Хозяйка проклятой деревни-3 Властелин троганов

Это были ее последние слова. Не отцу, который ее бросил. А мне. Сыну, который был рядом.

Я медленно сжал кулак, наблюдая, как натягиваются сухожилия.

Ее проклятие не упало в пустоту. Оно не рассеялось под низким потолком нашей лачуги вместе с ее последним выдохом. Оно впиталось в меня, как чернила в пергамент, стало моим единственным наследством. Другие матери оставляют детям фамильные кольца, теплые воспоминания или хотя бы надежду. Моя мать оставила мне ненависть, сконцентрированную в трех коротких словах.

Я часто думал об этом, глядя на огонь. Сбылось ли оно?

В каком-то смысле – да. Я остался один, чужой и для людей, пугающихся моего взгляда, и для драконов, которым нет до меня дела. Я живу с дырой в груди там, где у других должно быть что-то мягкое и человеческое.

Но в главном она ошиблась. Она молила небеса о моей погибели, она хотела, чтобы «змеиное семя» сгинуло. Но ее проклятие сработало иначе. Оно выжгло во мне все лишнее – жалость, потребность в любви, страх одиночества. Оно стало моей броней. Если родная мать увидела во мне чудовище и прокляла меня, то чего мне бояться от остальных? Чье еще отвержение может меня ранить?

Я подбросил полено в камин. Искры взметнулись вверх, словно маленькие звезды.

– Ты получила то, что хотела, мама, – прошептал я огню. – Я проклят. Но это проклятие сделало меня тем, кто я есть. И Саргону, с его золочеными титулами и чистой родословной, придется иметь дело не с сыном прачки. А с тем самым монстром, которого ты так старательно создавала.

Саргон думает, что память о матери – это моя слабость? Глупец. Ненависть матери выковала меня. Она научила меня главному: никто не полюбит тебя просто за то, что ты существуешь. Любовь – это сказка для идиотов. Верность – это ресурс, который покупается. А страх – единственная валюта, которая не обесценивается.

Поэтому, когда несколько лет спустя клоя, эта девчонка из чужого мира, в бессильной ярости выплюнула мне в лицо свое проклятие, я лишь рассмеялся. Искренне, громко.

Что для меня ее ненависть? Что она вообще может знать о настоящей тьме?

Ее проклятие было лишь бледной тенью, детским лепетом по сравнению с тем грузом, который я тащил на плечах с рождения. Разве могут слова чужачки ранить того, кого прокляла собственная мать, глядя в глаза на смертном одре? Разве может ее гнев сравниться с той бездной, что отделяет меня от отца?

Однако, для суеверных глупцов, слова пришелицы звучали как печать рока. Они запомнили их. То, что для меня было ерундой, для мира стало легендой. Люди до сих пор шепчутся по углам, передавая друг другу ее слова как страшную тайну. Из-за крика этой чужачки они считают меня живым бедствием. Проклятым. Существом, опасным для самого мироздания.

Они шарахаются от моей тени, веря, что я принесу конец всему сущему, ведь так сказала «Та, что пришла извне».

Идиоты.

Им стоило бы бояться не того, что напророчила клоя. Им стоило бы бояться того, что сделала со мной прачка из Адиль.

Я остался сидеть неподвижно, словно изваяние. Настоящие монстры рычат, крушат и требуют крови. Я же просто хотел тишины.

Их страх – это единственное, что связывает меня с миром живых. Убери этот страх, и что останется? Пустота. Холодный ветер, гуляющий в руинах души, где никогда не горел очаг.

Я не проклятие этого мира. Я его самая печальная ошибка.

Люди так отчаянно ищут во мне великое зло, древнюю тьму... Им проще верить в красивую легенду о проклятом, чем признать правду.

А правда скучна. Во мне нет никакой мистической тьмы. Во мне просто ничего нет.

Там, где уних горит душа, у меня – выжженная степь. Там, где у них сострадание – тишина.

Я – не монстр, жаждущий крови. Я – пустота, которая пришла забрать свое. И если они хотят видеть во мне погибель, я не стану их разубеждать.

В конце концов, у каждой сказки должен быть свой злодей. Даже если этот злодей просто очень устал.

Глава 4. Этти

На рассвете мир казался отлитым из серого чугуна. Низкое небо давило на плечи, а воздух в Дубовой балке был густым от запаха прелой листвы и тяжелого мускуса.

Мы оставили телегу у кромки леса. Зен и семеро самых сильных мужчин из деревни шли за мной, сжимая в руках не охотничьи рогатины, а тяжелые шахте