Латунный бес. Книга 1. "Царапины на зрачках"

Глава 7. Голос под смехом

Он уснул под утро, сам не заметив как. Сон был не сном, а провалом: чёрным, липким, без образов. Только в самом конце, уже на выходе, мелькнуло что-то — узкая улица, фонарь, качающийся на ветру, и девочка, которая шла по мокрой мостовой, не оставляя следов. Она обернулась. Яромир не успел рассмотреть лицо. Вместо него — царапины на зрачках. Крупным планом.

Он проснулся оттого, что Бубен лежал у него на груди и выстукивал по ключице. «Тук-тук. Ту-ту-ту». Как будто хотел сказать: «Вставай, дружище, у нас опять проблемы».

Яромир открыл глаза. В комнате было темно, но в этой темноте что-то было не так. Слишком тихо. Даже дождь за окном шёл беззвучно, как будто из ушей вынули пробки. И пахло не сыростью, а нагретым металлом. Так пахнет перед грозой. Или перед бедой.

— Который час? — спросил он хрипло.

Бубен показал пять пальцев, потом сжал кулак и снова разжал. Это не было временем. Это был сигнал: «что-то приближается».

Яромир сбросил руку с груди и сел. Голова гудела, будто в ней всю ночь играл оркестр расстроенных трамваев. Он сунул ноги в сапоги, накинул плащ. Подошёл к окну.

Улица внизу была пуста. Не просто пуста — выскоблена. Ни прохожего, ни кошки, ни бумажки. Только пар поднимался от мостовой и закручивался в невысокие вихри, похожие на маленьких смерчей. И фонарь. Одинокий, на углу, мигал, как человек, который хочет что-то сказать, но не решается.

— Понял, — прошептал Яромир. — Сегодня будет весело.

Он взял гвоздемёт, проверил барабан. Пять гвоздей. Ещё шесть в кармане. Мало. Но, бывало, и хуже.

— Вась, — позвал он.

Зеркало ожило. По его поверхности пошли круги, как по тёмной воде, и в них проступило лицо Василисы. Она выглядела уставшей. Даже в отражении под глазами залегли тени, которых у мёртвых быть не должно.

«ОН РЯДОМ» — проступило на стекле.

— Знаю. Я его чую. Как тухлую рыбу, завёрнутую в дорогие духи.

«ОН СЛЫШИТ ТЕБЯ»

— Пусть слушает. Может, поумнеет.

«ОН СЛЫШИТ ТВОЙ СТРАХ»

Яромир усмехнулся. Криво, но усмехнулся.

— Значит, он сейчас оглохнет. Потому что страха нет. Есть только лёгкое недопонимание между мной и реальностью.

Василиса не ответила. Только по зеркалу прошла трещина — тонкая, едва заметная, но Яромир готов был поклясться, что её не было раньше.

Марту он нашёл на лестнице. Она сидела на ступеньке, прижав колени к груди, и смотрела в одну точку перед собой. В сумраке её лицо, казалось, вырезанным из старого пергамента.

— Ты не спала, — сказал Яромир.

— Я не сплю уже пять лет, — ответила она. — С тех пор, как перестала отражаться.

— Почему?

Она подняла на него глаза. Серые, как пепел, и такие же холодные.

— Потому что когда оно коснулось меня, то забрало не тело. Оно забрало моё отражение. Выпило его, как воду из стакана. Теперь я — только оригинал. А оригиналам в этом мире не место.

Яромир присел рядом. Лестница пахла старой пылью и кошками.

— И что ты чувствуешь? — спросил он.

— Пустоту. Будто из меня вынули что-то важное. Не душу — душа на месте. А вот... образ. Тень. Я смотрю на руки и не понимаю, почему они не светятся в темноте. Почему я не гасну, когда закрываю глаза.

— Это пройдёт.

— Не пройдёт. Это не болезнь. Это ампутация.

Он помолчал. Потом достал флягу, свинтил крышку, протянул ей.

— Держи. Настойка. Пахнет хуже, чем твоя правда, но помогает.

Марта взяла флягу, сделала глоток. Поморщилась.

— Гадость.

— Зато честная.

Она вернула флягу. Яромир сделал глоток сам. Огненная дорожка прокатилась по горлу, и на секунду мир стал проще.

— Нужно идти, — сказал он. — Пока он не пришёл сюда.

— Куда?

— К тому, кто знает, о чём молчат трамваи.

Смотрителя мостов звали Аристарх. Жил он в будке на верхнем виадуке, откуда открывался вид на весь западный сектор Верума — черепичные крыши, ржавые купола, антенны, похожие на рёбра дохлых птиц. Добираться пришлось по узкому мостку, который раскачивался даже без ветра, а под ним, в молочной глубине, ворочалось то, что не имело названия.

— Не смотри вниз, — напомнил Яромир сам себе. — Смотри на перила. На скобы. На свои ноги. Всё, что угодно, только не вниз.

Бубен, разумеется, тут же потянулся к краю и свесил указательный палец, как будто хотел погладить туман.

— Ты у меня сейчас останешься без ногтя, — пообещал Яромир.

Бубен спрятал палец.

Аристарх встретил их на пороге. Маленький, сухонький, с морщинистым лицом, на котором жили только глаза — живые, цепкие, как у ворона. Он курил трубку, и дым от неё поднимался вверх, но потом, спохватившись, спускался вниз и уходил под дверь.

— Латунный бес, — проскрипел он вместо приветствия. — Думал, ты до меня не доберёшься.

— Я тоже так думал, — признался Яромир. — Но жизнь — штука с извращённым чувством юмора.

— Зачем пришёл?

— Спросить, почему трамваи стонут по ночам.

Старик пожевал губами, выпустил клуб дыма. Тот застыл в воздухе, как медуза, и медленно поплыл в сторону.

— Они не стонут, — сказал он наконец. — Они поют. Каждую ночь. В один и тот же час. Они поют песню тех, кого забрали.

— Кого забрали?

— Всех. Тех, кто смеялся во сне. Тех, кто смотрел в Бездну слишком долго. Тех, кто оставил в зеркалах свои отражения. Трамваи — как губки. Они впитывают эхо. А по ночам — отдают.

— И что они говорят?

— Не говорят. Поют. Но если прислушаться, можно разобрать слова.

Аристарх понизил голос, наклонился к Яромиру. От него пахло машинным маслом и сушёными травами.

— Сегодня ночью они пели про тебя, Бес.

— Что именно?

— «Он идёт по следу, но след идёт за ним. Он ищет смех, но смех уже внутри». И ещё — «не гонись за тем, кто не бежит».

Яромир переглянулся с Мартой. Та побледнела.

— Это угроза? — спросил он.

— Это диагноз, — ответил старик. — У тебя в зрачках царапины. Я вижу. Даже отсюда.

Яромир невольно коснулся лица. Нет, снаружи всё было цело. Но внутри, за глазами, что-то занозой сидело с самой лечебницы. А может, и раньше. С того самого дела пятилетней давности.

— Что мне делать? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Аристарх. — Но, если бы ты был моим сыном, я бы посоветовал тебе уехать.

— Куда?

— В город, где нет зеркал.

— Таких не бывает.

— Значит, ты в ловушке.

Яромир усмехнулся. На этот раз — почти весело.

— Это не ловушка, — сказал он. — Это мой дом.

Они возвращались другой дорогой — через нижний рынок, где торговали всем, что шевелится, и тем, что уже не шевелится, но продаётся. Народу было мало. Дождь снова начался, но не сверху — он шёл из мостовой, поднимаясь вверх, и каждый шаг давался с трудом, будто идёшь по колено в воде.

— Он знает, — сказала Марта.

— Кто?

— Тот, кто смеётся. Он знает, что мы ищем. И он не боится.

— Пусть не боится. Страх не помощник. А вот недооценка — отличный подарок.

— Ты его недооцениваешь?

— Нет. Я его переоцениваю. Чтобы потом, когда он ошибётся, успеть ударить.

Марта покачала головой.

— Ты не понимаешь. Он не ошибается. Он ждёт.

— Чего?

— Чтобы ты устал. Чтобы ты остался один. Чтобы ты сдался.

— Значит, будет ждать долго.

Яромир шагнул вперёд, и в этот момент Бубен сжался так, что захрустели костяшки. Он резко обернулся.

На стене дома, мимо которого они проходили, висело зеркало. Старое, в треснувшей раме, заляпанное грязью. В нём отражались они с Мартой. Но если Марта отсутствовала в отражении, как и следовало ожидать, то Яромир был виден. И не один.

За его спиной, в зеркале, стояла девочка.