Узел судьбы

Софья Стахова

Узел судьбы

Пролог

Токио. Полночь.

За окном моей квартиры на пятом этаже старушка Сибуя дышала неоном. Огни рекламных щитов переливались красным и синим, отражаясь в мокром после вечернего дождя асфальте, а бесконечные вереницы такси ползли по улицам, как светлячки в банке. Город никогда не спал, но в этом не было ничего удивительного; удивительным было то, что я всё ещё здесь находилась, хотя чувствовала себя чужой в этой бесконечной гонке за призрачным счастьем.

Я сидела на полу в центре гостиной, скрестив ноги, и смотрела на пустое пространство перед собой. Свечи ещё лежали в шкатулке. Я не решалась достать их, будто пока они были спрятаны, у меня оставался путь к отступлению.

Свечей было девять. По словам бабушки, девять – это число переходов, ну или границ между мирами.

Если зажечь их в полночь сжечь своё желание, написанное на рисовой бумаге, то Вселенная услышит тебя. Но будь осторожна, Юкиэ. Вселенная редко отвечает так, как нам нужно.

Бабушка умерла пять лет назад. Её низкий, чуть хриповатый голос я помнила лучше, чем её лицо. В конце любой фразы она слегка усмехалась, будто знала какой-то секрет, который мне ещё только предстояло разгадать. Она была единственной, кто понимал, почему я разговариваю с чайником перед тем, как его включить, и почему я никогда не захожу в квартиру с левой ноги. Она была единственной, кто учил меня магии. Не такой, как в кино, а настоящей, ведьмовской. Зажечь свечу взглядом. Найти потерянные ключи, проведя рукой над порогом. Завязать узел на красной нити так, чтобы он притянул удачу.

В реальном мире магии почти не осталось. Бабушка говорила, что когда-то, очень давно, воздух был плотным от неё, как вода в океане, и люди дышали Ци так же естественно, как дышат сейчас кислородом. Но потом магия начала утекать, как песок сквозь пальцы. Теперь её осталось так мало, что даже самое простое заклинание высасывает силы до головокружения. Я могла зажечь маленький огонёк на ладони буквально на три секунды, не ярче спички. И после этого у меня минуту кружилась голова.

Но я всё равно продолжала, потому что это было единственное, что связывало меня с бабушкой. Да и без магии я не знала себя.

Я вздохнула и потянулась к шкатулке. Она была сделана из тёмного дерева. На уголках потускневшая бронза, внутри бархатная подкладка цвета запёкшейся крови. Я достала девять свечей, связанных красной лентой, горсть риса в маленьком шёлковом мешочке, старый нож с костяной ручкой, которым бабушка резала травы для своих отваров и потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, которую она называла «Дневник ветров».

Тетрадь я открыла в последнюю очередь. Бабушкин почерк был мелким, аккуратным, с наклоном вправо, будто буквы всегда куда-то спешили, и заполнял страницы до краёв. Ритуал отмечала тонкая закладка из выцветшего шёлка. Я обнаружила его около полугода назад.

Призыв предназначения.

Обряд нельзя проводить дважды. Если желание истинное – жизнь меняется навсегда, вернуть прежнюю себя невозможно. Если ложное – ничего не произойдёт, но ты навсегда запомнишь: Вселенная видит тебя насквозь. Никто не знает, что тяжелее – потерять себя или жить с осознанием собственной лжи. И никто не хочет узнавать

Я перечитала этот абзац три раза. Потом четвёртый, просто чтобы убедиться, что не пропустила строчку, где бы говорилось:

…на самом деле это безопасно, не бойся, Юкиэ.

Но такой строчки не было.

Я закрыла тетрадь и, не удержавшись, погладила свечи, Бабушка когда-то подарила их мне на шестнадцатилетие.

– Используй, когда поймёшь, что терять нечего, – сказала она.

Тогда я обиделась. Какой нормальный взрослый скажет такое шестнадцатилетней девочке? А сейчас понимала, что она просто была честной. Бабуля никогда не умела приукрашивать правду, и за это я её любила, хотя иногда это было неудобно.

Мне двадцать три. Я работаю фрилансером – перевожу тексты с английского и китайского, иногда пишу небольшие статьи для онлайн-журнала, который платит ровно столько, чтобы я могла оплачивать эту квартиру. У меня есть друзья, с которыми я иногда хожу в караоке и делаю вид, что мне весело. У меня есть сестра, которая живёт через три района и звонит раз в неделю спросить, не умерла ли я. У меня есть интернет, Netflix и подписка на доставку еды.

У меня нет ничего, что заставляло бы меня просыпаться по утрам с ощущением, что этот день имеет значение. Я устала. Не физически, нет, хотя недосып последние месяцы стал моим постоянным спутником, а как-то глубже. Я была листом, который ветер носит по пустой улице: он движется, но не знает зачем, и никто не обернётся, если он вдруг остановится.

Поэтому я решилась.

До полуночи оставался час. Я приняла душ, надела чисто белье и простые джинсы с футболкой, ведь магия не терпит грязи и беспорядка, а уж тем более магия, которая касается судьбы. Потом я выключила свет во всей квартире, кроме одной лампы в углу, которую накрыла шарфом, чтобы свет стал тусклым и тёплым, как от костра.

На полу в центре гостиной расчистила пространство от ковра и журнального столика. Девять свечей расставила по кругу на равном расстоянии друг от друга, Рис из шёлкового мешочка насыпала в маленькую глиняную пиалу, которую сама слепила на гончарном курсе два года назад, и поставила её в углу комнаты, как учила бабушка.

Духам нужно подношение, иначе они обидятся и ритуал пройдет не так, как надо.

– Не знаю, есть ли здесь кто-то, – начала я, чувствуя себя неловко и немного глупо. – Но если есть... я хочу знать, зачем я здесь. Какой во всём этом смысл.

Тишина.

Где-то за стеной сосед включил телевизор. Сквозь бетон пробивались приглушённые звуки рекламы: бодрый женский голос рассказывал о новом средстве для мытья окон.

Я достала из папки листок тонкой, почти прозрачной, рисовой бумаги, шуршащей при малейшем прикосновении. Обмакнула кисть в тушь, которую бабушка собственноручно растирала из сажи и клейкой рисовой муки, и написала короткий текст.

Я хочу знать, зачем я здесь.

Семь иероглифов. Моё желание уместилось в одну короткую строчку.

Листок сложила вчетверо, зажала между ладонями и закрыла глаза. Стрелки часов подбирались к двенадцати. Я слышала их тиканье даже сквозь гул в ушах.

Без пяти двенадцать я зажгла первую свечу.

Свечи нужно было зажигать не спичками и не зажигалкой, только дыханием.

Твоё тепло зажигает чужое. Огонь, рождающийся из тебя, никогда не предаст.

Я сложила губы трубочкой, сосредоточилась на фитиле и выдохнула.

Пламя вспыхнуло сразу: живое, оранжевое, с синим сердечком в основании.

Вторая свеча зажглась через три выдоха. Третья – через пять. К четвёртой я уже привыкла, и она поддалась почти сразу. Пятая, шестая, седьмая – они загорались одна за другой. С каждым новым огоньком комната становилась светлее, а тени на стенах – длиннее и беспокойнее.

Восьмая свеча все никак не зажигалась.

Я дышала на фитиль до тех пор, пока не закружилась голова и перед глазами не поплыли тёмные пятна. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле, но фитиль оставался холодным. Он даже не задымился, будто моё дыхание проходило сквозь него, не оставляя следа.

– Давай, – прошептала я, начиная паниковать. – Ну пожалуйста.

Ничего.

Я перевела дыхание, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и попробовала снова. На этот раз медленнее, глубже, вкладывая в выдох всё, что у меня оставалось. И на этот раз фитиль дрогнул, вспыхнул слабым оранжевым язычком, который сначала заколебался, будто сомневался, стоит ли ему гореть, а потом выровнялся и замер.

Я выдохнула с таким облегчением, что на секунду закружилась голова.

Осталась последняя. Девятая.

Я повернулась к ней, собралась с силами – лёгкие уже горели, в висках стучало – и выдохнула. Она зажглась с первого раза, будто все предыдущие трудности были проверкой, а девятая свеча покорно ждала меня.

Девять огней горели ровно, их пламя слегка колебалось, хотя в комнате не было сквозняка. Я не сводила с них взгляда, а воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, будто кто-то невидимый вошёл в комнату и замер у меня за спиной.

– Пора.

Я взяла листок с желанием, поднесла его к пламени первой свечи.

Бумага вспыхнула мгновенно: тушь зашипела, иероглифы на секунду засветились красным, прежде чем рассыпаться в пепел. Я держала листок, пока огонь не лизнул пальцы, и только тогда разжала руку. Пепел кружился в воздухе.

И в этот момент пламя всех девяти свечей дрогнуло одновременно.

Они качнулись влево, хотя ветра не было. Потом вправо. Потом вытянулись вверх тонкими, почти невидимыми нитями, и я поняла, что они больше не горят, они тянутся к потолку, соединяясь в одной точке прямо над моей головой.

Потолок пошёл рябью.

Кажется, у меня двоится в глазах… Наверное, это от того, что слишком долго смотрела на пламя и сильно давила на дыхание. Но рябь не исчезала. Она росла и расширялась, превращаясь в чёрное пятно. Оно пульсировало в такт моему сердцу, все быстрее и быстрее, пока к горлу не подкатила тошнота.

– Это не должно...

Договорить я не успела, подо мной провалился пол, а меня, наоборот, выдернуло вверх, как пробку из бутылки. Это было не падение, а стремительный полёт в чёрную воронку, которая раскрылась на месте потолка. Свечи разлетелись в стороны, их огни погасли мгновенно, будто кто-то задул их одним дыханием. Рис из пиалы рассыпался пыльцой, которая на секунду повисла в воздухе, а потом тоже исчезла.

Я попыталась закричать, но воздух выбили из лёгких, и единственное, что я слышала, это звон в ушах – высокий, пронзительный, невыносимый.

Падение продолжалось вечность. Или секунду. Я потеряла счёт времени.

Перед глазами мелькали образы. Бабушка, улыбающаяся мне с фотографии на комоде; Токио, который я видела с крыши небоскрёба в прошлом году; иероглифы моего желания, которые горели красным, а потом рассыпались в пепел. А потом – темнота. Абсолютная, непроглядная и такая густая, что я могла бы потрогать её руками.

И в этой темноте мелькнула крошечная точка света. Серебряная, мерцающая, как паутинка на утренней росе.

Я потянулась к ней. Нет, это и есть паутина. Тонкая, почти невидимая, сплетённая из серебряных нитей, которые вибрировали, будто кто-то играл на них, как на струнах.

А на ней сидел паук.

Он был слегка крупноват, чёрный и с блестящим панцирем. Но не это было страшно. На его спинке, прямо посередине, виднелся узор, похожий на человеческое лицо.

Оно улыбалось.

Я бы с радостью отшатнулась, но не могла пошевелиться. Тело перестало меня слушаться, стало чужим и тяжёлым, будто налилось свинцом. Я не видела глаз, но паук точно смотрел на меня.

А потом темнота сомкнулась надо мной, и все чувства исчезли.

Последняя мысль, пронесшаяся в голове перед тем, как сознание окончательно погасло, была бабушкиной.

Вселенная редко отвечает так, как мы ждём.

Что ж, бабуля. Ты была права.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно.

Первое, что я почувствовала, был запах. Не привычный утренний аромат кофе из квартиры соседей этажом ниже и не запах моего собственного шампуня, оставшийся на подушке. Здесь пахло иначе – сырой землёй, плесенью, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым, от чего по спине побежали мурашки, хотя я ещё не понимала, где нахожусь.

Вторым пришло ощущение твёрдого пола под боком. Шершавое дерево, кое-где сколотое в щепки, с глубокими трещинами, в которые забилась многовековая грязь. Я лежала на боку, поджав колени к груди, и каждая доска подо мной пахла так, будто этот дом помнил дожди, которые шли ещё до того, как моя бабушка научилась ходить.

Я открыла глаза.

Темнота была такой плотной, что я сначала не поняла, открыла я их вообще или нет. Я моргнула раз, другой, потёрла глаза тыльной стороной ладони, но ничего не изменилось. Ни единого просвета, ни одной точки света, за которую мог бы зацепиться взгляд.

– Что за... – прошептала я, и мой голос прозвучал глухо, будто комната, в которой я находилась, была маленькой и пустой, а стены были обтянуты чем-то мягким, поглощающим звук.

Я села, и голова тут же отозвалась тупой ноющей болью в затылке. Провела рукой по волосам. Пальцы нащупали небольшую шишку, и я поморщилась, хотя прикосновение было почти нежным. Остальное тело, кажется, было целым: ни сломанных костей, ни растяжений, только лёгкая дрожь в коленях и противный металлический привкус во рту, будто я час сосала старую ложку.

Я попыталась вспомнить, что случилось. Ритуал. Девять свечей, расставленных по кругу. Сожжённая бумага с желанием, которое уместилось в семь иероглифов. Пламя, которое дрогнуло все разом, а потом потолок пошёл рябью и провалился, утягивая меня за собой в чёрную воронку. Падение сквозь пустоту, которая пахла озоном и страхом. И крошечный паук с улыбающимся лицом на спинке, который смотрел на меня из темноты.

Последнее, наверное, приснилось или померещилось от переутомления.

Я протянула руку в темноту и нащупала пол, который был холодным и скользким от сырости. Сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и заставила себя двигаться. Села удобнее, вытянув ноги перед собой, и принялась ощупывать пространство вокруг.

Слева – пустота. Справа – что-то шершавое, похожее на стену из необработанных брёвен. Я провела пальцами по поверхности, и они наткнулись на щель, из которой тянуло холодным воздухом с запахом леса. Значит, я не в подвале и не в бетонной коробке, а где-то, где есть деревья.

Я начала ползти на четвереньках, выставив руки перед собой, чтобы не врезаться во что-нибудь лицом. Через несколько движений пальцы наткнулись на что-то твёрдое и шершавое. Похоже на обожжённую, но уже остывшую глину. Судя по всему, это печь. Я обошла её стороной и тут же наткнулась на деревянную ножку. Это был тяжёлый, массивный стол, сколоченный из толстых досок.

Я полезла дальше, нашаривая что-то, что могло бы дать свет. Спички, зажигалку, свечу – хоть что-то.

Пальцы скользнули по стене, наткнулись на полку, а на полке – что-то твёрдое, цилиндрическое, с фитилём на верхушке.

Свеча.

Я сжала ее в кулаке, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Бабушка всегда говорила: «Огонь, который рождается из тебя, никогда тебя не предаст». В реальном мире магии почти не осталось, и каждое заклинание требовало слишком много сил. Но свечу дыханием я зажигала с самого детства. Это было первое, чему она меня научила. Я прикрыла глаза, сосредоточилась, сложила губы трубочкой и медленно дохнула на фитиль.

Ничего.

Я дунула снова, сильнее, вкладывая в этот выдох всё своё напряжение и страх, которые накопились за последние минуты. Фитиль задымился, но не загорелся.

– Давай же, – прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. – Тысячу раз делала это дома. Не может быть, чтобы здесь...

Я не договорила. Сделала ещё один выдох – глубокий, почти отчаянный – и фитиль вспыхнул.

Пламя взметнулось вверх на целую ладонь, яркое, живое, с синим сердечком в основании, и я едва успела отдёрнуть руку, чтобы не обжечься. Свеча горела слишком сильно и жадно, будто ей было мало воска и фитиля, и она хотела сжечь весь дом.

– Чёрт! – Я инстинктивно задула ее, и пламя погасло так же внезапно, как и вспыхнуло.

Я сидела в темноте, тяжело дыша, и смотрела на тонкую струйку дыма, которая поднималась от фитиля и пахла серой. Что это было? В Токио мои свечи загорались маленьким, слабым огоньком – не больше спички, – а здесь...

Я снова дунула на фитиль, но теперь осторожно, контролируя каждый миллиметр воздуха, который выходил из лёгких.

Пламя загорелось ровно, спокойно, освещая комнату мягким оранжевым светом. Оно было больше, чем я привыкла, – размером с небольшую луковицу – но хотя бы не пыталось поджечь потолок.

Я уставилась на свечу. В голове медленно сформировалась мысль: «Здесь магия работает иначе. Слишком сильно».

Я подняла свечу повыше и медленно обошла комнату.

Это была старая хижина. Настоящая, не из киношных декораций, а живая, дышащая историей и запустением. Стены из грубых брёвен, кое-где законопаченные мхом. Печь в углу, сложенная из тёмного, почти чёрного камня, с широкой лежанкой, на которой, наверное, когда-то спали, чтобы сохранять тепло. Стол в центре комнаты – массивный, с потрескавшейся столешницей, исцарапанной чем-то острым. На столе стояла глиняная миска с остатками засохшей каши и перевёрнутая кружка.

Вдоль стен тянулись низкие полки с горшками и банками. Некоторые из них были пустыми, в других что-то шуршало, когда я проходила мимо. Может, сушёные травы, а может кто-то мелкий и шустрый устроил там гнездо.

На полу валялось старое, выцветшее тряпье. Я пригляделась и поняла, что это одежда. Несколько штук кимоно разного размера и цвета, но все из грубой домотканой ткани, какой в современном Токио не найдёшь даже в лавке секонд-хенда.

Единственная дверь была тяжёлой, деревянной, с железной ручкой, покрытой ржавчиной. Окон не было, только маленькое квадратное отверстие под крышей, затянутое чем-то прозрачным, но таким старым и мутным, что сквозь него не разглядеть было даже звёзд.

– Это не моя квартира, – сказала я вслух. Прозвучало глупо и беспомощно.

Я попыталась представить, как сюда попала. Может быть, ритуал вызвал галлюцинацию, и я в бреду выбежала из дома, села в первый попавшийся поезд и уехала на окраину, где и нашла эту заброшенную хижину? Но нет, в Токио нет таких мест. Далеко за городом – возможно, но не здесь, не в получасе езды от Сибуи.

Я подошла к двери и толкнула её плечом. Она поддалась не сразу, заскрипев на старых петлях, будто её не открывали годами. Холодный воздух ударил в лицо, и я на секунду зажмурилась, вдыхая запах мокрой травы, земли и чего-то сладкого, похожего на цветущий жасмин.

Я шагнула наружу и замерла.

Ночь была такой яркой, что на секунду мне показалось, будто я ослепла от света, а не от темноты.

Звёзды. Миллиарды звёзд висели над головой так низко и густо, что, казалось, до них можно дотянуться рукой, сжать в кулаке горсть серебряной пыли и унести с собой. В Токио звёзд почти не видно – свет фонарей и иллюминация небоскрёбов всё забивают, оставляя на небе только самые яркие и нахальные точки. А здесь... здесь не было ни одного фонаря. Ни одного источника искусственного света, кроме луны – огромной, жёлтой, похожей на монету, которую кто-то забыл на бархатной подушке.

Луна висела низко над горизонтом, и её свет заливал всё вокруг серебром: крышу хижины, высокую траву, которая доставала мне почти до колен и тропинку, уходящую вниз, к деревне, которую я разглядела в низине.

Черепичные крыши, тёмные окна и узкие улочки, которые вились между домами, как змеи. Ни одного электрического огня. Ни одной машины. Только луна и звёзды, отражающиеся в стёклах спящих домов.

Я сделала шаг вперёд, и трава зашелестела под ногами, будто предупреждая кого-то о моём приближении. Земля под ногами была мягкой, влажной и настоящей.

Вдалеке, за деревней, темнел лес. Плотная стена из высоких сосен и клёнов, чьи кроны сливались в единую чёрную массу, которую луна не могла пробить. Где-то ухал филин, и этот звук был таким непривычным и первобытным, что я поежилась.

Я подняла голову к небу, пытаясь найти хоть одну знакомую звезду – Полярную или хотя бы Орион, что угодно. Но созвездия здесь были другими. Они складывались в узоры, которых я никогда не видела: изогнутые дуги, причудливые спирали, россыпи, похожие на рассыпанные ожерелья.

– Это не Токио, – прошептала я в таком ужасе и восхищении одновременно, что сама не поняла, боюсь я или радуюсь.

Я постояла ещё минуту, вдыхая холодный ночной воздух, который обжигал лёгкие и щипал глаза, а потом вернулась в хижину. Снаружи было красиво, но страшно, а внутри были хотя бы стены, пусть и старые, пусть и пахнущие плесенью.

Я закрыла дверь на тяжёлую деревянную щеколду, которая, к моему удивлению, оказалась рабочей, и вернулась к столу. Поставила свечу в глиняную плошку, которую нашла на полке, и опустилась на пол, обхватив колени руками. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы унять дрожь.

Это не могло происходить на самом деле. Не со мной.

Ещё вчера я сидела в своей квартире в Сибуе, жаловалась на жизнь и думала, что хуже уже не станет. А теперь я в какой-то заброшенной хижине, вокруг чужое небо, неизвестная деревня и магия, которая вдруг стала сильнее.

Мне захотелось домой так сильно, что защипало глаза.

Туда, где все было понятным, в свою маленькую квартиру, где за окном шум машин, а из соседской квартиры доносится запах кофе. Даже к бесконечным толпам на переходе Сибуя.

Я судорожно втянула воздух и с силой прижала ладони к лицу.

Нет. Паника сейчас не поможет. Если я позволю себе сорваться, лучше точно не станет. Мне нужно спокойно подумать. Ну или хотя бы попытаться разложить всё по полочкам.

Факт первый: я не в Токио.

Факт второй: я, похоже, вообще не в той Японии, которую знаю. Здесь нет электричества, дорог, машин. Даже звёзды другие.

Факт третий: ритуал сработал. Совсем не так, как я ожидала, но сработал.

Я невольно горько усмехнулась.

Вселенная редко отвечает так, как мы ждём.

Бабушка, как обычно, оказалась права.

Я устало потёрла виски, чувствуя, как голова начинает раскалываться от переизбытка впечатлений. И в этот момент заметила движение.

В углу комнаты, там, где стены сходились в тёмную щель, что-то блеснуло. Серебряная нить, тонкая, почти невидимая, протянулась от пола к потолку, вибрируя при малейшем движении воздуха. Паутина. Но не обычная, не серая и пыльная, какая бывает в заброшенных домах, а серебряная, живая, мерцающая в свете свечи, будто кто-то сплёл её из лунного света и утренней росы.

А на ней сидел паук.

Я не боюсь пауков. В Токио они везде – в старых домах, в парках, иногда заползают в квартиры, особенно осенью, когда холодает. Я привыкла их не замечать или аккуратно выносить на улицу в бумажном стаканчике. Но этот был другим.

Он был крупнее любого паука, которого я когда-либо видела. Чёрный, с блестящим, как полированный камень, панцирем и длинными, почти прозрачными лапками, которые цеплялись за паутину с неестественной грацией. Но не это заставило меня замереть, приоткрыв рот. Страшно было то, что на его спинке, прямо посередине, был узор, похожий на человеческое лицо.

Глаза. Нос. Тонкая линия губ, изогнутая в лёгкой, почти насмешливой улыбке.

И это лицо постоянно менялось.

Я моргнула, решив, что мне показалось от усталости. Но когда я снова открыла глаза, улыбка стала шире. Теперь паук выглядел так, будто ему было весело, как ребёнку, который наблюдает за муравьями и ждёт, когда они заметят, что за ними следят.

– Ты мне снился. Я тебя уже видела, в том падении.

Паук не ответил, разумеется. Но он переступил лапками по паутине, разворачиваясь ко мне всем телом, и я вдруг поняла, что он слушает.

– Ты меня слышишь?

Паук замер. А потом его лицо на спинке снова изменилось. Теперь оно выражало любопытство, будто он говорил: «Да, и что дальше?»

Я вспомнила бабушкины записи. Она много писала о фамильярах – духах, которые привязываются к магу и служат ему верой и правдой, если он сумеет их приручить.

Чтобы приручить духа, нужно предложить ему то, что он ценит больше всего. Для одних это еда. Для других – тайна. Для третьих – внимание. Но есть и такие, кто требует три секрета. Три вещи, которых никто не знает. И тогда он запомнит тебя навсегда.

Я посмотрела на паука. Он смотрел на меня – во всяком случае, я чувствовала его взгляд, хотя у него не было видно глаз, только узоры на панцире.

– Ладно, – сказала я, чувствуя себя полной дурой, потому что разговаривала с пауком в заброшенной хижине посреди ночи в мире, где звёзды висели иначе. – Ты хочешь три секрета? Ты их получишь.

Я сделала глубокий вдох и начала говорить.

– Мою бабушку звали Юкиэ, как и меня. Она научила меня первому заклинанию, когда мне было пять. Я зажгла свечу взглядом, а она сказала: «Теперь ты никогда не будешь одна». Я тогда не поняла, что она имела в виду, думала, что это про магию. А теперь думаю, что она знала, что умрёт рано, и хотела, чтобы я помнила: она всегда будет со мной.

Паук не шевелился. Его лицо на спинке застыло в нейтральном выражении.

– Второй секрет. Я ни разу в жизни не признавалась в любви первой. Ни разу. Потому что боялась, что меня сочтут странной. А я странная. Я шепчу над чайником, зажигаю свечи дыханием и разговариваю с пауками в заброшенных домах. И никто не знает, каково это – быть странной и при этом хотеть, чтобы тебя любили такой, какая ты есть.