Узел судьбы

Паук переступил лапками. Его лицо дрогнуло – теперь оно выглядело задумчивым.

– Третий секрет, – к горлу подступил ком. – Я сломала бабушкину чашку, когда мне было двенадцать. Она очень её любила – белую, с росписью в виде цветущей сакуры. Я играла с ней в куклы и уронила. Осколки рассыпались по полу, и я испугалась, что бабушка расстроится. Поэтому я сказала, что чашку разбила кошка, которая забежала в окно. Кошка умерла через год, и я до сих пор думаю, что это было наказание за мою ложь.

Я замолчала. Слёзы не текли – они застыли где-то в горле, мешая дышать. Я не плакала по этой чашке с двенадцати лет. Не позволяла себе. А теперь сидела на грязном полу заброшенной хижины и едва сдерживалась, чтобы не разреветься перед пауком.

Он смотрел на меня долго, неподвижно, будто переваривал услышанное. А потом его лицо на спинке снова изменилось: губы растянулись в улыбку, но не насмешливую, а почти тёплую, будто он говорил: «Ты прошла испытание».

Он сорвался с паутины. Я невольно вздрогнула, но он не упал. Он плавно спустился по серебряной нити и приземлился мне на плечо. Я почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение его лапок к вороту своей футболки, и в следующую секунду паук уже прятался в складках ткани, устраиваясь там, будто это место было его домом всегда.

– Ну и что мне с тобой делать…

Паук не ответил. Но его лицо на спинке теперь улыбалось – спокойно, довольно, будто он только что выиграл партию в шахматы, а я даже не заметила, как началась игра.

Я сидела ещё несколько минут, глядя на огонёк свечи, который мерцал и отбрасывал тени на стены. Потом встала, набрала в охапку старых кимоно с полки – они оказались сухими и тёплыми, пахнущими деревом и чем-то сладким, похожим на ваниль – и устроила себе лежанку на полу, подальше от сквозняка, который дул из щелей между брёвнами.

Укрывшись кимоно, я попыталась заснуть. Но перед глазами всё ещё стояли непривычные, чужие звезды, которые висели надо мной, когда я выходила из хижины. Они были такими яркими, что, казалось, я могла бы читать при их свете.

Я вспомнила Токио. Неон вывесок, бесконечные толпы на переходах Сибуя, голоса из динамиков на станциях, которые объявляют остановки на безупречном японском. Всё это было так далеко сейчас, что казалось сном.

А может, это был сон. Вся моя прошлая жизнь была просто долгим, запутанным сном, а настоящее началось здесь, в этой хижине, с пауком на плече и незнакомыми звёздами над головой.

– Как тебя зовут?

Он не ответил, но я вдруг поняла, что знаю его имя. Оно пришло откуда-то из темноты, из того падения, когда я летела сквозь пустоту и видела его улыбающееся лицо.

Дзюроку-мэн. Шестнадцать лиц. Паук, который меняет узор на спинке каждую луну и помнит все секреты, которые ему доверили.

– Хорошо, Дзюроку-мэн, – прошептала я, проваливаясь в сон. – Будем знакомы.

Глава 2

Я проснулась оттого, что кто-то тепло дышал мне в лицо.

Спросонья я даже не сразу открыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к незнакомым звукам. Где-то за стеной щебетали птицы, ветер негромко шелестел высокой травой, а сквозь щели между досками пробивались тонкие полосы утреннего света. В хижине по-прежнему царил полумрак, но он уже не казался таким пугающим, как ночью.

Теплое дыхание повторилось, и я резко открыла глаза. Прямо перед моим лицом сидела рыжая морда.

Лиса?

Нет, собака. Маленькая, рыжая, с острой мордочкой и внимательными чёрными глазами, которая сидела в двух сантиметрах от моего лица и терпеливо ждала, когда я наконец проснусь.

– Ты кто? – Хрипло спросила я.

Собака вильнула хвостом, лизнула меня в кончик носа и, явно довольная произведённым эффектом, отбежала к двери. Там она принялась нетерпеливо скрести лапой доски, время от времени оборачиваясь на меня.

Я поднялась не без труда. Спина затекла после ночи на полу, плечо неприятно ныло, а шишка на затылке тут же напомнила о себе тупой болью.

Воспоминания обрушились мгновенно.

Ритуал. Чужое небо. Заброшенная хижина. Дзюроку-мэн.

Я машинально провела рукой по вороту футболки – Дзюроку-мэн был на месте. Он спал, свернувшись чёрным комочком в складке ткани, и его лицо на спинке сейчас выглядело безмятежным, почти младенческим.

– Доброе утро.

Никакой реакции. Только едва заметно дрогнула одна из лапок.

Собака заскулила, требуя немедленного открытия двери.

– Да иду я.

Я отодвинула тяжёлую щеколду, и рыжий вихрь пулей вылетел наружу и тут же принялся носиться по высокой траве, радостно повизгивая. Я шагнула следом… и замерла.

Ночью этот мир казался чужим.

Днём он оказался настоящим.

Хижина стояла на вершине невысокого холма. При свете солнца она выглядела ещё более заброшенной, чем ночью. Несколько досок в стенах рассохлись, крыша местами просела, двор почти полностью поглотили высокая трава и бурьян.

Внизу, в ложбине, лежала небольшая деревня – домов тридцать, не больше. Черепичные крыши ещё хранили прохладную утреннюю росу. Из печных труб лениво поднимался дым, растворяясь в клочьях тумана. Где-то негромко закукарекал петух.

Я машинально подняла голову. Небо было почти прозрачным, бледно-голубым. На западе ещё угадывались последние звёзды, не желавшие уступать место солнцу. Оно поднималось совсем не там, где должно было, и его свет был золотистым, мягким, совсем не таким резким, как в Токио.

В Токио.

Это не сон и не розыгрыш. Я действительно оказалась в другом мире. Я вдруг подумала, что там сейчас, наверное, тоже утро. Кто-то спешит на работу, забиваясь в переполненные поезда, а кто-то стоит в очереди за кофе в Starbucks. А я стояла босиком на вершине чужого холма, рядом с полуразвалившейся хижиной, и единственным существом, встретившим меня новым утром, была незнакомая рыжая собака.

Которая, кстати, набегавшись, вернулась ко мне и теперь сидела у ног, глядя снизу вверх с таким выражением, будто спрашивала: «Ну что, наголодалась уже? Пошли завтракать».

– Ты меня ведёшь?

Собака гавкнула и побежала вниз по тропинке, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, следую ли я за ней. Других вариантов у меня все равно нет.

Чем ближе становилась деревня, тем больше запахов смешивалось вокруг. Дым из печей. Свежий хлеб. Влажная земля. Навоз. Луговые травы. После стерильного запаха кондиционеров, бензина и горячего асфальта всё это казалось непривычным настолько, что слегка кружилась голова.

Деревня уже проснулась. У колодца стояла женщина с коромыслом, вытиравшая пот со лба тыльной стороной ладони; двое мужчин чинили забор, перебрасываясь короткими фразами, которые я не могла разобрать; старик в соломенной шляпе сидел на крыльце и что-то строгал ножом, время от времени поднося деревяшку к глазам и щурясь.