Хозяйка проклятой деревни-3 Властелин троганов

Эффект не заставил себя ждать. Одурманенный моей силой терновник расслабился. Его ветви, до этого сжатые в тугие пружины, обмякли, словно разомлели на солнце, и немного разошлись в стороны. Шипы перестали хищно поворачиваться вслед за движениями людей.

– Смотрите, оно улеглось! – ахнула одна из женщин, опасливо протягивая руку к ветке, которая теперь висела плетью и не реагировала. – Госпожа Этти, вы его словно заговорили!

– Собирайте скорее, мои хорошие, не останавливайтесь, – попросила я как можно мягче, хотя напряжение давило на виски.

Одновременно укрывать нас от ветра и поддерживать иллюзию насыщения в корнях было непросто. Это требовало двойной концентрации, но резерв Арти позволял мне удерживать этот хрупкий баланс.

Осмелев и убедившись, что кусты не кусаются, женщины заработали быстрее. Ягоды с глухим стуком падали в корзины, и вскоре монотонная работа развязала языки. Разговор, как это часто бывало в последнее время, свернул на войну.

– Слыхали? – понизив голос, начала одна из сборщиц, тучная женщина в темном платке. – Болтуны на рынке шепчут, что армия Илидана отступила от границы.

При звуке этого имени над кустами словно пронеслась невидимая тень. Руки женщин на мгновение замерли.

– Спаси нас небо от такого защитника, – отозвалась другая, испуганно перекрестившись. – Он же проклят, бабоньки. На нем печать тьмы лежит. Где он ступает, там земля чернеет. Добром это не кончится, помяните мое слово. Он нас всех в бездну утянет, а не спасет.

– Да тише ты, Тарта, – робко возразила ей молодая девушка, самая младшая из всех. Она говорила едва слышно, не поднимая глаз от веток. – Если бы не его сила, война бы уже и до нас докатилась. Может... может, в такие страшные времена только такой, как он, и может справиться?

– Такой, как он? – фыркнула третья женщина, с ожесточением срывая гроздь ягод. – Скажешь тоже! Он не человек, а чудовище. Говорят, у него вместо сердца – камень, а в жилах яд течет. Он ни своих не жалеет, ни чужих. Людей на убой гонит и даже не морщится.

– Зверь он, – уверенно подтвердила Тарта. – Кровопийца. Я его пуще врагов боюсь. От врага спрятаться можно, а от своего короля куда бежать?

Женщины закивали, соглашаясь. В их голосах звучал липкий суеверный ужас. Даже та, что пыталась заступиться, зябко поежилась и промолчала.

Я слушала их, не вмешиваясь. Каждое слово отдавалось во мне болью, но я продолжала молча напитывать корни магией.

– А короля-то он нашего, милого Аларика, как убил! – с надрывом подхватила женщина, высовываясь из-за соседнего куста, едва не роняя корзину. – Своими руками, говорят, жизни лишил!

– Душегуб проклятый, – сокрушенно покачала головой Тарта. – А ведь Аларик, светлая ему память, какой был... Лучик Яферы ясный. Улыбался всегда, народу на праздники медяки раздавал. Мухи бы не обидел, не то что человека.

– Вот за доброту свою и поплатился, – мрачно вставила третья. – Не нужны нынче добрые правители. Говорят, Илидан его прямо в тронном зале черной магией ударил. Аларик к нему с объятиями, как к брату, а тот... Даже похоронить по-людски не дал, тело велел псам скормить!

– Псам! – смакуя ужас, повторила Тарта и сплюнула в снег. – Чтоб ни косточки, ни памяти не сохранилось. Самозванец он, а не король!

Женщины горестно завздыхали, оплакивая «светлого правителя».

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. «Милый Аларик»... «Мухи не обидел»... Ложь, ставшая легендой, жгла меня изнутри.

От нахлынувшей горечи и гнева моя концентрация на миг ослабла. Поток тепла прервался, и терновник тут же почувствовал это. Ветка прямо перед носом Тарты хищно дернулась, и длинный шип, метнувшись, как змеиное жало, полоснул болтливую бабу по запястью.

– Ай! – взвизгнула Тарта, отшатываясь и роняя горсть ягод в снег. – Укусил! Кровищу пустил, идол поганый!

Я мгновенно взяла себя в руки, с удвоенной силой вливая магию в корни и возвращая куст в сонное оцепенение. Ветка, ударившая женщину, снова бессильно обмякла.

– Тише, тише, – мой голос прозвучал немного хрипло, но я постаралась придать ему спокойствия. – Осторожнее. Не машите руками так резко, особенно когда ругаетесь. Растения чувствуют злость.

Тарта, баюкая оцарапанную руку, злобно зыркнула на куст, отошла подальше. Остальные притихли, испуганно косясь на замерзшие ветки.

– Злоба, говорите? – проворчала пострадавшая, заматывая запястье концом шали. – Это все от черной тени Илидана. Даже земля от него ядом пропиталась. А Аларик... он был чист, как горный родник!

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри дрожит туго натянутая струна. Больше молчать я не могла.

– Аларик был не таким уж безобидным, как о нем поют в кабаках, – тихо, но твердо произнесла я.

Женщины уставились на меня. Молодая девушка замерла с открытым ртом, а Тарта даже про боль забыла, глядя на меня с суеверным испугом и недоумением.

– Госпожа? – пробормотала она, растерянно моргая. – Да что ж вы такое говорите... Грех ведь покойного хаять. Король ведь душой за нас болел...

– Тот, у кого душа болит за народ, не подписывает смертные приговоры своим защитникам, – перебила я, глядя прямо на кровавые капли на снегу. – Незадолго до смерти ваш «лучезарный» Аларик разжаловал Илидана. Лишил его всех званий и наград, объявил предателем. Он отдал приказ арестовать его, собирался казнить. Просто так, из страха перед его силой.

Я перевела дух, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя сердце колотилось.

– Илидан не просто так ворвался в тронный зал. Он пришел за своей жизнью. Любой зверь кусает, когда его загоняют в угол. Почему же человек должен был покорно положить голову на плаху, когда его предали?

Повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как ветер свистит за пределами ущелья. Женщины переглянулись – кто-то с недоверием, кто-то с растерянностью. Такая простая мысль, что у «чудовища» могла быть причина, а «лучик Яферы» мог быть палачом, явно никогда не приходила им в головы.

– И скажите мне честно, – я обвела их суровым взглядом, заставляя смотреть в глаза. – Почему вы вообще здесь оказались? Почему прибежали сюда, в эту глушь?

Женщины молчали, переминаясь с ноги на ногу и пряча озябшие руки в рукава.

– Разве от сытой и счастливой жизни бегут на край света? – продолжила я, чувствуя, как застарелая злость на несправедливость подступает к горлу. – Не тот ли самый «драгоценный» Аларик довел вас до такой жизни? Не его ли сборщики податей выгребали у вас последнее зерно, пока он улыбался на балах? Не при нем ли ваши дома покосились от нищеты так, что вам пришлось побросать все нажитое, схватить детей в охапку и бежать на самый край страны в поисках хоть какого-то спасения?

Тарта открыла было рот, чтобы возразить, но тут же захлопнула его, отведя взгляд. Крыть было нечем. Сладкая сказка о добром короле разбилась о суровую правду их собственного прошлого. Память о праздничных медяках померкла перед памятью о пустых желудках и страхе, который и гнал их прочь с нажитых мест.

– Ну так... – наконец пробурчала Тарта, теребя край шали и глядя на свои стоптанные сапоги. – Бароны, может, лютовали... А король, может, и не ведал... У него голова государственными думами занята была.

Она говорила тихо, без прежнего задора. Скорее по привычке цеплялась за старую веру, чем действительно спорила. Сложно признать, что тот, на кого ты молился, был причиной твоих бед. Куда проще обвинить «злых советников» или «тяжелые времена».

Я устало выдохнула. Спорить дальше не было смысла. Я посеяла зерно сомнения, и этого пока достаточно. Если я буду слишком яро защищать Илидана, это вызовет ненужные вопросы.

– Ведал он или нет, а бежали вы от его правления, – отрезала я, давая понять, что разговор окончен.

Вечером мы возвращались с победой. Корзины ломились от багровых ягод. Пальцы у женщин были исколоты, но лица сияли. Мы несли не просто еду – мы несли надежду на сладкую зиму. И ягод в ущелье еще осталось много.

На входе в деревню мы встретились с группой Зена.

Зрелище было эпичным. Парни, потные, несмотря на мороз, грязные по уши, сваливали с телег узловатые, похожие на булыжники корни. Зен увидел меня и расплылся в улыбке, вытирая пот со лба.

– Два воза, хозяйка! – крикнул он. – Земля там как камень, пришлось попотеть, но мы ее взяли!

С другой стороны подходили женщины Марты, неся огромные охапки серого «войлока» и мешки с грибами.

Я стояла посреди площади, глядя на растущую гору припасов. Лишайник, корни, ягоды, грибы. Этого хватит, чтобы пережить самые лютые месяцы, если расходовать экономно. Адиль не умрет от голода.

Но мой взгляд скользнул дальше, к темной полосе леса, где начиналась Дубовая балка. Растительная пища – это хорошо. Но мужчинам, работающим в шахтах и на стройке, нужно мясо. Детям нужна сила.

Там, в балке, бродили бронероги. Живые танки с костяной броней, которую не берет сталь. Тантан сказал: «Нужны тяжелые копья и отвага». Я усмехнулась, невольно коснувшись медальона на груди. У меня не было тяжелых копий. Но у меня были магические фолианты от Арти. Там есть раздел: «Магия подчинения камня и металла».

Если панцирь бронерогов – это кость, крепкая как сталь... значит, для моей магии это просто еще один материал. Я не буду пробивать их броню. Я просто заставлю ее открыться.

– Зен! – позвала я парня, который собирался вести лошадей в конюшню.

– Да, хозяйка?

– Пусть твои парни отдыхают сегодня. А завтра... – я хищно прищурилась, глядя в сторону леса. – Завтра мы пойдем на охоту. Готовь телегу. Большую телегу.

Зен проследил за моим взглядом и побледнел.

– В Дубовую балку? На бронерогов? Этти, это самоубийство! Наши стрелы отскакивают от них, как горох!

– Нам не понадобятся стрелы, Зен, – спокойно ответила я, чувствуя, как внутри разгорается холодный азарт хищника, который я, кажется, переняла от Илидана. – У тебя есть я. А у меня есть ключи от любых замков. Даже если этот замок – живой зверь.

Глава 3. Илидан

Черная река ревела внизу, взбивая грязно-белую пену о выступающие скалы. Это был единственный звук в мертвой тишине ночи, и сейчас он казался мне самой прекрасной музыкой на свете.

Пока вода бурлит – Саргон не пройдет.

Я стоял на обрыве, глядя на противоположный берег. Там, во тьме, мерцали сотни огней. Костры лагеря моего сводного брата. Их было много. Слишком много. Если бы я не обрушил мост, они бы уже пировали на наших костях.

Малакор еще не привел свои силы, никогда не нападал сразу. Он выжидал. Это его старая привычка – высокомерие древнего ящера. Он не считал меня достойным противником, он считал меня болезнью, которую нужно выморить голодом. А Саргон... Саргон нервничал. Я видел по следам на том берегу, как хаотично двигаются его отряды. Брат спешил. Ему нужно убить меня до того, как прибудет отец. Он хотел забрать славу себе.

Однако время – предатель. Я чувствовал, как мороз на этот раз играет против меня. Воздух становился прозрачным и звонким, температура падала. Еще два, может, три дня – и бурный поток превратится в ледяной тракт. И тогда Саргон перейдет реку, не замочив сапог.

Мне нужно готовиться.

Но вдруг я замер, отвернувшись от обрыва.

Я почувствовал это кожей, раньше, чем увидел или услышал. Что-то тяжелое, огромное и чужеродное заворочалось в пространстве позади меня. Вибрация прошла не по земле, а по самой ткани реальности, отдаваясь тупым гулом в костях и зубах.

Это шло из глубины лагеря. Из прорыва, который открылся совсем недавно в кольце каменных глыб.

Топот ног прервал мои мысли.

– Ваше Величество! – звонкий, срывающийся от страха голос разрезал тишину.

Ко мне, скользя по обледенелым камням и едва не падая, подбежал паренек – совсем мальчишка, вестовой в великоватом шлеме. Его глаза расширены от ужаса, рука дрожала, указывая в сторону лагеря.

– Ваше Величество! – выдохнул он, хватая ртом воздух. – Прорыв шевелится! Сейчас троганы полезут!

Мальчишка был в панике. Для него, как и для любого нормального человека, это был сигнал к бегству или смерти.

Но я лишь ощутил мрачное удовлетворение.

– Я знаю, – спокойно ответил, проходя мимо застывшего солдата. – Пусть лезут.

Я направился прямиком к пульсирующей фиолетовой трещине. Раньше моей задачей было закрывать их. Запечатывать, не давая тварям изнанки проникать в наш мир. Я был стражем.

Теперь я стал тюремщиком.

– Ваше Величество, – один из моих лейтенантов отступил на шаг, когда я приблизился. В его глазах я видел тот же страх. Не перед врагом, а передо мной. И перед тем, что я собирался сделать.

Я кивнул ему, приказывая отойти, и шагнул к прорыву.

Оттуда пахло серой и гнилым мясом. Реальность стонала, пытаясь затянуться, но ни один прорыв еще не закрылся без моего вмешательства. Теперь я не собираюсь их закрывать…

– Выходи, – прорычал я на языке, от которого у людей шла кровь из ушей. – Служи мне.

Я не учил эти гортанные, вибрирующие звуки. Когда поглотил силу десятков прорывов, это знание просто возникло в голове, словно осадок на дне бокала. Этот язык был примитивным, лишенным полутонов, как и сами его носители. У троганов не было сложных мыслей, не было мечтаний. Их инстинкты сводились к одной-единственной, бесконечной жажде – убивать. И приказывать им нужно было так же: просто и жестоко.

Из фиолетового тумана выступила массивная фигура. Троган. Два с половиной метра мышц, покрытых хитиновой броней, четыре руки с когтями-крючьями и абсолютная, первобытная ненависть во взгляде.

Тварь зашипела, готовясь к броску.

Я не стал использовать оружие. Моя аура, тяжелая и горячая, накрыла монстра, вдавливая его в землю. Я ломал его волю, сминал инстинкты, заставляя признать во мне альфу. Это было больно. Словно я вбивал раскаленные гвозди в собственный череп.

Троган дернулся, захрипел и опустился на одно колено, склоняя уродливую голову.

Сто двадцать первый.

Я выдохнул, чувствуя, как по виску стекает капля пота, тут же застывая на морозе.

Оглянулся. И приказал трогану следовать в карстовые пещеры, где терпеливо ждали сто двадцать молчаливых смертоносных теней. Моя личная гвардия из чудовищ.

Когда-то я истреблял их. Теперь я их коллекционирую.

Этого мало. Катастрофически мало. У Саргона драконы. У него магия, у него численное превосходство. Даже с силой прорывов, я не смогу выжечь их всех. Один в поле не воин, даже если это поле – небо, а воин дышит огнем. Войны выигрывают армии, а не одиночки.

Я снова посмотрел на прорыв. Из него уже показывалась следующая тварь. Голова раскалывалась. Стоит мне ослабить хватку на секунду – и они разорвут сначала меня, а потом и всех моих людей.

Но у меня не было выбора.

Я сжал кулаки, чувствуя, как чешуя проступает под кожей на костяшках. Холод ночи кусал лицо, но внутри меня разгорался тяжелый мрачный жар.

– Следующий! – приказал я темноте.

Пусть река замерзает. К тому времени, как лед станет крепким, я соберу здесь столько тварей, что даже Саргон, увидев нас, вспомнит, что такое страх. Я ставлю на кон все. Свою душу, свою человечность, свою жизнь.

Лишь бы у меня хватило сил удержать их поводки.

Я отпустил волю, позволяя ментальным тискам чуть ослабнуть, но не исчезнуть. Голова гудела, словно в нее залили расплавленный свинец. Мне нужен холод. Мне нужен ледяной ветер, чтобы остудить кипящую кровь.

Оставив лейтенанта следить за прорывом, я снова направился к реке. Не к тому обрыву, где стоял раньше, а к единственному стратегически важному месту – остаткам моста. Именно там русло сужалось, и именно там лед должен встать в первую очередь.

Если Саргон умен, он уже готовит понтоны или ищет броды. Я не мог полагаться только на донесения разведчиков – мне нужно видеть врага.

Каменная арка моста, некогда соединявшая берега, теперь напоминала сломанный позвоночник гиганта. Оборванный край дороги нависал над черной бурлящей водой. Я шагнул на самый край обломанной плиты. Ветер ударил в лицо, принося запах снега и… дорогих благовоний.

На той стороне, на таком же обломке моста, стояла одинокая фигура. Нас разделяло не больше тридцати метров ревущей бездны.

Саргон.

Он не прятался. В свете луны его мифриловые доспехи сияли так ярко, что казались неуместными здесь, среди грязи и крови войны. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на бурлящую воду внизу. Ни охраны, ни свиты. Только он и его эго.

Лишь когда я подошел к самому краю, он лениво поднял голову.

– Я гадал, хватит ли у тебя смелости показаться, – его голос, усиленный магией, легко перекрыл шум воды. Он звучал спокойно, но я видел, как его пальцы впились в наручи.

Я молчал, изучая его. Этот дракон мог быть мне братом. Вместо этого от него исходила только лютая ненависть. Саргон выглядел безупречно. Ни пылинки на плаще, идеально уложенные волосы. Картинка из учебника истории. Он был всем тем, чем я не стал. И всем тем, что я презирал.

– Мост рухнул, Саргон, – ответил я, мой голос звучал хрипло и устало, в противовес его звонкому баритону. – Тебе здесь не пройти. Разворачивай свои золотые шатры и уходи.

Он рассмеялся. Смех был коротким и злым.

– Уйти? Когда я так близок к тому, чтобы смыть пятно позора с нашего герба?

Саргон шагнул ближе к обрыву. Я заметил, как он скользнул взглядом по моей одежде – темной, испачканной в копоти и слизи троганов. Его лицо скривилось в гримасе брезгливости.

– Тебе стоило сдохнуть в той лачуге в Адиль, брат! – его голос прогремел над ущельем, отражаясь от скал. – Говорят, твоя мать до конца дней стирала чужое белье, проклиная день, когда раздвинула ноги перед нашим отцом.

Удар был рассчитан точно. Саргон навел справки. Он знал, где и как умерла моя мать. Он знал про нищету, про ее ненависть ко мне. Он хотел сделать мне больно, выбить почву из-под ног.

Но он добился обратного. Моя усталость исчезла, сменившись ясностью.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты пришел поговорить о прачках, Саргон? – мой голос звучал тише, но он резал воздух, как лезвие. – Зачем? Чтобы убедить меня в моем ничтожестве? Или чтобы убедить себя в своем величии? Тебе нечем гордиться, кроме своей чистокровности?

Саргон перестал улыбаться. Его маска надменности дала трещину.

– Я пришел исправить ошибку отца, – выплюнул он. – Ты – позор нашего рода, Илидан. Грязь, которая возомнила себя золотом только потому, что у нее выросли крылья. Отец был слишком брезглив, чтобы удавить тебя в колыбели. Но у меня нет таких предрассудков. Ты – ошибка природы, бастард, укравший силу, которая тебе не принадлежит!

Я внимательно смотрел на него. В его позе, в том, как нервно он теребил рукоять меча, я читал то, что скрыто за пафосными словами.

Малакора здесь не было.

Если бы отец был здесь, Саргон стоял бы позади, опустив голову. Но Саргон был один.

– Верно, – тихо сказал я. – Ты не он.

Я кивнул на пустой берег за его спиной.

– Где Малакор, Саргон? Почему он не здесь? Почему он отправил тебя одного штурмовать неприступную реку?

Саргон дернулся. Его рука непроизвольно легла на эфес меча.

– Мне не нужна нянька, чтобы раздавить ублюдка!

– Ты спешишь, – продолжил я, не повышая голоса. Я бил словами в открытые раны его тщеславия. – Ты боишься, что отец придет и увидит, что ты не справился. Или еще хуже... ты боишься, что он придет и снова будет смотреть только на меня. Даже с ненавистью, но на меня. А ты так и останешься его послушной тенью.

Лицо Саргона исказилось яростью. Он выхватил меч и направил его на меня через пропасть. Лезвие вспыхнуло магическим огнем.

– Когда я перейду на ту сторону, выродок, – прошипел он. – то вырежу твое сердце и брошу его псам. Я докажу ему, кто из нас настоящий дракон!

Он боялся не меня. Он боялся отца. Он всю жизнь был идеальным сыном, но Малакор – холодная скала, которого невозможно впечатлить. Саргон ненавидел меня не только за то, что я полукровка. Он ненавидел меня за то, что я – единственное, что вызывало у нашего отца хоть какие-то эмоции, пусть даже это были презрение и ярость. Я был ошибкой Малакора, а Саргон – всего лишь его тенью.

– Лед уже встает, Саргон, – ответил я, разворачиваясь. – Готовься. И постарайся не испортить прическу, когда будешь умирать.

Я ушел в темноту, спиной чувствуя его бессильный испепеляющий взгляд. Теперь я знал своего врага. Он был опасен, силен и обучен. Но он был сломлен изнутри. Он сражался за одобрение папочки.

А я сражался за жизнь.

И в этой войне у меня не было правил.

Я вернулся в свои покои в северной башне крепости. Каменные стены здесь дышали вековым холодом, но мне это нравилось. После душного запаха серы и гниющей магии прорывов чистый морозный воздух казался благословением.

Саргон был прав в одном – я устал. Но не от войны. Я устал от того, что даже спустя годы призраки прошлого продолжают дышать мне в затылок.

Я опустился в жесткое деревянное кресло и стянул перчатки. Посмотрел на свои ладони. Они были спокойны. Ни единого лишнего движения, ни намека на тремор. Магия выжигала других дотла, заставляла их тела биться в конвульсиях, но я был сосудом, созданным для этой силы. Я был сыном Дракона и Человека.

Всю жизнь меня называли полукровкой, ублюдком, ошибкой природы. Глупцы. Они видели во мне смешение двух слабостей, но я был сплавом двух сил. Я взял все самое лучшее от обоих видов, отбросив их недостатки.

От отца я получил тело, способное вместить бездну. Мои кости были тверже стали, моя кожа не боялась ни огня, ни мороза, а в жилах текла не просто кровь, а жидкая магия. Драконы совершенны физически, но они ленивы и высокомерны. Их долголетие делает их статичными. Им ничего не нужно, у них нет желаний, кроме власти и золота.

Но материнская кровь... Человеческая кровь дала мне то, чего лишены ящеры. Она дала мне *голод*. Бесконечную, грызущую амбицию. Изобретательность. Дракон сожжет деревню и улетит. Человек построит на пепелище империю, поработит выживших и заставит их славить свое имя.

Люди слабы телом, они умирают от царапины, но их разум – это генератор идей, коварства и адаптации. Они выживают вопреки всему.

Я объединил в себе холодное всемогущество дракона и ядовитую изворотливую живучесть человека. У меня была мощь бога и злость крысы, загнанной в угол.

Именно этот коктейль позволял мне не просто закрывать прорывы, но и подчинять их. Дракон бы уничтожил их. Человек бы убежал. Я же сделал их своей силой.

Я смотрел на огонь в камине, но видел не угли, а красные, распухшие от щелока руки матери. Те самые руки, которые Саргон так презрительно упомянул. «Прачка из Адиль».

Я помнил запах нашего дома – сырость, дешевое мыло и безнадежность. И я помнил боль.

Мать била меня. Не в порыве воспитания, не ради дисциплины. Она била меня с остервенением, с черной ненавистью, пытаясь выместить на мне всю злость за свою сломанную жизнь. В ход шло все: мокрые, тяжелые как плети простыни, палки, кухонная утварь.

Я был живым напоминанием о ее глупости. О том, что она поверила дракону, который воспользовался ею и улетел. Но больше всего она жалела о том, что забеременела. Она с фанатичным упрямством верила: не будь меня, Малакор не покинул бы ее. В ее искаженном горем сознании я стал той единственной досадной помехой, из-за которой дракон расправил крылья и исчез в облаках.

Она убедила себя, что без меня так и жила бы в богатстве и роскоши. В ее мечтах она все еще была избранницей могущественного существа, ступающей по шелкам, а не по гнилым доскам нашей лачуги. Но появился я – и сказка рассыпалась в прах. Мое рождение пустило ее жизнь под откос, превратив несостоявшуюся владычицу в озлобленную прачку с потрескавшейся кожей на руках. Я был для нее не сыном, а якорем, утянувшим ее на дно.

– У тебя глаза не человеческие, – шипела она, нанося очередной удар, когда я был еще совсем ребенком. – У людей зрачок круглый. А у тебя... как у змеи! Не смей смотреть на меня!

Мать пыталась выбить из меня эту «змеиную» сущность. Вбивала в меня молитвы вместе с синяками, кормила какой-то горькой дрянью от знахарок, чтобы «вытравить семя монстра». Но чем сильнее она меня била, тем тверже я становился. Чем старше я был, тем больше во мне просыпалась кровь Малакора. Я почти не мерз. Моя кожа заживала быстрее, чем у соседских мальчишек. Я видел в темноте.

И однажды я перестал плакать. Я просто смотрел на нее своими змеиными глазами, пока она не опускала руку в бессильном страхе.

В день, когда мать умирала, я попытался взять ее за руку. Не знаю зачем. Может, искал хоть каплю прощального тепла. Но она отдернула ладонь с такой силой, словно я был раскаленным углем. Из последних сил она отстранилась к стене.

– Будь ты проклят, – прошептала она.