Новый муж старой жены

Пролог

Счастье Царя было видно издалека. Даже при малом свете от чадящих просмоленных палок. Весь сброд, что собрался посмотреть на бой между пешкой Стрекота и его людьми, скалился, пускал колкие шуточки, насмехался. Сброду было весело.

— Музыку громче! — громко крикнул Всеволод, оставаясь в одних портках и ступая голыми ногами на мягкую траву. — Праздник должен быть праздничным, что вы как на похороны собрались? Аль, мы уже хороним Марту?

Манипуляция сработала. Стрекот сам пошел к музыкантам и вытащил их на улицу: тут и гусли запели так, что ноги сами заплясали, и дудка засвистала, так что каждый себя птицей ощутил.

Закрыв глаза и расставив руки, как крылья, Всеволод дождался и Терентия, и Шарко. Правда, они до исподнего не разделись: рубахами сверкали расшитыми и сапогами начищенными. Усмехнулся Царь:

— Вы в земле-матушке испачкаться боитесь или в собственной крови, касатики?

Да, подначивал. Да, издевался. Но это возымело эффект: толпа уже с некоторым недоверием смотрела на двух разряженных мужиков. Старец Урдхей что-то сказал, и толпа засмеялась.

— Бояться пузо неизмеримое засветить. Видать, отъели больше, чем у кого-либо.

Всеволод сам заулыбался. Сейчас старец явно на его стороне. Терентий и Шарко скинули одежу и злобно посмотрели на Царя.

Правильно, ненавидьте, раскрывайте свои истинные лица, сыпьте истинными чувствами, играйте по-настоящему!

— Ну, что, друзья-товарищи, двое на одного всегда веселее, — шепнул Всеволод, и бой начался.

Сначала противники кружились друг напротив друга. Терентий старался за спину зайти или подсечку сделать, Шарко хотел в медвежьи объятья схватить. Да, только Иван не этих времен воин: другой вид боя знает и в руки боровам попадать не желает. Прекрасно понимает, что хватка не его сильная сторона: мужика обнимать не охотно, когда даже жену пожамкать не успел. А расположение девицы еще получить надобно: не за пару конфет доверие выстроится, не за пару букетов в нем мужчину разглядят. А еще... Еще надобно с родственниками жены контакт наладить, раз они колдовать умеют, то и в лягуху превратят, если что не по их будет.

— Урдхей, ты бы Улушку спать отправил. Вон она как глаза прикрывает: то ли от стыда, то ли от страха. Не мучь девку! — весело отозвался Всеволод, чувствуя, как кровь в бою закипать начинает, а земля пружинит, будто помогает уйти от удушающих атак.

— Как прикажешь, Царь! — одобрительно улыбнулся старец и взглядом отпустил свою спутницу. Та без указок пошла к терему царскому.

— Всеволод, ты говори, да про дело не забывай! — недовольно отозвался Стрекот. — Что ты, как петух, по полю скачешь, да перьями трясешь без дела?

Знал бы торговец, какой подтекст разглядел в словах Царь. Он ведь не в этом времени жил.

— Сам, ты- петух, — процедил Всеволод и кинулся на Шарко.

Тут бой настоящий начался и не тот, к которому мужи здешние привыкли. Кулаками здесь все помахать горазды, а вот о боксе и других видах боя с роду не знали, а Всеволод знал, практиковал, на войне применял. Иван знал, как убить, а как едва живым оставить. И сейчас перед гостями стоял неглупый Царь, а воин, призванный из Загробного мира. Что ему выпады Терентия? Что ему танцы Шарко?

Уйти с траектории удара, подсечь и накинуться на лежащего противника... Правда, последнее второй ирод сделать не дает, со спины бьет, как шакал последний. Приходится несколько раз валять "дружков", как детей малых. Исход боя ясен и понятен, но вот друзья с этим явно несогласны.

В зажатом кулаке Шарко блеснуло острие. Кинжал столь мал и вместителен что, когда руки Ивана обожгла боль, он даже не сообразил отчего. Кровь пошла, — он глупо смотрел на алую жидкость, а потом... Потом началось месилово.

Терентий старался кинуться со спины на Царя, Всеволод все внимание отдавал Шарко, чтобы не пропустить следующий удар. Терентий этих пользовался: накидывался, бил, мешался, как муха назойливая. Немного погодя, Иван изловчился и опрокинул Терентий на землю. Понимал, что у него есть лишь секунду, чтобы вывести одного противника из строя. Понимал и бил того по голове так, что искры из глаз летели, а последний удар в солнечное сплетениепришелся. В пылу сражения не углядел за ножичком. Шарко влетел вбок и проткнул грудную клетку Царя.

"Всего лишь легкое", — подумал Иван, тяжело дыша. — "А целился в сердце. Острие коротковато".

И никто из собравшихся ни слово не говорит. Все молчат, наблюдая, как Царь их кровью истекает и дышать пытает. Урдхей что-то говорит, да куда там Ивану разобрать. Сейчас он понимает, что Стрекот все поставил ради своей дочери, и желает добиться свержения Дарьяны любым способом. Коли в нечестном бою не получится, то заговорами и интригами проймет народ. Настроит против жены всех и устроит бунт, переворот. Да и потом, не всегда Иван сможет помогать Царице: в этом теле он не один. Поэтому...

— Надо убить, — прошипел Всеволод, обращая все свое внимание на Шарко.

Иноземец вздрогнул, услышав опасные нотки в задыхающемся голосе. Испугался кровавого взгляда Царя и немого предупреждения.

Теперь Всеволод готов взяться за Шарко всерьез, и ему никто не посмеет перечить. Все прекрасно видят прямую угрозу жизни Царя и молчат. Стрекот скалится, Урдхей волнуется.

— Попался! — предвкушающе просипел Иван, когда лезвие вновь проткнуло брюхо. В этот момент Царь схватил верткого Шарко за руку и заломил за спину.

Всеволод уже не мог быстро двигаться, и зрение начало подводить, а нехватка воздуха кружила голову. Поэтому только так он мог поймать врага. Поймать, вывернуть руку, повалить и услышать характерный щелчок.

Сломал! Сломал руку!

Крик Шарко разнесся над садом. Теперь, обездвижить. Несильные удары посыпались на поверженного врага, а потом... Потом в голове раздался сладкий голос Дарьяны.

— Умрешь, коли дальше колотить продолжишь. Иди ко мне, я раны исцелю, боль заговорю.

И он пошел на голос. Никого не видя перед собой, слыша лишь Дарьяну. И чем ближе он подходил, тем явственнее слова раздавались. Уже позже он узнал, что поразил собравшихся своим поведением: как зачарованный пошел к терему царицы. А ползший за ним Шарко столкнулся с Сурматом и двигаться дальше не смог.

Царь по привычке хотел через окно в терем влезть, да только сил не хватило. Сурмат сам двери открыл и Всеволода в них пустил. А там жена — Дарьяна.

В сенях темно, но жарко. То ли печь на всю греет, то ли еще что. В темноте ничего не видно, а вот тело, как оказалось, ужасно холодное.

— Надо было бой остановить, как только лезвие в свете факелов мелькнуло, — обеспокоенная девица усадила мужа на лавку, а сама за водой и травами бросилась.

Говорить Иван уже не мог, легкое что-то подпирало.

— Светлыми именами Прародителей заклинаю, светлыми помыслами путь расправляю...

Она что-то говорит, водой поливает, жар от ее рук разливается. Будто лед и пламень в ее руках, словах играются. Боль отпускает, тяжесть уходит, в голове светлеет.

—... Слово мое - ключ, замыкаю.

Новый мир. Знакомство

Тишина. Мрак окутал стены дома. Всплеск воды, неровное дыхание. Стараясь сохранить трезвость мысли, мужчина погружается в купель. Да, не в ванну и не душ хлещет упругими струями, а каменная купель принимает мужчину в свои объятья.

Совсем недавно он очнулся на руках русоволосой красавицы. Серый взгляд пристально оглядывал непонимающего гостя. Тонкие пальчики легонько гладили заросшее бородой лицо, запутывались в длинных волосах, нанизывали сплетенные колечки кос, как бусы.

Она была мила. Нет, миловидна, молода, невинна. В ее лице не отражалось прожитых времен. И он тонул, забыв о ранах. Тонул в ее глазах, тепле от рук, желание остаться с ней навек. Ах, даже не навек, простой минуты бы хватило. Давно не видывал он чистоты и девичьей красы на поле брани. А эта дива в одной сорочке над ним склонилась. Чего уж там, в мужчине все чувства разгорелись, но требовалось хоть представиться, а после жаться по углам.

— Приветствую дорогого мужа. — тихонько прошептала.

— Кто вы? — старательно пробормотал вмиг онемевшим ртом.

— Я ваша супруга, научу вас править. Но если не хотите... В ваш мир не сумею вас отправить.

Повисла тишина неловкая, опасная. Все еще не чуя тела, мужчина попытался отыскать ответов больше, чем говорила прекрасная дива. Не так просто оказалось пробуждение.

— И что случилось... Там?

Мужчина помнил жизнь лишь как мельканье: учился, вырос, куролесил, работа, дом, семья, Афган и теплые объятья дивы. Что там? В его стране - неизвестно. А здесь есть лишь девица, играющая в жизнь.

— Там - смерть. — Жена так просто отвечала, будто не с живым общение вела, не щадя его ни чувств, и ни эмоций. — Захочешь, отправлю к праотцам. Свободен будешь. А коль спокойно отнесешься к разговору, получишь власть, страну, юных дев в покоях. Препятствовать не стану, коль ни одна на мое место не присядет.

— А что случилось с мужем настоящим?

Он понял, что девица перед ним во всем прекрасно осведомлена. Ее пытливый ум и ясность взора не просто так даны природой. В ней сила скрыта, но не та, что меч поднять способна. Нет, в словах вся мощь супруги собрана. Не просто сила, но и ум: пытливый, чистый, острый.

— Споткнулся и упал, — девица взгляд старается держать, а после прикасается к рукам, что скрыты длинным рукавом.

Стремглав настигнув белую лебедку, мужчина с силой сдергивает ткань... Там раны, синяки, и лезвия-следы на светлой женской коже. Цветет фиолетовым цветом рубец от нестерпимых мук.

— Пусти! — кричат ее уста и морщатся от боли. — Не позволено тебе меня касаться! Я власть лишь дам, а остальное... Чернавок набери и дев хоть с чиста поля, хоть доярок, чинить невзгод не стану.

Он отпустил. Она отпрыгнула от тела мужа, будто от огня. Поправила одежду, взгляд лишь отвела, а потом тихонько прошептала:

— Всеволод взаправду поскользнулся, когда меня топил в бадье, потом упал, сломав хребтину, и не дышал. В моем распоряжении минуты были. К дару обратилась родовому и призвала тебя. Не для того чтобы судить тебя или наказать, а просто, чтобы сыночку спасти от глаза злого.

Выпалив признание, она ушла. Так и не сообщив ни имени, ни царства, что давала.

Узнав о том, что стал другим, лежал в купели и слушал щебет птиц за стенами, что дали. Судьба не так проста. Жестокий путь выстраивался пред ним.

Жена не хочет видеть лик супруга. Боится руки тяжелой и беды. За сына больше переживает, чем за мужа. Нет, не так. Из-за сына решилась на ритуал и призвала другую душу.

А что теперь ему делать?

Ее мотивы

Для Дарьяны этот день начался по-обычному: нерадостно, грустно. Дорогой супруг вечером выпил лишнего и опять позволил себе больше, чем любой достойный муж страны. От усердия Всеволода на женской коже остались синие и красные следы. Вдоволь потешался супруг на застолье, давал волю не только рукам, но и ремню с пояса. Обвинял молодую в том, что народ его на смех постоянно поднимает, а ее мученицей великой считают. Приближенные царя лишь улюлюкали, раззадоривая горячую кровь в мужском теле. Разгоняли его злые мысли, подливали в чарку меда хмельного и смотрели, зубоскалили, кричали. Почуяв поддержку, супруг рванул ткани платья, оголяя светлую кожу супруги и клеймя ее тело позором. Свита взвилась, кричала, бранилась и тянула руки свои к царице.

Если бы это был совет или публичное слушание, Всеволод не посмел бы тронуть жену названную. Предпочел бы не замечать ее или сделал бы вид больного царя. Но встреча проходила в закрытом круге, где присутствовали приближенные супруга.

Белокрылой лебедке, носящей кровь прародителей, пришлось самой защищаться, спасать свою честь. Скрываясь в тени, после публичного оголения, глотая злые, обидные слезы и желая скорейшей смерти мужу.

Не было в семье Аалеев гармонии, единства, почтения. Не для любви сводят наследника царского трона и носительницу силы древней. Не для любви их супружеская жизнь была дана. Ребенка-наследника смогли сделать лишь после трех лет брака, когда народ за белокаменными стенами Всеволода стал Пустозвоном кликать. А после родов муж вовсе помешался умом: всюду ему казалось, что супруга жизни его лишит и змееныша своего на трон посадит. Мерещились ему сговоры, доносы от "друзей" подкрепляли тяжелые думы, а чем тяжелее мысль, тем сильнее бьёт мужская рука юную царицу. И не спрятаться Дарьяне, не скрыться от гнева мужниного.

Боясь за себя, страшась за жизнь новорожденного сына, уехала царица в дальнюю усадьбу. Жила здесь в тишине, растила наследника, помогала искать таланты, выкупала и пристраивала рабов. Построила школу для всех слоев населения, взялась за лазарет. Любили люди свою царицу. Знали, что в беде не откажет и добрым словом назовет каждого приходящего. Посмеиваться над царем стали: мол он там на собственной кровати угольки перебирает, а у него под носом ярким пламенем пожар полыхает. Боится Всеволод к огню подступиться и пробу взять.

Пришел. Взял. Остался.

Да не один, а со своими людьми. Едва молодую по кругу не пустил, но Дарьяна уже успела спрятаться. А утром супруг в купальню пришел. С больной головой и задетой гордостью, он ядом сыпал изо рта, обвиняя супругу в ее же побоях.

— Это все ты виновата! Сама под руку лезла! Кто тебя просил возле меня сидеть?! Бесстыжая! Не зря в тебе кровь проклятая льется.

— Супруг, очнись. В чем я виновата? В том, что приветливо встретила и к столу обеденному пригласила?

Он слушать не хотел. В его глазах тьма бушевала. Мужчина злобен был, вкус крови ощутив.

Замах руки.

Удар. Еще удар.

Она упала.

Навалился сверху и стал жену душить. Со всей душой и силой она с ним воевала. Но силы не равны. В ее груди расцвел пожар, как цвет весенний. Древняя сила хлынула спасать хозяйку. И вот, за секунду царь оказался мертв. В воде и без дыханья.

— Убьют, — шепнули бледные губы. — Казнят меня, а сына сделают рабом. Не жить мне больше в тишине, смиренье. Забьют на площади кнутом, а имя предадут забвенью.

Решение пришло стремглав. Как будто кто-то мысль-стрелу пустил.

Она упала на колени. Заговорила тем языком, которым злого зверя можно сделать добрым. Ее слова лились и силой воздух наполнялся. Заветные письмена вспыхивали золотым венцом, кружа вокруг тела лишенного души.

— Один. Всего один лишь раз, прошу, хоть кто-то! Пусть правит, пусть бесчинствует, но то вдали от сына, от меня. А коли надобно, то пусть рвёт лишь меня. Не тронет сына. Я не позволю сделать Михаила объезженным рабом.

Держа в руках мужскую голову, она страдала. Невиданные мысли кружились над ведовскою головой. Она хотела жить, но как - не знала. Спокойствие и тишины хотелось, но судьба в другую сторону вела.

Муж открыл глаза. В них был вопрос, он потерялся в ощущеньях, не знал кто перед ним и как ее зовут.

Она вздохнула.

— Приветствую дорогого мужа, — сорвалось с бледных губ.

Сила женского тела утихала. На нет сходили письмена прадедов и дедов.

— Кто вы?

— Ваша жена, и я научу вас править. Но если не хотите... В ваш мир вы точно не вернетесь.

Она хотела краткой быть. Спешила рассказать про царство. Просила лишь не приближаться к ней и к Михаилу. Пообещала дальше тихо жить на удаленных землях и верной быть до самого конца, но что-то тих был новоприбывший и взгляд его был невесел. В нем не было радости от предотвращенного конца и трона.

Нахмурил брови, внимательно смотрел, разглядывал светелку, платье, воду. Нельзя было прочесть эмоций на мужском лице, но отчего-то Дарьяна знала, что в нем намного больше боли, чем радости.

Когда стремглав настиг, прижал к себе и руки оголил, смотря на отметки злобной женской доли, застыл. Смолчал. В глаза не посмотрел. Неумело, нежно, дрожащими руками поправил платье.

Лебедка тут же за порог.

Закрыв купальню, замерла. Заставила себя дышать и тронула запястье, где всего мгновение назад коснулся муж. Он аккуратен был, но сцены прежнего несчастья мелькали пред Дарьяной, как огонь воспоминаний.

— Надеюсь, он забудется в пылу сражений, пьянок, в чужих руках и поцелуях губ. Я больше не хочу быть ни женой, ни ведой, ни маткой для детей.

Заметив на дороге друзей супруга, Дарьяна запахнула платье и гордо двинулась вперед. Она не подавала вида о том, что лишь вчера случилось. Смотрела на людей сверху вниз, показывая стать и род. В ее глазах гармония и властность, а в их сердцах лишь гнев и зависть.

— Приветствуем, царицу, — с усмешкой донеслось.

Она плыла, как гордая лебедка, невзирая на злые языки и камни в спину. Ведь если слышишь сзади чьи-то вопли, значит, ты далеко продвинулась вперед. Ты не держи на дураков обиду.

Другие мысли должны занимать тебя. Надо воспитать нового супруга. Может, он будет столь великодушен, что забудет о жене?

Заговор

Разглядывая древесный потолок и чувствуя тепло деревянных стен новый Всеволод пытался окунуться в мир, где оказался. Новая жизнь представлялась не такой радостной, как расписывала жена. Но одно то, что у него есть супруга, невероятно удивляло. А то что она красивая - радовало. В прошлой жизни с девушками не получалось построить семью: у всех были завышенные требования, а простой Ванька из глубинки не мог дарить золотые серьги каждый вторник. Зато был рукастым и трудолюбивым. В этой жизни ему не надо искать подходящую партию: личико жены прекрасно, авось и характерами сойдутся. Тем более что есть ребенок.

Сын!

Кто бы подумал. Хочется уже увидеть семью в полном составе.

В комнату без предупреждения вломились два бугая. Всеволод сразу подскочил, приняв боевую стойку. Но незнакомцы не выглядели опасно. Их можно было назвать разгильдяями или подпевалами: взгляд заискивающий, голос ласкающий, а за спиной заточка.

Эх, жаль, супруга не успела посвятить в местные правила гостеприимства. Надо самому во все вникать, а позже расспросить царицу обо всем.

— Царь наш Всеволод, — поклонились вошедшие. — Мы выполнили ваш наказ. — отчитался один с самой длинной бородой и золотой цепью на груди.

— Мой наказ? — не понимал новый царь.

— Всеволод, — по-свойски произнес второй с рыжеватой бородой. — Ты же сам говорил, что не просто так мы за тридевять земель едем и не на жену твою смотреть. Нам надобно было от наследничка избавиться. Вот, мы твои лучшие друзья и помогли тебе в этом. Собственная мать отравит сына. Ее казнят, а угрозы в виде Михаила не станет.

Услышав новость, мужчина онемел. Он мог только думать. Покачнувшись, схватил лежащий халат. Подошел к двум "друзьям" и тихо прошептал:

— Яд в еду подсыпали?

— В его любимое лакомство: тесто с медом. — ответил улыбаясь рыжий.

— Стойте здесь. Я позже с вами поговорю.

Выдавил из себя новый Всеволод. Боясь, что не успеет, затормозит или заблудится, новый царь, отец и муж выбежал во двор и замер: вокруг все зелено, природа дарит аромат полей, взрытой земли. Но некогда красотами любоваться.

Вокруг дома, на терема похожи. Все словно в старь старается вернуть. Музей под чистым небом, не иначе.

Но некогда.

Рванул царь в самый высокий терем. Взлетел над лестницей и дернул дверь. Там люди: женщины, мужчины все что-то говорят, руками машут. Увидев Всеволода, затихли.

— Где Михаил? — нашелся новый царь.

— Так, в тереме своем, — ответил кто-то.

— Тот что с краю у опушки. И матушка-царица там должна быть.

— А вы чего здесь? — окинул взглядом всю толпу.

— Так, вас ждем, Царь-батюшка.

— Ну, ждите, — ответил попаданец и дверь прикрыл.

Он вновь оказался на дорожке, что ветвилась и вела то вдаль, то вкось. Не ориентируясь на ней, мужчина побежал сквозь насаженную зелень и кустарники малины. Он видел цель, там лес виднелся. И значит, что ребенок где-то рядом.

Выскочив из зарослей и напугав девиц, он бросился к домишке и там едва не врезался, увидев двух богатырей на страже.

— Отойти! — гаркнул не своим голосом.

— Вам нельзя! — тут же пробасили ребята.

Сработали инстинкты: и вот он между мужиками, как вода, как уж скользит и тут же кидается к дверям. Но стражи не просто так стоят, успели ухватить в тот миг, как двери отворились. В щель Всеволод увидел, как рука жены к ребенку чашку пододвигает.

"Своими же реками ребенка травит", — услышал он усмешку "друга".

— Стой! — крикнул Всеволод, стараясь вырваться из рук. — Стой! Остановись!

Он так кричал, что распугал пришедших слуг. Потом он скинул свой халат, ворвался в дом, не видя, что и кто перед ним, раскидал все кушанья, перевернул стол и подошел к мальчишке, но тут же замер. Перед ним явилась царица. Жена закрыла малыша собой, не позволяя мужниным рукам притронуться к дитю.

— Пусть выплюнет, то что съел, — спокойно попросил отец.

Он не посмел притронуться к жене, не смог поднять ни руку, ни голос. Тонкий силуэт, в светлом платье слишком нежен был. Вину он чувствовал, смотря на лик прекрасный.

Дарьяна подняла светлы очи к мужу.

— Еда отравлена была.

В женских глазах отразился страх. Она стремглав стала вызывать рвоту у ребенка. Быстро закричала:

— Воды! Лекаря!

Вокруг все засуетились. Влетели два охранника. Один из них вернул на его плечи халат.

Всеволод разглядывал сына: светловолос, глазенки-блюдца, щеки пухлые, по детскому наивный взгляд. Их отличает только возраст, но оба той любви хотят, что подарить им может лишь царица.

Михаил держался за мать, смотрел на отца и не понимал, отчего взрослые кружат над ним.

Здесь разберется умная царица, а теперь надо наказать тех, кто совершил подобное. Самого себя не накажешь, а вот "друзья" должны заплатить за то, что думать своей головой не умеют.

— Стража, за мной! — отдал команду новоявленный герой.

Два бойца переглянулись, посмотрели на занятую сыном царицу.

Понятно, эти люди подчиняются только жене и от нее далеко не отойдут. Хороших телохранителей смогла подобрать.

— Надо арестовать тех, кто организовал отравление наследника.

После этих слов подручные царицы сдвинулись с места. Идти по протоптанной царем тропинке, сквозь кусты и заросли, не стали, поэтому показали свой путь до купальни. А там уже стояли двое.

— Молодцы не ушли, — похвалил Всеволод, передавая хлопчиков в руки силачей. — Посадить, допросить, казнить!

Легко распорядился чужой жизнью и решил немного отдохнуть. Надо было спросить про судьбу сына и поговорить с женой, а то он тут ничего и никого не знает.

Царь, не царь

Не суждено было расслабиться царице даже с новым мужем. Ее привычные обязанности перестали быть обыденностью. Утренний завтрак с сыном превратился во спасение Михаила. Через некоторое время лекарь объявил, что ребенку ничего не угрожает, а если и есть опасность, то минимальная. Мальчик чувствовал беспокойство родительницы, поэтому плакал, но прилежно выполнял все наставления взрослых.

После промывания мальчика взяли мамки и няньки. Под белы рученьки увели в комнату и стали пристально наблюдать за его дыханием, сердцебиением и цветом кожи.

Матушка-царица едва успела расслабленно выдохнуть, как в комнату вошел один из воинов – Сурмат.

— Матушка Дарьяна, извольте сказать.

— Молви, коли дело не терпит, — девушка посмотрела на своего соглядатая и поторопила с ответом.

— Царь Всеволод, на казнь своих верных бояр послал: Терентия и Шарко.

Услышав слова, царица побледнела. Вся кровь отхлынула с лица. Покачнувшись, она присела. Дрожали руки, кружилась голова.

— Пойду к нему, — промолвила Дарьяна. — Просить пойду за неразумных. Нельзя, чтобы страна страдала из-за чьих-то прихоти, порывов и невзгод.

Едва держась на тонких ножках, забыв про сына, страх и стыд, вломилась дева в дом, что очи ее давно уже забыли.

Там царь сидит. Пред ним все яства: тарелки, полные осетры, парной репы, каши. Чернавки кружат, девки служат - все как положено царю.

Не позабыв своего места, Дарьяна поклонилась в пол.

Поняв, что не просто так невеста явилась на застолье в царский дом, Всеволод махнул рукой, отсылая прислужников своих.

Царица вновь предстала перед мужем, как солнца луч, как надежда, счастье. Красивая и статная на вид. Она смотрела серыми очами, на того, кто в мужа сейчас сидит.

— Прости, что оставила в незнанье, — девица посмотрела вдруг в глаза. — Спасибо, что ребенка спас. Предотвратил ненастье. — Поклон до пола. Мужчина ком в горле ощутил. — Но чужими жизнями так просто распоряжаться нельзя. Тебя призвали не для суда, разборов. Не зная правды, ты наворотишь делов. Не лезь туда, куда не надо, а то оставишь царство без мужиков.