Сломанные боги

достаточно длинный, чтобы пять человек могли свободно на нём сесть.

В центре комнаты, напротив письменного стола, красовался небольшой столик из стекла. На нём покоился ларец, украшенный настолько богато, что это казалось неприличным среди простого убранства комнаты. Выполненный из серого дерева, самого дорогого в империи, он был покрыт золотыми узорами, особыми на каждой стороне ларца. Та сторона, что была видна Херихору с его места за письменным столом, например, была украшена узором в виде круга с шестью линиями. Последние шли из центра круга и выходили за его границы. Внутри ларца покоилась золотая сфера Херихора, которая называлась «крозиа́ль» и была главным символом власти Иерофанта над церковью.

Херихор смотрел на ларец уже двадцать минут, но время тянулось так медленно, что казалось — он сидит здесь целую неделю. Иерофанту казалось, что его заперли в собственном теле, словно муху в банке. Внутри расползалась отвратительная, липкая слабость, будто кто-то вынул из плоти кости и оставил только дрожащую кожу.

С того самого мгновения, когда Лана произнесла слова о возвращении императора, Херихор перестал ощущать себя правителем. Скорее — существом, оказавшимся во власти чего-то большего, чем он сам. Даже почесать запястье — простейшее движение — казалось подвигом, недоступным сейчас. Запястье зудело, умоляло, требовало, но тело оставалось неподвижным, как статуя, которой забыли приделать суставы.

Иногда картинка перед глазами тускнела, словно кто-то медленно гасил свет в комнате, поворачивая невидимый регулятор. Приходилось моргать, возвращая ясность, но ясность не приносила облегчения — она только подчёркивала полную беспомощность перед тем, что грядёт.

В груди копилась злость — слабая, дрожащая, как у старика, который понимает, что не может поднять руку, чтобы ударить. Злость на Лану, на церковь, на судьбу, на самого себя. Но эта злость не давала сил — она только жгла изнутри, как кислота, разъедая остатки уверенности.

Паника поднималась медленно, как вода подбирается ко рту утопающего: каждый новый сантиметр — это шаг к концу. Херихор чувствовал её в висках, которые покалывали; в дыхании, которое становилось слишком частым; в сердце, которое билось так громко, что казалось — его слышно в коридоре. Да что уж там — во всей империи.

Он понимал, что должен что-то сделать. Он понимал, что бездействие — смерть. Он понимал, что церковь ждёт его решения. Но впервые в жизни делать он ничего не хотел.

Каждая мысль упиралась в тупик. Каждое возможное решение казалось неправильным. Каждая попытка подумать — как шаг в трясину, где ноги уходят всё глубже, а руки не слушаются.

— Лучше бы я оставался рыцарем, — подумал Херихор. — Как же ты был прав, отец.

Иерофант на миг вспомнил, как вышибал из седла именитых лордов, как изящество его фехтования оценил сам Партиат, как десятки дам жаждали его внимания. Эти воспоминания принесли некоторое облегчение. Херихор, хотя, наверное, это было грешно, никогда не забывал турнир в городе Тирцея. Там он за один день победил и в рыцарских дуэлях — выбил из седла тридцать всадников, и в магических дуэлях — тринадцать лордов получили ожоги и сдались. А один сразу признал поражение. Херихор сам не заметил, как улыбнулся от таких воспоминаний.

Это придало столько сил, что Иерофант поднял взгляд к потолку, украшенному картиной. На ней была изображена женщина в белом платье: вьющиеся локоны, выполненные золотом, глаза-лазуриты. Херихор не знал как, но художник сумел сделать выражение этих глаз необычайно нежным и внимательным. Стояла женщина на облаке, сотканном из сотен птиц. Богиня Элианара раскинула руки, словно стремилась обнять Херихора.

— Что мне делать? — подумал Херихор, но богиня не поспешила дать ответ.

Как показалось Херихору, он задремал. Но на самом деле прошло всего несколько минут. Внезапный скрип заставил Иерофанта вздрогнуть, а порыв ветра — поднять взгляд. В дверях кабинета стоял молодой человек, едва достигший двадцати. Просторная серая ряса висела на нём так, будто была сшита для кого-то крупнее: рукава с золотым узором слегка собирались у запястий, а бирюзовый воротник подчёркивал худую шею. Лысая голова блестела, как отполированный камень, и из-за узкого подбородка лицо казалось вытянутым, почти детским — будто яйцо, которому приделали слишком длинную шею и слишком короткие плечи.

В руках юноша держал поднос с тарелками, двумя бокалами и бутылкой из цветного стекла. Судя по запаху, быстро распространившемуся по комнате, вино было лучшего качества.

— Вы не ели, ваше высокопреосвященство, — сказал гость с низким поклоном. — И велели напоминать вам, если забываете о еде.

Херихор хотел что-то сказать, но сил открыть рот не нашлось. Потому просто кивнул. Вскоре перед Иерофантом появилась тарелка с картофелем и мясом, бокал воды и вина.

— Саифен, — сказал Херихор, когда послушник уже собрался выходить.

— Ваше высокопреосвященство? — отозвался тот.

— Какой сегодня день?

— Четверг, — с сомнением произнёс юноша.

— Верно. — Херихор поймал взгляд собеседника. — А что в четверг запрещается есть любому священнику рангом выше канон-ника?

Некоторое время Саифен морщил лоб, пытаясь вспомнить. Он скользнул взглядом по потолку, по Херихору и наконец сосредоточился на окне за спиной Иерофанта, словно там был написан ответ на заданный вопрос.

— Мясо, — наконец сказал Херихор. — Ты уже три месяца прислуживаешь мне? Нет, — поправил он себя, — пять месяцев. И каждые две недели одно и то же. А ведь в Установленном Писании, в пятом стихе, прямо указан запрет. Никогда бы этого не запомнил, не ошибайся он так часто, — подумал Херихор. — Что ж, — продолжил Иерофант вслух, — переписывай первые сорок пять стихов Установленного Писания. Опять.

— Да, ваше высокопреосвященство, — обречённо ответил юноша и направился к выходу.

— Вы в порядке? — спросил Херихор. — Сегодня вы более рассеянный, чем обычно.

Послушник вздрогнул так резко, будто к лицу поднесли пламя, и метнулся к столу Иерофанта. Саифен схватил тарелки с таким усердием, что те едва не вылетели из рук — мясо опасно качнулось, словно собираясь совершить путешествие прямо на колени Херихора.

В попытке спасти тарелки юноша дёрнул поднос к себе, но сделал это слишком рьяно: край подноса задел кубок с водой, и тот покачнулся, как старый пьяница, который вот-вот упадёт, но всё же удержался — исключительно благодаря тому, что послушник в панике прижал поднос к груди, превращая себя в живой щит.

— Наверное, стоило бы наказать его розгами, — подумал Херихор, глядя, как Саифен закрывает за собой дверь. — Где перо не помогает, там поможет плеть, — пропел он про себя строчку из песни своего детства. — Но мне вот боль не помогла выучить устройство храмов.

И ещё на час кабинет замер. Херихору казалось, что он стоит на спинах двух воронов, каждый из которых летит в противоположную сторону. Пару раз Иерофант хватался за стол — казалось, что падает.

— Можно было бы восстать, — размышлял Иерофант. — Запретить все службы и все дела церкви, пока она не отменит своего решения. — он вздрогнул. — Нет, это навредит и так страдающей империи. Оставить всё как есть? Значит, вернуть всех во власть этого монстра? — Херихор вздрогнул. — Ну почему именно при мне она это решила?

Каким-то образом Иерофант нашёл в себе силы встать и начать ходить по кабинету.

— Он убил как минимум одного Иерофанта, Саярона. Едва не начал раскол на сарадитскую и кларда́рскую церкви. И это только за первый год существования империи. Нет-нет-нет. Нельзя оставлять всё как есть. Но сарадитских священников много… Сам же я их вывозил в первый год нападения… Вот ведь… на мою голову.

Дверь вновь отворилась. На этот раз вошла девушка — примерно тридцати лет, с той спокойной уверенностью, которая появляется у людей, давно привыкших к строгому распорядку церковной жизни. Как и Саифен, она была полностью лысой: гладкая кожа головы поблёскивала в свете, подчёркивая правильные, почти строгие линии лица. Просторная красная мантия скрывала её фигуру целиком, ниспадая тяжёлыми складками до самых щиколоток. Белые символы на ткани напоминали тонкие корни, тянущиеся вниз — знак её ранга и принадлежности к высшему духовенству. На пальце — золотой перстень, массивный, с узором. Кольцо казалось слишком тяжёлым для такой молодой руки.

Она двигалась быстро, но без суеты — как человек, который знает, что несёт важные вести и не имеет права ошибиться.

— Ваше высокопреосвященство, — сказала она. — Архиканонник Клардара просит о срочной аудиенции.

Херихор нахмурился. Осмотрел кабинет. Покачал головой.

— Велите приготовить зал для встреч, — приказал Иерофант. — Я скоро буду.

— Архиканонник просит о личной встрече, повелитель, — с низким поклоном сказала девушка. — Немедленной встрече.

Херихор быстро поправил одежду, надел крозиаль и проговорил:

— Зови.

В помещение оказался худой, низкий человек с густой боро-

дой. Его кожа, сухая и бледная, напоминала старую бумагу, которую слишком долго держали под солнцем. Полузакрытые глаза смотрели из-под тяжёлых век так, будто каждый взгляд требовал от него усилия.

Гость двигался медленно, осторожно, как человек, привыкший рассчитывать каждое движение. При ходьбе он опирался на посох — тонкую, но крепкую позолоченную ветвь дерева, увенчанную зелёным камнем. Камень мерцал тускло, словно хранил в себе остатки света, который давно погас.

Просторная мантия пшеничного цвета полностью скрывала фигуру и, по всей видимости, была для священника слишком тяжела. Золотая нить тянулась по всей длине мантии, складываясь в строки церковных текстов.

— Ваше высокопреосвященство, — проговорил архиканонник.

Херихор встал, сделал ровно шесть шагов навстречу гостю и остановился. После долгих ритуальных приветствий гость, которого звали Киэтол Карлиан, произнёс:

— Я хочу вам кое-что показать.

Из-под полы мантии Киэтол извлёк небольшую книгу и протянул её Херихору. Пожалуй, это был самый странный текст из ви-денных Иерофантом. Обложка сделана из серого дерева, инкрустирована драгоценными камнями — настолько тяжёлая, что Херихор едва её удержал. Но страницы под обложкой успели пожелтеть, не были переплетены, от чего превратились в нестройный набор листков, расположенных, однако, по порядку.

— Дневник Иерофанта Саярона? — спросил Херихор, пробежав взглядом первые страницы. — Полагаю, каждый священник читал его как минимум один раз в жизни.

— Это так, — отозвался Киэтол с поклоном. — Но правда и то, что никто не читал изначальную версию книги. Ваш предшественник приказал не публиковать её и лично внёс некоторые прав-ки. Вы держите то, что мой дед писал под диктовку Саярона.

— Абсурд, — отозвался Херихор. — Подобное, разумеется, в духе Иерофанта Митриила. — при этих словах Херихор и Киэтол описали круг напротив груди. — Да растворится его душа в свете. Но редактировать книгу другого Иерофанта… Это уже слишком.

— Тем не менее, это факт, — пожал плечами Киэтол. — Мой дед писал оригинал. Мой отец редактировал его по приказу его высокопреосвященства Митриила.

— И почему вы решили показать её мне? — спросил Херихор.

— Видите ли, ваше высокопреосвященство, — вздохнул Киэтол. — Не люблю я всё это. Мне уже давно пора на покой. А меня пророчат в ваши преемники. — он покачал головой. — Мне хочется избавить своё сознание от одной тайны. Думаю, скоро и я умру. А раствориться в свете с некоторыми секретами нельзя. Но… — продолжил он после паузы, — есть и причина поважнее. Мои друзья говорят: из крепости Ринехор убрали гарнизон. В Звезде Траана тоже нет солдат. Всех внезапно перевели в Люфиан. — Киэтол невесело улыбнулся. — Если такой старик, как я, смог узнать об этом почти мгновенно, то остальные тоже в курсе.

— И?

— Я отлично знаю дневник Иерофанта Саярона. Но также читал и отчёты священников — тех, что служили в армии императрицы при штурме Даэрона. Одного священника, Мэтьяна, соблазнила её благородие Ваэли. Она сказала ему, я цитирую: «Она всё ещё его любит. Так что не советую упоминать о восстании императора». Он написал это в личном дневнике, который, слава богине, попал моему деду по наследству вместе с замком в столице. А потом — мне.

— Тот самый Мэтьян?

— Да, — кивнул Киэтол. — Все думали, почему она убедила Иерофанта Митриила назначить архиканонником Велитании именно его. Ведь были варианты лучше. А он единственный, кто в своей речи перед императрицей почти не касался императора Даркиаля. Просто пообещал поддержку церкви в любых начинаниях. Затем стал её секретарём на короткое время. О тех временах он написал:

— «Она не врала. Императрица вздрагивает всякий раз, когда Даркиаля называют бунтовщиком». А ещё вы этой ночью заседали вместе с императрицей и подозрительно узким числом Рук Трона. Да и мёртвых уничтожает лишь одна конкретная стихия. — Киэтол нахмурился. — Я сложил два и два. И у меня получился император.

Херихор вздрогнул. Для него было очевидно, что рано или поздно кто-то узнает о возвращении мужа императрицы Ланенель. Но не на следующий же день.

— Невозможно, — ответил Херихор быстро. — Она никогда бы не совершила подобную ересь.

— А мёртвые никогда бы не ожили, — хмыкнул Киэтол. — В любом случае рано или поздно она решится. Вы должны узнать содержание страниц этого дневника. И желательно раньше императрицы Ланенель.

Херихор начал перелистывать страницы. Саярон был убит императором в самом начале войны Чёрного и Золотого Солнц и считался одним из главных сторонников её начала.

— Здесь всё то же самое, что в любом другом издании, — заметил Херихор. — Я не знаю всего наизусть, но всё же.

— Пятнадцать последних страниц, — ответил Киэтол.

Херихор прочитал указанное место — и уже на первом предложении его брови едва заметно дрогнули. Он перевёл взгляд на следующую строку, и кожа на лбу натянулась, словно пытаясь удержать мысли от распада. С каждой страницей напряжение в лице становилось всё более ощутимым: сначала лёгкая складка между бровей, затем тяжёлый, недоверчивый прищур, потом — резкое, почти болезненное моргание, будто слова на бумаге били его по глазам.

Он читал дальше, и губы начали поджиматься сами собой, превращаясь в тонкую линию. Скулы напряглись, словно кто-то незримый сжимал их пальцами. На пятой странице он остановился на мгновение, будто надеясь, что текст исчезнет, если моргнуть достаточно долго. Но слова оставались, и он продолжил — медленно, осторожно, как человек, который открывает дверь, за которой может быть чудовище.

А когда Херихор дошёл до последней строки, лицо его стало неподвижным, как каменная маска. Но в глазах — в этих маленьких, обычно спокойных глазах — стояло чистое потрясение, такое сильное, что казалось: ещё одно слово — и он просто перестанет дышать.

— Это правда?

— Зачем врать в личном дневнике? — пожал плечами Киэтол.

Херихор перечитал одну из страниц повторно.

— Если она об этом узнает, — продолжил говорить Киэтол, нам конец и без всякого императора Даркиаля.

Херихор принялся чесать подбородок. Он ощущал, как ускоряется биение сердца. На миг показалось, что волосы на голове встали дыбом. Пришлось вспомнить, что волосы Херихор сбрил очень давно.

— Кто ещё об этом знает? — спросил наконец Иерофант.

— Два человека в этой комнате, — ответил Киэтол.

— Если церковь и правда подделала столько отчётов, что императорская семья начала войну, — принялся размышлять Херихор, императрица узнает об этом, как только поговорит с императором.

— Вероятно, — ответил Киэтол. — И, пусть пока никто не догадывается о возвращении повелителя Клардара, все архиканонники, святые сеньоры и прочие будут настроены против.

— Нужно всё обдумать, — вздохнул Херихор.

— И обдумайте, как задобрить Ваэли, — сказал Киэтол, глядя в окно. — Половина подделок не сработала бы, не попади её благородие в плен к императору.

— То есть и она может рассказать правду?

— Теоретически.

Киэтол указал Херихору на несколько строчек в дневнике. Там было написано: «Завтра моё последнее обращение к пастве. Последнее. Странно записывать такое, будучи живым. Но я должен…»

— …Но я должен сделать всё возможное, чтобы начать войну, — проговорил Киэтол. — Дед так и не дописал эту фразу. Но она есть в его личном дневнике. Он говорит, что не спал две ночи после того, как её услышал.

— И почему это важно?

— Иерофант Саярон… — Киэтол долго размышлял, прежде чем продолжить. — Судя по всему, хорошо узнал императора. Он понимал, что вовремя произнесённая речь представителем церкви может сделать многое.

Херихор задумался. Саярон действительно был убит императором Даркиалем в ходе проповеди. И день его убийства считался первым днём войны Чёрного и Золотого Солнц.

— Хочешь сказать, что Саярон составил речь так и читал её так, чтобы император Даркиаль точно… разозлился?

— Именно так, — кивнул Киэтол. — Скажу больше: он читал её в день переговоров между императором и императрицей специально, чтобы сорвать их. Как мы знаем, ему всё удалось.

— Если Ланенель решит, что церковь разрушила её семью…

Херихор задумался. — Думаю, нам придётся перебираться на земли мёртвых. Там будет безопаснее.

— Нам нужны союзники, — кивнул Киэтол.

— Да, ты прав, — вздохнул Херихор. — Но кто? Северных лордов она боится, как императора. Они ведь встали на его сторону без вопросов. Лайсакол? У них опять всё не слава богине. А о Ланкале лучше даже не вспоминать.

— Не торопитесь, ваше высокопреосвященство, — сказал Киэтол, подходя ближе к Херихору и понижая голос. — Я имел в виду, что нам следует понять, кто наши союзники. Внутри церкви, для начала. Святые сеньоры и инквизиция недовольны тем, что вы поддерживаете архиканонников. А архиканонники недовольны… В целом там полно священников из Сарадита. Понятно, чью сторону они займут, если император захочет организовать реформы.

— И что ты предлагаешь?

— Я мало чего смыслю в политике, — пожал плечами Киэтол. — Поэтому и дослужился до архиканонника в пятьдесят семь лет. Но я бы съездил к ним. Узнал бы, кто и что думает. Если вы мне доверяете, я бы сделал это сам.

— Вы слишком стары для подобного, — заметил Херихор. — Простите, если это вас задело, но это правда. С другой стороны, если я покину столицу, они решат, что так я выражаю несогласие. Это может повлечь ещё большие проблемы.

Они помолчали. Херихор задрал голову, засмотрелся на изображение богини. В его глазах оно медленно увеличивалось, словно желая обнять весь мир. Но советов от рисунка не последовало. Киэтол же сел на одно из кресел, охнул и принялся ждать решения своего повелителя.

— Тебя никуда не отправлю, — сказал Херихор. — Да и любой священник со мной будет говорить честнее, чем с архиканонником. Пусть и Архиканонником Клардара. Поеду по провинциям, посмотрю, что происходит.

Они обсудили ещё некоторые вопросы и разошлись спустя три часа с момента начала разговора.

Поздним вечером следующего дня Киэтол закончил богослужение в центральном соборе Клардара и отправился в свой особняк небольшой, но древний замок, который стоял на окраине столицы уже столько веков, что казался частью самой земли.

Это была приземистая, вытянутая постройка из серого камня, потемневшего от времени. Каменные блоки были неровными, местами потрескавшимися, и каждый из них напоминал старого, усталого стража, который стоит на своём месте уже сотни лет и не собирается уходить. На поверхности камня виднелись следы ветра, дождя и солнца — тонкие борозды, будто сама природа писала на стенах историю рода, который когда-то правил империей.

Три башни, невысокие и чуть наклонённые, словно поклонившиеся времени, были украшены широкими золотыми окружностями. Металл потускнел, но всё ещё сохранял отблеск былой роскоши.

Перед замком раскинулся небольшой сад, но не ухоженный - скорее живой музей. Когда-то один из предков Киэтола приказал свозить из всех уголков империи редкие растения, чтобы впечатлить одну даму. Потому сотни самых разных цветов, небольших деревьев и кустарников встречались здесь. Вероятно, когда-то они росли в совершенном порядке. Но теперь — там, куда упали семена.

Окружал замок невысокий каменный забор, местами покрытый мхом. Он не помог бы защититься даже от ребёнка. Зато на камне кое-где можно было увидеть защитные руны. Правда, около семисот лет они уже не работали.

Рядом с главными воротами Киэтол встретил молодого человека. Одет он был в рваньё, едва скрывавшее наготу. Стоило Киэтолу поравняться с ним, как нищий произнёс:

— Ваше благородие. Что мне доложить Ваэннель?

— Рука Шпионов везде, — вздохнул Киэтол. — Передай её благородию Ваэли, что я сделал всё от себя зависящее, чтобы Иерофант покинул столицу по крайней мере на время.

— В таком случае получите вот это, — нищий передал священнику свёрток.

— И как мне узнать, что у вас нет копий?

— Никак, — пожал плечами нищий. — Но её благородие клянётся вам, что мы не копировали ваших писем к замужней даме Ваэльсии с предложением свиданий. — последние слова шпион произнёс, едва сдерживая улыбку. — Хорошей ночи, ваше первосвятейшество.

С этими словами собеседник направился за угол дома Киэтола. А священник остался стоять на улице, краснея то ли от гнева, то ли от стыда.

Глава 3 Перед свиданием

Лана и Нуат летели уже пять дней — без остановок и переды-шек. Золотистые, обласканные солнцем поля центрального Клардара постепенно сменились суровыми, горбатыми хребтами северного предгорья, пока земля вновь не выровнялась, превратившись в бесконечную, мертвенную равнину.

Чем ближе они приближались к побережью Паршивого моря, тем холоднее становилось. Некогда плодородные угодья Заирии теперь напоминали лик луны: заросшие жёстким бурьяном поля были испещрены колоссальными кратерами, в которых могла бы целиком скрыться небольшая деревня. То тут, то там из земли, словно гнилые зубы, торчали обломки сторожевых башен. От некогда процветающих поселений остались лишь руины, напоминавшие рисунок чёрными красками — следы прежних битв.

Пролетая над широкими долинами, зажатыми в тисках холмов, путники видели тысячи глубоких, бездонных оврагов, чёрными молниями рассекавших почву. Восемьдесят лет назад эти провалы были не просто трещинами — то были пылающие тьмой «дыры», выпивавшие жизнь из всего живого. Теперь они зияли немыми ранами, напоминая о мощи магии, способной стирать города с лица земли.

Скелеты древних цитаделей, чьи стены были вывернуты наизнанку неведомой силой, провожали ковёр своим мёртвым взглядом. Ни птичьего крика, ни шелеста листвы — лишь звенящая, абсолютная тишина. Поля величайших сражений войны Чёрного и Золотого Солнц приветствовали странников безмолвием кладбища, где сама земля, казалось, до сих пор боялась вздохнуть, помня тяжёлую поступь имперских легионов и испепеляющий гнев властителя Даэрона.

Очередным ранним утром Лана и Нуат достигли места, которое называлось Дархо́р.

Во время позднего этапа войны Чёрного и Золотого Солнца эта твердыня отмечала границу между владениями Дарка и землями Ланы. Величественная чёрная громада на фоне свинцового, вечно хмурого неба властно возвышалась над миром, подобно трону повелителя. Южная стена крепости обоими своими концами упиралась в воду, полностью перекрывая узкий перешеек. Две стены — западная и восточная — неустанно омывались Паршивым морем. Его волны мерно бились о чёрные камни и с поспешностью отступали.

Сделанная, казалось, из монолита конструкция напоминала Нуату характер её создателя — могучая, подобно его магии, и неподвластная векам, словно его воля. Перед ней — остатки двойного частокола, четырёх земляных валов и глубокие пасти трёх рвов. Разрушенные внешние укрепления с их острыми сколами и изломанными очертаниями походили на изрубленный доспех исполина.

В воротах зияла огромная дыра. Камень здесь оплавился, и до сих пор чувствовалась магическая сила. Нуат помнил, как Шаи-фа, девушка, служившая Рукой Трона Торговли у Ланы в те годы, пробила эту брешь ценой своей жизни.