Латунный бес. Книга 1. "Царапины на зрачках"

— Она оставила её не мне, — ответила Марта. — Она оставила её тебе. Но я не понимаю, почему.

— Потому что она знала, что ты не сможешь меня найти в одиночку.

— А ты смог бы?

— Я Латунный бес. Меня находят те, кому некуда больше идти.

Он сунул письмо во внутренний карман, туда, где уже лежало первое. Два письма. Два предупреждения. И ни одного прямого ответа.

Когда они выходили из мастерской, Бубен вдруг замер. Яромир проследил за его взглядом. На полу, у порога, лежал маленький предмет. Он нагнулся. Это была механическая птица. Та самая, что висела под потолком, только теперь сломанная. Одно крыло оторвано, а в брюшке зияла дыра, из которой торчали провода.

И она шевелилась.

Яромир отпрянул. Птица задёргалась, как в агонии, а потом из её клюва вырвался звук. Не чириканье. Не скрип. А шёпот. Тихий, едва различимый.

— «Оно уже здесь», — прошептал шёпот голосом, который Яромир не слышал никогда, но который показался ему до боли знакомым. — «Оно в тебе. Оно в ней. Оно в каждом, кто слышит смех».

Птица затихла.

Яромир выпрямился. Сердце билось в груди, как молот по наковальне. Бубен сжался в кулак, а потом медленно, очень медленно, показал указательный палец. На кончике палец дрожал. И на нём, прямо на латуни, отпечатался след. Тонкий, как царапина.

— Пошли, — сказал Яромир. — Нужно уходить.

— Куда? — спросила Марта.

— К тому, кто знает больше моего. К зеркалу.

Они вернулись в башню под утро. Дождь наконец ослабел, но туман стал гуще — такой бывает только перед рассветом, когда Бездна «выдыхает» самое тёмное.

Яромир первым вошёл в комнату. Зеркало встретило его сразу. Василиса не стала прятаться. Она стояла в отражении, бледная, с распущенными волосами, и смотрела на него так, будто хотела что-то крикнуть, но не могла. Её руки были прижаты к стеклу изнутри, как будто она пыталась выбраться.

«ЗА ТОБОЙ ПРИШЛИ» — проступило на амальгаме.

Яромир обернулся.

В дверном проёме, за спиной Марты, стояла тень. Она была выше человека, но тоньше. И у неё не было лица. Только два длинных, как иглы, осколка зеркала вместо глаз.

— Яр... — начала Марта, но не договорила.

Тень рванулась вперёд.

Бубен среагировал сам. Он выбросил вперёд ладонь, и из неё, как из метателя, вылетел гвоздь. Серебряный. Он вошёл точно в один из осколков-глаз. Раздался звон — и тень рассыпалась, как разбитое стекло, на тысячу осколков. Они упали на пол и затихли.

Тишина.

— Это был... — Марта не могла отдышаться. — Это был он?

— Нет, — ответил Яромир. — Это был только посланник. Щепка от зеркала. Он где-то ещё. И он знает, что мы вернулись.

Он подошёл к окну и выглянул наружу. На подоконнике, среди капель дождя, лежала маленькая механическая птица. Целая. С блестящими крыльями. И она смотрела на него рубиновыми глазами.

— И он хочет, чтобы мы знали, что он знает, — добавил Яромир.

Птица щёлкнула клювом.

Конец третьей главы

Глава 4. Слепой переулок

Слепой переулок назывался так не потому, что был тупиковым. Он был именно слепым: дома здесь стояли так тесно, что света не видели даже в полдень. А ещё в нём водились особые фонари — они не горели, а лишь делали вид, что горят, разгоняя не тьму, а тени, отчего казалось, будто из стен вылезают корявые руки. Местные жители давно привыкли. Некоторые даже здоровались с этими руками.

Яромир шёл по переулку, стараясь не наступать на то, что шевелилось под ногами. Бубен, наоборот, тянулся к каждой подозрительной луже и норовил в неё сунуть палец.

— Прекрати, — шипел он. — Ты не ребёнок, чтобы всё хватать.

Бубен показал ему фигу. Яромир уже не удивлялся. Он удивлялся только тому, что Бубен не пытался оторваться и уползти в канаву.

Нужное место он нашёл по запаху. Пахло там, как в лавке старьёвщика, который не выносил мусор лет двадцать. Маленькая дверь, обитая жестью, с колокольчиком из чьей-то челюсти. Яромир толкнул её плечом.

Внутри было не лучше. Вдоль стен громоздились коробки, банки, склянки, чучела неведомых тварей и куклы. Много кукол. Они сидели на полках, свесив ноги, и смотрели на вошедшего стеклянными глазами. Некоторые, Яромир готов был поклясться, моргнули.

— Эй, Мефодий! — позвал он. — Ты живой ещё?

— Заходи, раз пришёл, — отозвался скрипучий голос из глубины. — И дверь прикрой. Сквозняк. А то у меня вон та кукла начнёт чихать, а у неё аллергия на живых.

Яромир зашёл и прикрыл дверь. Кукла на верхней полке действительно чихнула. Или ему показалось.

Мефодий был стар, как сам Разлом. Худой, сгорбленный, с бельмом на левом глазу и правым, который видел слишком много, чтобы оставаться ясным. Он сидел за прилавком, заваленным безделушками, и помешивал что-то в жестяной кружке. По лавке плыл запах сушёных грибов и горя.

— Чай будешь? — спросил Мефодий, не поднимая головы.

— Смотря из чего.

— Из пыли и надежды.

— Тогда не буду.

— А придётся. У нас, знаешь ли, не ресторан.

Он налил мутной жидкости в щербатую чашку и пододвинул к Яромиру. Тот посмотрел на чашку. Бубен потянулся к ней, но Яромир одёрнул руку.

— Не балуй.

— Он у тебя всё такой же? — Мефодий наконец поднял взгляд. — Всё хватает, всё щупает?

— Хуже. Теперь ещё и ритмы выбивает. По ночам.

— Это он с Бездной разговаривает. Или с той, что в зеркале. Они, говорят, не ладят.

— Они не разговаривают, — возразил Яромир. — Они перестукиваются. Как два соседа-алкоголика через стенку.

Мефодий усмехнулся щербатым ртом.

— Зачем пришёл, Бес? Я слышал, ты опять влез в дело с вдовьим смехом.

— Слышал — значит, уже весь нижний ярус знает.

— Знает, — подтвердил старик. — И не только нижний. Верхние тоже заинтересовались. Особенно те, кто боится, что всплывёт то, что должно остаться на дне.

— И что же должно остаться на дне?

Мефодий подался вперёд. Его здоровый глаз блеснул, как осколок бутылочного стекла.

— Айрис Винтерхальтер не просто пропала, — сказал он. — Она нашла способ слушать. Она создала устройство, которое улавливает шёпот из Разлома. Не тот, что сводит с ума, а тот, что несёт информацию. Она хотела понять, почему некоторые смеются во сне.

— И что она поняла?

— Она поняла, что смех — это не просто звук. Это побочный эффект. Когда существо из Бездны высасывает из человека время, оно оставляет в нём пустоту. И пустота эта резонирует. Как колокольчик на ветру. Звенит, смеётся, зовёт. Те, кто слышит этот смех, — следующая еда.

Яромир молчал. Чай он так и не выпил. Бубен стащил чашку и теперь нюхал её, как заправский дегустатор.

— Значит, смех — это приглашение, — произнёс он.

— Скорее, напоминание, — поправил Мефодий. — Что твоё время на исходе.

— У всех нас время на исходе.

— Да, но у тебя его чуть больше, чем у других. Потому что ты уже один раз отдал кусок себя Бездне. И она его запомнила.

Яромир посмотрел на Бубен. Рука как ни в чём не бывало выливала чай обратно в кружку.

— Это не я отдал, — сказал он. — Это она взяла.

— Ну да, ну да, — Мефодий откинулся на спинку стула. — Дело не в том, кто первый начал. Дело в том, кто последний засмеётся.

Он замолчал. В лавке стало тихо. Только куклы на полках едва слышно дышали.

— Ладно, — Яромир поднялся. — Спасибо за чай и за загадки. Пойду искать того, кто смеётся последним.

— Иди. Но помни: слепой переулок не зря так зовётся. Отсюда не все выходят с открытыми глазами.

— Я уже вышел.

— Ты ещё здесь, — усмехнулся Мефодий.

Яромир направился к двери, но на полпути остановился. Обернулся.

— Ещё один вопрос. Что значит «царапины на зрачках»?

Мефодий долго смотрел на него. Потом медленно, как будто каждое слово стоило ему сил, произнёс:

— Это когда ты смотришь в Бездну слишком долго, а Бездна смотрит в тебя через твои же глаза. И оставляет след. Подпись. Знак того, что ты ей понравился.

— И что потом?

— Потом она приходит за тобой. Не сразу. Может, через год. Может, через пять. Но приходит. И забирает то, что подписала.

— Время?

— Зрение, — сказал Мефодий. — Сначала зрение. А потом — всё остальное.

Из лавки Яромир вышел в ещё более густой туман. Бубен нервно постукивал по бедру. Яромир сунул руки в карманы плаща, но левую — осторожно, чтобы Бубен не укусил.

«Царапины на зрачках». Значит, Бездна подписывает тех, кто ей приглянулся. И Айрис, судя по рисункам, уже была подписана. Но она не ослепла. Она исчезла. И её мать, Марта, не отражается в зеркалах. А теперь ещё и механические птицы шьются за ними по пятам.

— Ну и денёк, — пробормотал он. — С утра ещё даже не пил.

Он достал из кармана флягу. Свинтил крышку. Внутри булькнуло. Яромир сделал глоток. Настойка на полыни обожгла горло и притушила тревогу. На пару секунд.

— Надо было остаться в кровати, — сказал он Бубену. — Спал бы себе, смотрел сны про нормальную жизнь.

Бубен сложил пальцы в жест, который на любом языке означал «не смеши меня».

— И ты туда же, — вздохнул Яромир.

Он поднял воротник плаща и зашагал в сторону башни. Нужно было вернуться к Василисе. Она обещала показать ему что-то важное. И, судя по её последнему посланию, это «что-то» не входило в список приятных вещей.

Конец четвёртой главы

Глава 5. Отражение дождя

Дождь к вечеру не кончился — он переменился. Из маслянистой мороси превратился в ровный, холодный ливень, который не падал, а стоял в воздухе: каждый прохожий проходил сквозь него, как сквозь мокрую простыню, и выходил с той стороны другим человеком. Так, по крайней мере, казалось Яромиру. Он давно заметил за собой эту особенность — в дождь город начинал двоиться, троиться, расслаиваться, и он никогда не мог с уверенностью сказать, по какой из улиц идёт: по той, что вымощена булыжником, или по той, что отражается в нём, как в тёмном стекле.

Бубен выстукивал по бедру ритм — вязкий, синкопированный, будто крадущийся. Это был не марш и не пляска, а что-то третье, чему Яромир не знал названия. Он перестал одёргивать руку. Пусть. Иногда Бубен вёл себя разумнее иного осведомителя.

Василиса ждала его в башне. Он знал это ещё до того, как открыл дверь: из щелей под косяком сочился зеленоватый свет, какой бывает только у старого зеркала, когда оно чем-то взбудоражено. Так светятся в темноте гнилушки. Или глаза.

Он вошёл, стряхнул с плаща воду, но та не захотела стекать и повисла в воздухе мелкими каплями, точно его личная туча. Бубен по-свойски отряхнул рукав, и капли брызнули на пол, сложившись в нечто, напоминающее букву «Ж».

— Очень остроумно, — сказал Яромир.

Зеркало не ответило. Оно стояло в углу, но отражало не комнату, а нечто иное: серую пустошь под низким небом, изрезанным трещинами. В центре пустоши, спиной к нему, стояла Василиса. Её волосы шевелились от невидимого ветра, а плечи были напряжены, как у человека, который вот-вот обернётся.

Он подошёл ближе.

— Ну и что ты там увидела? — спросил он. — Куда смотреть? Что делать? Кого бить?

Стекло дрогнуло. По нему, как по льду, побежали трещины — но не настоящие, а отражённые, и Яромир понял, что Василиса не в зеркале. Она вышла из него. Впервые за всё время их знакомства она покинула серебряную гладь и теперь находилась где-то рядом, в отражениях дождя, в лужах, в мокрых стенах, в стёклах фонарей.

Он обернулся.

В дверном проёме, в тонкой плёнке воды на полу, возникло лицо. Перевёрнутое, бледное, с чёрными глазами, в которых плясали отражения несуществующих звёзд.

— Идти, — произнесла Василиса. Её голос был не звуком, а вибрацией в воздухе, от которой заныли зубы. — Идти. Показать. Там.

— Где «там»?

— Там, где дождь не падает, а поднимается.

Яромир выругался. Он терпеть не мог такие ответы — вроде и по-русски, а смысла ноль. Но спорить с Василисой было всё равно что спорить с зеркалом: оно всегда отвечает отражением твоей же глупости.

— Ладно, — сказал он. — Показывай. Только без фокусов. Я не в настроении для путешествий по изнанке.

— А придётся, — отозвалась она и растаяла в луже, оставив на её поверхности расходящиеся круги.

Они шли по городу, и город шёл сквозь них. Точнее, они шли сквозь него: Яромир, Марта, которая присоединилась на полпути, и Василиса — то в луже, то в витрине, то в мокром боку трамвая, проползающего мимо. Она вела их вниз, к нижнему ярусу, где дождь действительно вёл себя странно: капли не падали, а взмывали вверх, как будто их тянуло к небу, которого здесь не было видно.

— Это место зовут Подъём, — тихо сказала Марта. Она всё ещё держалась в тени, подальше от любых отражающих поверхностей. — Здесь когда-то был колодец, из которого брали воду для верхних ярусов. Потом вода ушла, и колодец стал дышать снизу. Теперь здесь не вода, а пар. И он идёт вверх.

— Я заметил, — буркнул Яромир, щурясь. — У меня уже ресницы мокрые с обратной стороны.

Бубен фыркнул. Или это был ветер.

Василиса вынырнула из лужи — прямо у ног Яромира — и указала вперёд. Там, в тумане, проступали очертания здания. Оно стояло на сваях, как больная птица на тонких ногах, и раскачивалось, хотя ветра не было. Окна были заколочены, но сквозь щели пробивался свет. Не живой, не ламповый, а какой-то сумеречный, как будто внутри гнила луна.

— Что это? — спросил он.

— Старая лечебница, — ответила Марта. — В неё свозили тех, кто смеялся во сне. Говорят, их держали в подвалах, чтобы не будили соседей. А потом лечебницу закрыли. Но не потому, что вылечили.

— А потому что?

— Потому что однажды ночью она засмеялась. Вся. Сразу.

Яромир посмотрел на Василису. Та кивнула. Её отражение в луже было неподвижным, но по щеке катилась капля — единственная, от которой шёл пар.

— Она не просто так нас сюда привела, — сказал он. — Внутри кто-то есть.

— Или что-то, — добавила Марта.

Бубен сжался в кулак, а потом разжался и растопырил пальцы. Это был его способ сказать: «Я первый». Яромир не стал спорить. С некоторых пор он доверял этой наглой, своевольной, проклятой руке больше, чем иным людям.

— Идём, — решил он. — Только тихо. Если услышим смех — не отвечаем. Если увидим зеркало — не смотрим. Если встретим кого-то, кто попросит у нас время, — шлём его к Бездне.

— А если он не пойдёт? — спросила Марта.

— Тогда шлём его дважды. Гвоздями.

Внутри лечебницы пахло так, как пахнет в местах, где долго держали больных: йодом, сыростью и тихим отчаянием, въевшимся в стены. Пол скрипел под ногами, хотя Яромир ступал осторожно. Каждый скрип отзывался в коридорах долгим эхом, как будто здание повторяло его шаги, чтобы запомнить.

Василиса вела. Она перетекала из одной поверхности в другую: вот её лицо мелькнуло в осколке стекла, вот — в натёке на стене, вот — в ржавой лохани, брошенной у входа. Яромир шёл за ней, держа гвоздемёт наготове.

В одной из палат они нашли то, что осталось от пациентов. Не тела — пустоты. Пустые койки, на которых отпечатались человеческие силуэты. Под ними — лужицы какой-то тёмной жидкости, которая не высыхала. А над койками, на стенах, — сотни царапин. Они складывались в один и тот же рисунок: глаз с расчерченным зрачком.

— Это были его первые, — прошептала Марта. — Те, кого оно забрало, когда ещё не умело забирать полностью.

— Оно училось, — тихо сказал Яромир. — Пять лет оно училось. А теперь вернулось. И выбрало новую жертву.

— Почему Айрис? — голос Марты дрогнул.

— Потому что она хотела его понять. А те, кто пытается понять Бездну, становятся для неё самыми лакомыми кусками.

В этот момент Бубен дёрнулся и указал в глубь коридора. Там, в самом конце, стояла дверь. Обычная, деревянная, с облупившейся краской. На ней висела табличка: «Не входить. Смех разлит».

— Это они так шутили? — спросил Яромир.

— Это не шутка, — ответила Василиса, проступив на поверхности таблички. — Это предупреждение.

Яромир толкнул дверь.

Она открылась легко, будто ждала.

Внутри было светло. Свет шёл из большого зеркала в полный рост, висевшего на стене. Но отражалось в нём не помещение, а совсем другое место: комната, очень похожая на кабинет Яромира. Только в ней не было ни стукотушки, ни плаща, ни бутылок. Только стол, стул и человек, сидящий спиной к зеркалу.

— Кто это? — спросил он.

— Ты, — ответила Василиса. — Только не здесь. А там, где дождь поднимается.

Человек в зеркале медленно обернулся.

И Яромир увидел своё лицо. Но на нём не было глаз. Только две глубокие царапины, которые кровоточили.

Конец пятой главы

Глава 6. Там, где дождь поднимается

Зеркало не дышало, но воздух вокруг него был живой — он подрагивал, как над раскалённой сковородой, и пах озоном, как после долгой грозы, которая разразилась где-то не здесь. Свет, лившийся из амальгамы, был не ярким, но плотным, будто разбавленное молоко, и он не отбрасывал теней. Тени здесь вообще вели себя неправильно: они лежали на полу, как тряпки, и не шевелились, когда Яромир проходил мимо.

Человек в зеркале смотрел на него пустыми глазницами. Точнее, не смотрел — у смотрящего должны быть глаза. А у этого были только две рваные борозды, из которых сочилась тёмная, почти чёрная жидкость. Она стекала по щекам, как смола, и капала на пол — но не на тот пол, что был в отражении, а на настоящий, у ног Яромира. Капли падали с зеркальной поверхности наружу, в мир, и оставляли на досках маленькие дымящиеся лужицы.

— Это очень плохо, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что у меня нет привычки любоваться собой по утрам, а тут такое. Хоть бы причесали.

— Ты всегда так шутишь, когда боишься? — спросил человек из зеркала.

Голос был его собственный. Только глуше, как будто шёл из-под воды. Или из-под земли.

— Всегда, — признался Яромир. — Это профессиональная деформация. А ты, стало быть, я?

— Я — то, что осталось, когда ты отвернулся.

— От чего?

— От себя.

Яромир хмыкнул. Бубен настороженно замер, прижавшись к бедру, как пёс, почуявший чужака. Марта стояла чуть позади и, кажется, не дышала. Василиса растаяла из таблички и теперь отражалась в самих каплях, свисающих с потолка: в каждой — по лицу, и все лица смотрели на него.

— Это изнанка, — сказала она. Её голос прозвучал сразу отовсюду, как будто заговорил сам дождь. — Здесь время идёт вниз. Здесь тени помнят, а люди забывают. Здесь ты — не ты. Здесь ты — то, что от тебя осталось.

— Спасибо за экскурсию, — кивнул он. — А теперь можно попроще? Что нужно делать, чтобы выбраться отсюда и не оставить здесь свои глаза?

— Не смотреть, — ответило отражение. — Но ты уже посмотрел.

— И что теперь?

— Теперь я смотрю на тебя.

Яромир почувствовал, как в висках застучало. Мелко, противно, в ритм того, что выбивал Бубен. Рука-паразит дрожала, как натянутая струна. Он понял, что отражение не лжёт. Оно теперь — часть его. Или он — часть его. И эта связь с каждой секундой становилась прочнее.

— Ладно, — сказал он, стараясь не сорваться. — Раз уж мы такие близкие, может, расскажешь, зачем меня сюда притащили? Ты, надеюсь, не просто так сидишь в этом промозглом месте и портишь мне настроение.

— Ты пришёл, потому что Айрис хотела тебя видеть.

— Она здесь?

— Она везде, — отражение шевельнуло губами, и Яромир с ужасом понял, что это его собственные губы, только искривлённые в чужую усмешку. — Она рассыпалась на отражения. Как и твоя прорицательница. Но, в отличие от неё, Айрис не успела собраться.

— И что же ей от меня нужно?

— Чтобы ты остановил того, кто смеётся.

— Оригинально. А конкретнее?

— Конкретнее не будет, — отражение подняло руку. Левую. И Яромир увидел, что на ней нет ни одной шестерёнки. Обычная человеческая ладонь. Бледная, с длинными пальцами. — У тебя есть то, чего нет у него. И он это знает. Поэтому он и охотится не только за девочкой. За тобой. За твоей рукой. За твоим зеркалом. За всем, что ты считаешь своим.

Яромир перевёл взгляд на Бубен. Тот притих. Даже пальцы перестали подрагивать.

— Значит, нам всем крышка? — подытожил он.

— Если не научишься видеть.

— Я и так вижу достаточно.

— Ты видишь только то, что лежит на поверхности. А он живёт под ней. И царапает зрачки тем, кто пытается заглянуть глубже.

В этот момент Бубен дёрнулся и, не дожидаясь команды, рванулся вперёд. Яромир едва не вскрикнул — рука потянула его к зеркалу. Ладонь раскрылась, пальцы вцепились в край рамы, и Бубен с силой, которой Яромир от себя не ожидал, ударил по амальгаме.

Зеркало не разбилось. Оно пошло рябью, как вода, и поглотило удар. А потом ответило.

Из глубины стекла вырвался смех. Тот самый. Вдовий. Он заполнил комнату, выбился в коридор, ввинтился в стены. Яромир зажал уши, но смех шёл не снаружи — он звучал внутри, под черепом, как будто кто-то смеялся его же голосом.

— Прекрати! — заорал он, не слыша себя.

Отражение в зеркале улыбнулось. Широко. Так широко, что уголки губ треснули, и по подбородку потекла та же тёмная жижа.

— Слушай, — прошептало оно. — Слушай, как поёт твоё время.

Яромир выхватил гвоздемёт правой рукой. Прицелился. Но стрелять было не в кого. Зеркало снова стало просто зеркалом — пыльным, старым, с трещиной от верхнего угла до середины. В нём отражались только он, Марта и пустая палата за спиной.

— Он ушёл, — тихо сказала Марта. Она всё ещё стояла у стены, и её лицо было белее извёстки.

— Нет, — ответил Яромир, опуская оружие. — Он не уходил. Он просто показал, что может быть везде, где есть отражение. А значит, мы больше нигде не в безопасности.

Он развернулся и направился к выходу. Ноги были ватные, но шли. Бубен виновато стучал по бедру: три коротких, два длинных. «Прости-прости».

— Переживу, — буркнул Яромир. — Но чтобы больше никаких самовольных ударов по зеркалам. Договорились?

Бубен сложился в кулак и оттопырил большой палец вверх.

— Ладно. Живи пока.

Они выбрались из лечебницы, когда дождь перестал. Вернее, он переместился: теперь капли висели в воздухе, не падая и не поднимаясь, — будто время замерло, застеснявшись. Яромир никогда такого не видел. Это было красиво и жутко одновременно, как застывший взрыв.

По дороге обратно Бубен неожиданно рванулся в сторону и нырнул в тёмный проём между домами. Яромир выругался и бросился следом. Марта не отставала.

В проулке, среди гнилых ящиков и ржавых труб, стояла шарманка. Старая, обшарпанная, с потёртой рукояткой и дырой в боку, из которой торчали пружины. Она выглядела так, будто умерла лет двадцать назад, но почему-то ещё пахла свежей смазкой.

Бубен вцепился в рукоятку.

— Нет, — сказал Яромир. — Даже не думай.

Бубен начал крутить.

— Я сказал — нет!

Шарманка всхлипнула. Потом заскрипела. Потом из её нутра вырвался звук — не музыка, а какой-то потусторонний вальс, от которого у Яромира встали дыбом все волоски на теле. Мелодия поплыла по проулку, отражаясь от стен, и вдруг — смех. Десятки, сотни смехов — тихих, вкрадчивых, перетекающих один в другой, как ручьи.

— Заглуши! — рявкнул он.

Бубен крутил быстрее. Шарманка надрывалась. Смех становился громче, ближе, и Яромир уже слышал в нём голоса: детский, старушечий, мужской, женский. И свой собственный.

— Ах ты ж...

Он выстрелил. Гвоздь вошёл точно в центр шарманки. Раздался звон, будто лопнула струна, и всё стихло. Бубен разжал пальцы. Шарманка затихла. Только из дыры в боку медленно выползла тонкая струйка дыма.

— Ты что, сговорился с ней? — прошипел Яромир, глядя на руку.

Бубен показал два пальца: «мир, дружба, жвачка».

— У тебя нет жвачки.

Бубен изобразил поклон.

— Идиот, — подытожил Яромир и зашагал прочь, не оглядываясь.

В башне их ждала Василиса. Она снова была в зеркале, но не в своей обычной комнате-отражении, а в каком-то другом пространстве: за её спиной угадывались очертания лестницы, уходящей вниз, в темноту.

«ТЫ СЛЫШАЛ ЕГО ГОЛОС» — проступило на стекле.

— Слышал, — признался Яромир. — И мне это не понравилось.

«ЭТО НЕ ОН СМЕЁТСЯ. ЭТО МЫ. ТЕ, КОГО ОН ЗАБРАЛ»

Яромир долго смотрел на эти слова.

— Значит, вы все ещё там. Внутри него.

«МЫ — ЕГО ПАМЯТЬ. И ЕГО ГОЛОД»

— И что нам делать?

«СЛУШАТЬ. НЕ ТОЛЬКО СМЕХ. ТО, ЧТО ПОД НИМ»

Яромир опустился в кресло. Бубен тихо лежал на подлокотнике, как нагулявшийся пёс. Марта села на пол у стены, обняв колени.

— Хорошо, — произнёс он. — Слушать. Значит, будем слушать.

За окном город дышал. Где-то далеко застонал трамвай. И в этом стоне Яромиру вдруг почудились слова.

Он закрыл глаза.

И услышал.

Конец шестой главы