улице Лебедев сказал:

— Значит, первая часть его рассказа подтверждается.

— Да.

— И это хорошо для него.

— Пока да.

— Вы всё время добавляете «пока».

— Потому что следствие ещё не закончено.

— А когда закончится, вы перестанете?

Соболев задумался.

— Возможно.

Лебедев рассмеялся.

До Канцелярии они решили пройти пешком.

Снег усилился. На Невском уже зажигались фонари, витрины становились ярче, над улицей поднимался пар от лошадей.

Возле небольшого книжного магазина Соболев неожиданно остановился.

— Подождите.

— Что случилось?

— Ничего. Мне нужна книга.

Лебедев посмотрел на вывеску, потом на него.

— Сейчас?

— Книжные магазины обладают неприятным свойством закрываться ночью.

Внутри было тепло и пахло бумагой.

Соболев некоторое время рассматривал полки. Лебедев терпеливо ходил следом.

— Что ищете?

— Ничего определённого.

— Удивительно. В мастерской вы тоже сегодня ничего определённого не искали.

— Иногда это полезно.

Соболев остановился возле полки с историческими сочинениями, взял один том, пролистал и вернул.

Потом выбрал небольшую книгу рассказов.

Лебедев посмотрел на обложку.

— Не по службе?

— Нет.

— Вы читаете рассказы?

— Алексей Николаевич, ваше представление обо мне становится всё тревожнее.

— Я просто привык видеть у вас на столе протоколы.

— Поэтому дома я стараюсь читать то, где убийцу хотя бы иногда придумывает автор.

— И угадываете?

— Обычно слишком рано.

— Наверное, скучно.

— Очень.

У кассы пожилой продавец узнал Соболева.

— Дмитрий Петрович, прошлую книгу уже закончили?

— Вчера.

— И как?

— Автор убил самого интересного человека на сороковой странице.

Продавец вздохнул.

— Сейчас это модно.

— Напрасно.

На улице Лебедев ещё некоторое время улыбался.

— Теперь я знаю о вас две вещи, которых не знал утром.

— Опасный день.

— Вы едите варенье и покупаете рассказы.

— Никому не рассказывайте. Репутация погибнет.

— Буду хранить государственную тайну.

Соболев посмотрел на него.

— Вот поэтому Коренев и не поручал вам ремонтировать сейфы.

В Канцелярии их ждала новая записка.

Человек, оставленный в мастерской, закончил предварительную проверку бумаг Коренева.

Никаких документов, относящихся к текущим закрытым поручениям Канцелярии или дворцового управления, обнаружено не было. По ведомственным книгам последние такие работы были завершены несколько месяцев назад.

Лебедев прочитал бумагу.

— Значит, государственной истории здесь, похоже, нет.

— Похоже.

— Тогда дело передадут участку?

Соболев не ответил сразу.

К записке был приколот второй лист — короткое распоряжение Барятинского.

«До выяснения обстоятельств смерти Коренева расследование оставить за Соболевым».

Лебедев прочитал и улыбнулся.

— Похоже, князь решил, что раз уж вы начали, пусть остальные не мешают.

— Похоже.

— Значит, теперь это обычное убийство.

Соболев снял пальто.

— Обычных убийств не бывает. Бывают убийства без государственной тайны.

— Это значительно утешительнее.

Соболев сел за стол.

Перед ним лежали три фамилии.

Ведрин.

Расторгуев.

Илья Коренев.

Он не стал составлять сложную схему. Взял чистый лист и написал всего несколько строк.

«Ведрин. Мотив: репутация. Ссора около семи. После ухода — Климов. Проверить дальнейшее время».

Ниже:

«Расторгуев. Табакерка поступила через него. Выяснить происхождение вещи и содержание разговора с Кореневым».

И ещё ниже:

«Илья Коренев. Деньги. Семейная ссора. Был в мастерской позже Ведрина».

Лебедев посмотрел через плечо.

— Всё?

— Для начала.

— Обычно в книгах у сыщиков на стенах висят карты, фотографии, стрелки, загадочные знаки.

— Поэтому им приходится писать целую книгу, чтобы понять собственную стену.

— А у нас три строки.

— И убийца от этого не исчез.

Лебедев сел напротив.

— Кого завтра?

— Расторгуева. Хочу понять, зачем он принёс Кореневу табакерку и почему оказался в мастерской именно в тот вечер.

— А Илья?

— После него.