Ограбление истории

— Что делать?

— Вспомнить мать до того, как город объяснил тебе, кем она была.

— Мне было девять, когда её вычеркнули.

— Значит, выбери раннее.

Мира села. Роан закрепил стружку над её лбом на тонкой проволоке.

— Самое обычное, — сказал он. — Не исчезновение. Не последняя встреча. Обычная память хуже защищена, поэтому меньше старается понравиться.

Мира закрыла глаза.

Обычных воспоминаний о Сае почти не осталось. После вычёркивания она пыталась удержать всё сразу: цвет платья, форму ногтей, каждую фразу. Чем сильнее старалась, тем больше сцены становились похожи на пересказ. Мать стояла у окна. Мать резала хлеб. Мать смеялась. Ни одно воспоминание не имело веса.

— Я не могу.

— Можешь. Ты просто ищешь лицо. Найди действие.

Действие.

Мира вспомнила узел.

Сая завязывала ей волосы перед школой. Делала это неловко, слишком туго. Мира сидела на табурете между её коленями и следила, как на полу движется солнечный прямоугольник. Из кухни пахло подгоревшей кашей. Сая держала ленту зубами.

Стружка коснулась кожи.

Солнечный прямоугольник стал ярче. Пол под табуретом накренился, будто дом плыл. Мира почувствовала пальцы матери в волосах — четыре прикосновения, узел, рывок.

— Больно, — сказала маленькая Мира.

— Красота требует терпения, — ответила Сая.

Нет.

Сая никогда так не говорила. Она считала эту фразу оправданием чужой жестокости.

Сцена дрогнула.

Пальцы снова провели по волосам: четыре прикосновения, узел, рывок.

— Больно.

— Тогда распусти.

Вот так она могла сказать.

Маленькая Мира потянулась к ленте, но взрослая удержала её руку.

— Не исправляй, — произнёс голос Роана откуда-то из-за стены. — Смотри, кто выбирает слова.

Солнечный прямоугольник расслоился. В одном Сая стояла у окна. В другом за её спиной была гладкая серая стена. В третьем рук в волосах не существовало, а узел затягивался сам.

Стружка опустилась глубже, прямо в сцену.

Дождь застучал по кухонному окну.

На стекле проступил Рыбный круг. Незнакомая женщина с ключом стояла среди воды и смотрела внутрь комнаты. Теперь у неё было лицо Саи — или память предлагала Мире лицо, которое та хотела увидеть.

— Мама? — спросила маленькая девочка.

Женщина повернулась.

Сая была моложе, чем в памяти Миры. Волосы коротко обрезаны, на виске кровь. Она увидела ребёнка — и на лице появилось выражение, которое Мира всю жизнь считала любовью.

— Эна, — сказала Сая. — Смотри на меня, Эна.

Имя ударило сильнее архивной тревоги.

Мира попыталась встать, но ноги маленькой девочки не доставали до пола. Руки стали детскими. Лента стягивала волосы.

— Я не Эна.

— Не отвечай сцене, — сказал Роан.

— Я не Эна!

Сая шагнула через окно. Вода Рыбного круга хлынула на кухонный пол. Она взяла девочку за лицо обеими руками.

— Ты должна помнить семь вещей. Где мы были. Кто пришёл. Почему закрыли ворота. Что сделали люди. Кто это видел. Что стало потом. Как они нас назовут.

С каждым пунктом кухня менялась. Табурет превращался в каменный столб. Лента — в мокрую верёвку. Подгоревшая каша пахла горелой солью. За спиной Саи поднимались тёмные башни.

— Я не Эна, — повторила Мира, но голос принадлежал не ребёнку. Он шёл из глубины сцены, где кто-то другой уже говорил эти слова.

Сая сжала её лицо сильнее.

— Тогда кем тебе сказали быть?

Стружка раскололась на семь отражений.

Первое показывало Рыбный круг.

Второе — толпу без лиц.

Третье — закрытые ворота.

Четвёртое — руки на рычаге.

Пятое — женщину с разбитым носом.

Шестое — падающую башню.

Седьмое оставалось чёрным.

Из тьмы потянулось слово, но прежде, чем оно обрело звук, Роан ударил медным прутом по полу.

Мира упала со стула.

Комната вернулась рывком. Чёрная соль разлетелась по доскам. Стружка висела над ней, неподвижная и прозрачная.

Миру вырвало водой, хотя она ничего не пила.

Роан перевернул её на бок и дождался, пока она сможет вдохнуть.

— Ты оборвал.

— Оно дошло до имени.

— В этом был смысл.

— Если бы услышала его внутри, ты вышла бы человеком, для которого это имя всегда было правдой. Я собираю эхо, а не создаю верующих.

Мира села, опираясь на стену. Сердце стучало в горле.

— Кто такая Эна?

— Не знаю.

— Сая назвала меня Эной.

— Сая в сцене. Это может быть она, чужая память о ней или способ, которым фрагмент привязывает тебя к себе.

— Я помню этот узел. Кухню. Солнечный свет.

— А фразу о красоте помнишь?

— Нет.

— Но она возникла первой. Память всегда сначала предлагает гладкое. Потом — дорогое.

Роан собрал семь кучек соли. В каждой проступал свой оттенок: серебряный, телесный, жёлтый, синий, белый, бурый и чёрный.

— Семь якорей, — сказал он. — Они не лежат в одной пластине. Фрагмент только знает дорогу к остальным.

— В семи хорах.

— Где же ещё городу прятать то, чего он не должен помнить?

Мира посмотрела на чёрную соль седьмого сектора.

— Если собрать их?

— Получишь событие, способное спорить с Днём Спасения во время общей сверки.

— Утренняя сверка уже прошла.

— Обычная. Через сколько юбилей?

— Двенадцать дней.

Роан кивнул.

— В столетнюю ночь Главный хор не просто исправит свежие расхождения. Он заново проведёт каждую личную память через общественную. Если хочешь вернуть событие, другого окна не будет ещё сто лет.

Снаружи трижды ударили в железную штору.

— Архивная служба! — крикнул голос. — Откройте для проверки несогласованного фрагмента.

Роан взглянул на Миру.

— Они пришли не за мной. Пока.

— Есть другой выход?

— Есть цена другого выхода.

— Сосуд я уже обещала.

— Это цена чтения.

Снова ударили. Несколько сосудов на полках заговорили разом, повторяя слова службы разными голосами. Комната наполнилась эхом приказа: открыть, открыть, открыть.

Роан подошёл к большому сосуду под серой тканью.

— Чтобы нас не нашли, придётся на минуту дать мастерской вспомнить, что здесь никого нет.

— И что она забудет взамен?

— Одного из нас.

— Кого?

Роан снял ткань.

Внутри сосуда стоял человек с его лицом. Только волосы были симметрично острижены, плечи расправлены, глаза ясны. Он улыбнулся Мире так, словно уже знал, какое решение она примет.

— Это, — сказал Роан, — мастерская выберет сама.

Мира услышала, как снаружи вставляют в замок служебный ключ.

— Нет. Выберу я. Пусть забудет меня.

— Тогда не отходи от стружки. Она останется твоим якорем.

Роан открыл сосуд. Его безупречный двойник втянул воздух, и все звуки мастерской оборвались. Полки перестали скрипеть. Соль утратила следы ног. Даже порезанная ладонь Миры на мгновение показалась ей уликой чужого тела.

Дверь распахнулась. Двое архивных служащих вошли, провели поисковыми пластинами по стенам и посмотрели прямо на Миру. Их взгляды скользнули дальше. Комната помнила одного хозяина, и человеческое восприятие послушно заполняло её только Роаном.

— Несогласованный фрагмент привёл сюда, — сказал старший.

— У меня много несогласованных фрагментов. Выберите оттенок.

Пока Роан спорил, Мира держала стружку у сердца и повторяла про себя семь опор. Рыбный круг. Люди без лиц. Закрытые ворота. Руки на рычаге. Женщина-свидетель. Падающая башня. Имя, которого она не услышала.

Служащие проверили сосуды и ушли, предупредив о повторном визите. Когда дверь закрылась, Роан захлопнул большой сосуд. Мастерская вспомнила Миру рывком: под её ногами проявились мокрые следы, на столе — капля крови.

— Двенадцать дней, — сказала она.

Роан разложил перед ней семь полосок бумаги и на каждой нарисовал знак отдельного хора.

— Семь якорей. Шесть человек, если хочешь успеть. И пустой сосуд для меня.

Мира спрятала схему вместе со стружкой.

Она пришла к нему за доказательством, что город солгал о матери. Уходила с худшим знанием: голос Саи мог принадлежать не её воспоминанию, имя Эна — не ей, а ложь держалась не на одной пластине. Она была распределена по всему Лигату так же тщательно, как свет, вода и дыхание.

Над мостом зазвонили юбилейные часы. Двенадцать ударов — по одному на каждый оставшийся день.

Глава 3. Человек, который спас город

К полудню Орен Вальд получил семь объяснений одной ошибки, и каждое было достаточно убедительным, чтобы стать официальным.

Хор Карт утверждал, что юбилейная пластина на миг перепутала Верхнюю площадь с Рыбным кругом. Хор Лиц не находил в сцене ни одного лишнего человека. Хор Причин сообщал о солевом включении. Хор Действий — о неосторожном касании реставратора. Хор Голосов сохранил только приказ мастера Дорна отойти от стола. Хор Долгов требовал взыскать стоимость испорченного стекла с виновной. Главный хор не мог назвать случившееся вообще.

Последнее тревожило Орена больше остального.

Он стоял в узкой комнате над сердцем Главной башни. Под ногами, за тремя слоями стекла, расходились семь световых жил. Они уходили к архивным башням, а оттуда — в мосты, школы, мастерские и приливные станции. Город казался неподвижным, но в жилах непрерывно текли поправки: забытый адрес возвращался почтальону, верное движение — руке шлюзового мастера, имя умершего — семье, пока это имя ещё разрешалось помнить.

На чёрном столе лежала юбилейная пластина. Кровь с неё смыли. След касания остался.

Орен провёл над ним настроечным кольцом. В стекле вспыхнули короткие движения: тонкая рука, съёмник, стружка, ладонь в крови. Почерк Миры Левен он узнал прежде, чем кольцо выдало номер допуска.

— Повторить с момента вскрытия, — сказал он.

Пластина послушно вернула руку к шву. Съёмник вошёл под позднюю шлифовку. На этом месте запись раздваивалась: одна версия показывала площадь, другая — воду по колено и погасшие башни. Орен не стал смотреть вторую до конца.

— Закрыть нижний слой.

Стекло потемнело.

За спиной открылась дверь. Советник Лосс вошёл без разрешения, зато с тремя свидетелями — именно столько требовалось, чтобы частное распоряжение хранителя превратить в протокол совета. За ним следовали начальница архивной службы Маэр и мастер Дорн. Дорн выглядел так, словно за утро постарел на срок, который должен был отработать его ученик.

— Вы уже установили виновную, — сказал Лосс.

Это не было вопросом.

— Я установил руку.

— Рука прикреплена к Мире Левен.

— Сегодня — да.

Лосс поморщился. Он не любил архивных оговорок. Для него человек либо совершал поступок, либо нет; мысль, что память могла сохранить действие и подменить деятеля, казалась уловкой сословия хранителей.

— Через двенадцать дней юбилей, — сказал он. — Через два часа начнётся первая репетиция. На мостах уже продают листки о сбое. Сотрите её допуск, изымите личные пластины и дайте городу простую причину.

Орен посмотрел на Маэр.

— Что нашли?

— В палате — кровь и след снятой стружки. В мастерской Роана Вея поисковая пластина узнала фрагмент, но человека с ним не обнаружила. Вей утверждает, что ему принесли старое семейное эхо без имени.

— Вы ему поверили?

— Нет.

— Тогда почему повторяете его слова?

Маэр сжала губы.

— Потому что комната их подтверждает.

Орен снова поднял кольцо над пластиной. Место касания отозвалось семью слабыми бликами. Не семью копиями одной памяти — семью направлениями. Кто-то распределил событие между хорами так, чтобы ни один не мог восстановить его в одиночку.

Он видел такую работу лишь раз.

— Мастер Дорн, — сказал Орен, — что именно увидела ваша ученица?

Дорн посмотрел на советника, затем на закрытый нижний слой.

— Она сказала о солевом включении.

— Я спрашиваю не о том, что она сказала.

— Рыбный круг. Людей в воде. Женщину с ключом. Имена.

— Какие?

Дорн ответил не сразу:

— Я не успел прочесть.

Ложь прозвучала тихо и потому особенно ясно. Стены комнаты не повторили её: Главная башня не тратила память на слишком слабые подделки.

— Что прочла Мира?

— Саю Левен.

Лосс ударил ладонью по столу.

— Достаточно. Дочь искажательницы вскрывает юбилейную пластину, крадёт фрагмент и несёт его сборщику эха. Если сейчас не закрыть ей доступ, вы сами проведёте её через наши двери.

Орен посмотрел вниз, туда, где световые жилы расходились по Лигату. Советник был прав. Именно это он и собирался сделать.

Сто лет назад город пережил шторм, затопление нижних кварталов и рождение Хроники. Одиннадцать лет назад он пережил попытку вернуть то, что Хроника отрезала. Второе бедствие было меньше первого только на памятниках.

В протоколах оно называлось аварией приливной синхронизации. Люди помнили, как в течение девяти минут забывали работу собственных рук. Лоцманы переставали читать течение. Каменщики не узнавали раствор. Матери не могли различить среди детей своих, а дети вспоминали по две семьи и бежали в разные стороны. На нижней станции оператор открыл ворота, потому что одна память требовала спасти Рыбный круг, а другая — Верхнюю площадь. Вода не интересовалась, какая версия прошлого справедливее.

Орен тогда закрыл противоречия. Город назвал его спасителем.

Он хранил настоящий счёт в ящике под столом.

— Маэр, останьтесь. Остальные выйдите.

— Я представляю совет, — возразил Лосс.

— Поэтому получите решение, а не способ, которым оно принято.

— Совет требует стирания допуска.

— Совет вправе требовать. Главный хранитель вправе отказать, если требование увеличивает риск для сверки.

Лосс шагнул ближе.

— Вы покрываете дочь Саи?

Орен позволил паузе стать длиннее, чем требовала вежливость.

— Если бы покрывал, вы не смогли бы произнести её имя в этой комнате.

Советник ушёл первым. Дорн задержался у двери.

— Она вернётся? — спросил он.

— Вы хотите, чтобы вернулась?

— Я хочу понять, чему учил её все эти годы.

— Швам, — сказал Орен. — Вы учили её швам.

Когда дверь закрылась, он коснулся замка под столешницей. Выдвинулся плоский ящик. Внутри лежал лист серого стекла, исписанный именами. Не служебными номерами, не итоговой цифрой — именами тех, кого не удалось вернуть после аварии.

Восемьдесят три погибших. Сто семьдесят один человек с утратой навыка. Тридцать четыре семьи, чьи взаимные воспоминания нельзя было соединить без нового разрушения личности. Семь детей, которые продолжали помнить матерей, никогда не существовавших вне эха.

Орен держал список закрытым от Хроники. Не потому, что стыдился потерь. Потому, что общий хор превратил бы их в доказательство. Для одной стороны — необходимости порядка. Для другой — преступления хранителей. Мёртвые снова стали бы инструментом людей, которым повезло остаться живыми.

Маэр читала имена молча.

— Я думала, список уничтожен.

— Официальный — да.

— Почему показываете мне?

— Чтобы мой приказ не выглядел милосердием.

Он вынул из ящика вторую пластину. На ней были записаны последние девять минут аварии: не образы, а движения систем. Семь линий сходились, расходились и обрывались. Возле каждого обрыва стояло имя.

— Мира уже прикоснулась к распределённому событию, — сказал Орен. — Если стереть допуск сейчас, она исчезнет из служебной памяти, но останется связана с фрагментом. Мы потеряем её маршрут.

— Арестовать.

— И поместить куда? В камеру со стеклянными стенами? В подвал без стекла, где её фрагмент начнёт заполнять пустоту? Она выбрала Роана Вея не случайно. Он умеет прятать человека не от глаз, а от памяти места.

— Тогда что вы предлагаете?

— Дать ей двери.

Маэр поняла сразу.

— Юбилейная комиссия.

— Младшая реставраторка получит временный доступ ко всем семи хорам. Каждый вход оставит след. Каждый инструмент будет знать её руку. Если она ищет якоря, она покажет нам порядок.

— А если успеет прежде, чем мы поймём?

Орен положил ладонь на список погибших.

— Тогда я остановлю её там же, где остановил Саю.

Имя вызвало в пластине едва заметную дрожь.

Маэр посмотрела на него внимательнее.

— Совет знает, что вы были знакомы?

— Совет знает версию, которая нужна совету.

— А Мира?

— Она считает, что я вычеркнул её мать.

— Разве нет?

Орен задвинул ящик.

— Найдите Миру Левен. Не задерживайте. Передайте назначение и знак комиссии. Скажите, что отказ будет считаться признанием несанкционированного изъятия.

— Она поймёт, что это поводок.

— Конечно. Поэтому возьмёт его в руки и решит, что держит другой конец.

Маэр ушла. Орен остался один над светящимися жилами города.

Он открыл нижний слой юбилейной пластины.

Рыбный круг возник не сразу. Сперва пришёл дождь, затем вода у каменных лотков, затем крик о нижних шлюзах. Фигуры собирались из бликов. Женщина с разбитым носом держала половину медного ключа. За ней стояла Сая — моложе, чем Орен помнил её в последние дни, и старше, чем её должна была помнить дочь.

Память заметила зрителя. Сая повернула голову.

— Не возвращай нам одно имя, — сказала она.

Орен закрыл слой прежде, чем сцена предложила продолжение.

Фраза была новой. Одиннадцать лет назад Сая говорила обратное. Она требовала назвать случившееся единственным словом, достаточно сильным, чтобы оно прошло через семь хоров. Ради этого они и начали раскрытие. Ради этого Орен подписал первый допуск.

Он достал из шкафа закрытую пластину аварии. Её нельзя было открыть голосом или служебным кольцом. Замок принимал две половины решения: подпись того, кто разрешил опыт, и подпись того, кто остановил его.

Орен приложил палец к нижнему углу.

Под стеклом вспыхнуло: ОРЕН ВАЛЬД.

Вторая строка должна была оставаться пустой. После вычёркивания Саи Хроника сняла её имя с договоров, допусков и общих воспоминаний. Орен много лет открывал эту пластину один, убеждая себя, что именно одиночество было ценой власти.

Сегодня под его подписью проступили буквы.

САЯ ЛЕВЕН.

Не рядом с разрешением. Рядом с остановкой.

Орен не шевельнулся. Если запись была подлинной, Сая помогла ему закрыть раскрытые памяти. Если ложной — кто-то умел вносить имена в пластину, запечатанную самим Главным хором. Оба ответа делали Миру опаснее, чем думал совет.

По мостам ударили часы. Начиналась репетиция юбилейного маршрута.

Внизу одна из семи жил вспыхнула серебром: временный знак комиссии нашёл новую владелицу.

Мира приняла назначение.

Орен смотрел на две подписи, пока стекло между ними не провело тонкий янтарный шов.

Глава 4. Шесть причин солгать

Знак юбилейной комиссии открыл Мире семь дверей и закрыл все остальные.

Стоило приложить серебряный ромб к архивному замку, как стекло услужливо называло её новой должностью, временем входа и именем хранителя, разрешившего доступ. Орен дал ей не ключ, а колокольчик. Каждый поворот теперь звенел у него в башне.

Поэтому Мира назначила встречу там, где дверей не было.

Под старым канатным двором, между опорами восточного моста, сохранился сухой водосборник. Когда-то сюда стекала дождевая вода с верфей. Теперь желоба отвели к новым цистернам, а круглый зал остался под городом, как забытая чаша. Стены были сложены из камня, потолок — из почерневших балок. Ни одного стеклянного осколка, способного донести разговор до Хроники.

Роан пришёл первым и сразу проверил, чем Мира закупорила слив.

— Пакля, воск и соль, — сказал он. — От воды защитит. От плохих решений — нет.

— Для них я позвала тебя.

— Тогда следовало звать кого-нибудь полезнее.

Он поставил на перевёрнутый водомер узкий соляной сосуд. Обещанная стружка лежала внутри, завёрнутая в чёрную ткань. Роан не выпускал её из своей мастерской без трёх оболочек, но сегодня согласился. Цена согласия была прежней: пустой сосуд Главного хора.

Мира зажгла две масляные чаши. Одной было бы достаточно, но в одном свете лица казались слишком похожими.

Терен Аш спустился по лестнице тяжело, боком, будто нёс на плече невидимую стеклянную плиту. Он был самым старшим из приглашённых и единственным, кто не спросил в записке, зачем его зовут. Только велел Мире не приносить эхо. Увидев сосуд, остановился на последней ступени.

— Я же написал.

— Это фрагмент, а не эхо.

— Так говорят до первого крика из чужого детства.

На его правой руке не хватало двух ногтей. Пальцы всё равно постукивали по перилам точную последовательность настройки хора: коротко, коротко, длинно, пауза. Мира слышала этот ритм в реставрационных палатах. Так мастера проверяли внутреннее напряжение стекла.

— Если уйдёте сейчас, — сказала она, — завтра Хор Карт откроют без человека, который слышит трещину раньше хора.

Терен убрал руку с перил.

— Я не спрашивал, что откроют.

— Но остались.

Следом появилась Ная Ресс. Она не спускалась, а пересчитывала ступени, касаясь каждой носком. На шее у неё висел медный круг приливной службы, испещрённый насечками. Увидев Миру, Ная посмотрела сперва на её сапоги, затем на руки и только потом в лицо.

— Архивистка, которая назначает встречу в водосборнике, либо умнее своих начальников, либо служит им приманкой.

— Как различить?

— Умная знает, на какой отметке нас затопит.

— Вода поднимется до третьего камня через два часа и уйдёт к утру.

Ная присела у стены, проверила влажный ободок и кивнула.

— Значит, пока умная.

Кел Норд заставил ждать себя достаточно долго, чтобы ожидание стало частью появления. Он пришёл в белом плаще героя Дня Спасения, с золотой застёжкой у горла и размазанной по виску праздничной краской. Завтра он должен был вести юбилейную репетицию через семь башен. Сегодня, судя по запаху пыли и горячего металла, сбежал прямо со сцены.

— У меня семь минут, — объявил он. — После восьмой меня начнут искать. После десятой найдут. После двенадцатой сделают вид, что я всё это время репетировал в другом месте.

— Последнее звучит полезно, — заметил Роан.

— Для человека твоего ремесла — наверняка.

Илва Сен пришла без шума. Никакого служебного знака при ней не было, но все разом замолчали. Именницы совета редко нуждались в обозначениях: их узнавали по привычке слушать окончания слов. Илва остановилась между огнями. На её сером воротнике темнели три узелка — право составлять договор, запрещать имя и отзывать запрет.

— Мира Левен, — произнесла она. — Ваше назначение в комиссию не позволяет собирать её членов вне утверждённого помещения.

— Вы ещё не член.

— Тогда нарушение серьёзнее.

Последним спустился человек, которого Мира не приглашала.

Он был молод, мокр от дождя и держал в руках корзину с шестью глиняными кружками. Не говоря ни слова, поставил её у лестницы, получил от Кела монету и ушёл.

— Шесть кружек, — сказал Кел. — Теперь хотя бы ясно, что лишнего места за столом не предусмотрено.

Никто не засмеялся.

Они собрались в круге света: настройщик, картографка, актёр, именница, сборщик эха и младшая реставраторка, которую утром должны были лишить допуска. Ни дружбы, ни общего долга между ними не было. Только разные виды доступа и достаточно причин не доверять остальным.

Мира положила знак комиссии рядом с сосудом.

— Через двенадцать дней Главный хор проведёт столетнюю сверку. В этот момент семь башен соединят город одной сценой Дня Спасения. Я собираюсь заменить эту сцену.

Кел посмотрел на неё с искренним профессиональным раздражением.

— Целиком? Ты хоть представляешь, сколько репетиций для этого требуется?

— Семь компонентов. Место, участники, причина, действие, свидетель, последствие и имя. По одному в каждом хоре.

Терен развернулся к лестнице.

— Нет.

— Вы ещё не видели.

— Мне не нужно видеть огонь, чтобы не класть в него руку.

— Вы уже клали.

Терен остановился.

Мира не знала, что именно он потерял при прежней аварии. В записях его имя стояло среди ста семидесяти одного мастера, лишившихся навыка, но руки Терена помнили стекло лучше большинства целых людей. Рядом с графой семьи была пустота, аккуратная и потому подозрительная.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Ваши пальцы. Вы проверяете напряжение колыбельной.

Тишина после этих слов была не общей. Каждый молчал по своей причине.

Терен медленно вернулся к кругу.

— Если в сосуде заговорит ребёнок, я разобью его.

— Если разобьёте, — сказал Роан, — ребёнок заговорит в каждом из нас.

— Тогда первым разобью тебя.

— Вот теперь у встречи появился порядок.

Мира сняла с сосуда чёрную ткань. Под ней лежал кусок стекла величиной с ноготь. В тусклом свете он казался простым, но стоило поднести знак комиссии, внутри возникла тонкая янтарная линия. Семь ответвлений потянулись в разные стороны и упёрлись в стенки сосуда.