Бывшие. Осколки разбитого сердца

— Тут бывшая жена жила, — говорит Егор, заметив мой взгляд. — Когда мы ссорились.

Я киваю и ничего не спрашиваю. Не моё дело.

— Туалет на улице. Бойлер нагревается за полчаса. Вода из колодца. Если свет вырубится счётчик в доме, я покажу. Вопросы?

— Пока нет.

— Тогда располагайся. Я ухожу в клинику. Сашка у подруги, вернётся к вечеру. Не советую попадаться ей на глаза.

— Я поняла.

Он кивает и выходит. Я остаюсь одна.

Ставлю сумку на пол. Сажусь на кровать. Сетка прогибается, пружины протяжно заскрипели. Я ложусь и смотрю на деревянный потолок. И не замечаю, как проваливаюсь в сон.

Снится бабушка.

Она стоит на крыльце своего дома. Дом целый, такой, какой я его запомнила. Бабушка смотрит на меня. Глаза строгие, губы поджаты, руки скрещены на груди. Она ничего не говорит. Просто смотрит. А я не могу подойти. Ноги не идут. Будто приросли к земле.

— Бабуль, — говорю я. — Прости. Я не приехала на похороны. Не попрощалась с тобой.

Она молчит.

— Я дом продам, — говорю я. — Обещаю. Я всё сделаю.

Она печально качает головой.

— Ты не за этим приехала, — говорит она.

И я просыпаюсь.

За окном уже серые сумерки. Часы показывают начало восьмого. Я проспала почти весь день. Во рту сухо, голова тяжёлая. Я встаю, пью воду из-под крана, плещу в лицо холодной водой.

«Ты не за этим приехала».

Что это было? Сон. Просто сон. Мозг перерабатывает дневные события. Никакой мистики. Но внутри что-то саднит. Бабушка никогда не говорила со мной во сне. Никогда. А теперь мне приснилось это.

Я выхожу во двор. Воздух прохладный, небо затянуто облаками. В доме Егора горит свет на кухне. Я вижу его силуэт. Он стоит у окна, пьёт чай или кофе.

Я отворачиваюсь и иду к калитке.

Ноги сами несут меня к бабушкиному дому. Я не планировала туда идти. Но сон не выходит из головы. «Ты не за этим приехала». Что бабушка имела в виду? Что я приехала не продавать дом, а... зачем? За правдой? За местью? За искуплением?

Я обхожу дом кругом. Егор с парнями уже накидали на крышу временную плёнку, чтобы не текло. Наверное, заезжал сюда днём, пока я спала. Захожу внутрь.

В доме сумрачно. Я сажусь на старый стул посреди комнаты и смотрю по сторонам. Бабушка прожила здесь всю жизнь. Она забрала меня после смерти родителей. Вырастила. Выучила. И отпустила.

Я встаю и снова иду на чердак. Сама не знаю зачем. Может ещё раз перебрать вещи, которые мне напоминают бабушку. Только здесь я поняла, как по ней скучаю и как мне ее не хватает. Так всегда бывает. Имеем- не ценим.

На чердаке всё по-прежнему. Сундук, коробки, прялка. Пыльная мебель, накрытая покрывалом. Старая швейная машинка «Зингер» с чугунной станиной. Бабушка когда-то строчила на ней мне платья. Я подхожу к машинке. Провожу рукой по пыльному корпусу. И замечаю ящик.

Ящик для ниток и иголок. Я открываю его.

Внутри лежат катушки, напёрсток, сантиметр. И тетрадь. Тонкая, в клеточку, с загнутыми уголками. Я достаю её. Открываю.

Узнаю бабушкин почерк.

«20 июня. Сегодня у Аси выпускной. Как же она выросла. Красивая. Вся в меня в молодости. Егор глаз с неё не сводит. Степану это не нравится. Знаю, он против. Не хочет, чтобы сын женился на бесприданнице. Дурак Степан, против любви не попрёшь».

Я сажусь на пол и продолжаю читать.

«22 июня». Ася с Егором поссорилась. Говорит, он её ревнует к Стасу. Я её предупреждаю, чтобы она от него подальше держалась. Не нравится он мне, у него вечно глаза бегают».

У меня перехватывает дыхание. Бабушка предупреждала меня насчёт Стаса. А мне он и не нужен был, я без памяти Егора любила. Представляла, как под венец с ним иду в белом платье. А Стас стал хвостом виться, не знала, как отделаться.

Читаю дальше.

«25 июня. То, чего я боялась случилось. Ася прибежала ночью. Вся в слезах. Блузка порвана. Я всё поняла без слов. Она сказала — Стас. И Дэн. Держал её, пока тот... Господи, за что? Моя девочка. Моя бедная девочка».

Я закрываю глаза. Слёзы текут по щекам. Меня флешбэком возвращает в тот вечер. Помню, как бабушка молча налила мне чай. Как сидела рядом, пока я плакала. Она не задала ни одного вопроса, просто гладила по голове.

«26 июня. Приходили двое. Сначала Сомов-старший. Положил на стол конверт. Сказал: «Здесь достаточно, чтобы начать новую жизнь. Подальше отсюда. Пусть уезжает в город.» Глаза холодные, как у рыбы. И вообще он весь скользкий, отвратительный. Я сказала ему, что не возьму. Он угражать начал. Сказал, что если Аська не уедет, будет хуже».

«Приходил Степан Егоров. Участковый наш. В форме. Я думала помочь пришёл. А он сел за стол и сказал: „Ты ничего не докажешь. Против Сомовых никто не пойдёт. Скажут, сама виновата. А Егору я не дам с ней связаться. Не для того я сына растил, чтобы он на испорченной женился“. Я плюнула ему под ноги. Он хмыкнул и ушёл. А через месяц говорят, запил. С участка ушёл. Людмила, жена его, в церковь подалась грехи замаливать. Чьи — его или свои? Кто теперь разберёт».

«27 июня. Я взяла деньги. Господи, прости меня. Я взяла. Думала: самое страшное уже случилось. Этого не исправить. Но, может, эти деньги помогут Асе уехать. Начать новую жизнь. Забыть этот посёлок. Забыть Стаса. Забыть Егора».

«28 июня. Ася уехала. Я не остановила. Отдала ей конверт. Сказала: «Это от меня на первое время. Она поверила. Она не знает, откуда эти деньги. И пусть никогда не узнает».

«15 августа. Егор уехал в город. Говорят, в институт поступил на ветеринара. Дэн работает у Стаса на лесопилке. Всё устроилось. Только Ася не пишет. И я не пишу. Может, так лучше. Может, если забыть — станет легче. Но я не забываю. Я каждый день думаю о том вечере. И каждый день прошу у Бога прощения, что не смогла её защитить».

Последняя запись в дневнике:

«1 марта. Я старая. Сердце барахлит. Надо написать завещание. Дом оставлю Асе. Она вряд ли вернётся. И правильно. Нечего ей здесь делать. Но если вдруг... пусть знает: я её любила. И я ей верила. Всегда».

Дальше — чистые страницы. Я закрываю дневник.

Вот оно. Вся правда. Бабушка знала. Бабушка верила. Она взяла деньги не из слабости, а из любви. Она думала, что так будет лучше. Что я начну новую жизнь. Что прошлое останется в прошлом.

И оно осталось бы. Если бы я снова не приехала сюда.

Я сижу на полу чердака, прижимая дневник к груди, и плачу. Я не плакала так с того самого вечера. Я пытаюсь успокоиться, взять себя в руки. Но слёзы всё льются и льются потоком.

Сомов-старший. Степан Егоров. Деньги. Сговор. Они всё решили за меня. Они просто купили моё молчание и бабушкино молчание. А Егор так ничего и не узнал.

Я слышу шум мотора. Выглядываю в слуховое окно. У дома тормозит внедорожник Егора. Он выходит, осматривается. Наверное, заметил, что дверь в дом открыта.

Я быстро вытираю слёзы. Прячу дневник во внутренний карман куртки. Спускаюсь вниз.

Мы сталкиваемся на пороге.

Он смотрит на мои красные глаза.

— Ты чего тут?

— Ничего.

— Я увидел, что дверь распахнута. Думал, опять кто-то лазает.

— Это я лазаю. В своём собственном доме.

Он щурится.

— Ты плакала.

— Нет.

— Врать ты не умеешь.

Я опускаю глаза и молчу. Чувствую тяжесть дневника под курткой. Чувствую каждое слово.

Я могу сейчас показать ему. Могу вытащить дневник и сказать: «Читай. Вот что случилось. Вот что твой отец сделал. Вот почему я уехала».

Мои пальцы уже сжали край тетради. Я уже открыла рот, чтобы сказать. И остановилась.

Потому что одного дневника мало. Бабушка — моя бабушка. Она любила меня. Егор может сказать: «Она написала это, чтобы тебя защитить». Или просто не станет читать.

Мне нужно больше. Хочу, чтобы Степан сознался, что сделал это, чтобы нас рассорить. Хочу, чтобы Дэн рассказал правду. И в конце концов хочу, чтобы Стас получил по заслугам.

Один осколок — это ещё не вся картина. Нужно собрать их все.

— Что ты там делала? — спрашивает Егор.

— Просто смотрела на бабушкины вещи. Вспоминала.

— Что вспомнила?

— Бабушку. Школу. Выпускной.

Он едва заметно вздрагивает.

— Выпускной, — повторяет он. — Да. Помню.

Мы смотрим друг на друга. Интересно, что он помнит. Как мы танцевали? Как клялись в вечной любви? Или как через несколько дней ему рассказали, что я переспала со Стасом?

Я выхожу на крыльцо. Он запирает дверь. Мы стоим рядом в темноте.

— Егор.

— Что?

— Ты когда-нибудь сомневался?

Он поворачивается ко мне.

— В чём?

— В том, что я тебе изменила. Ты хоть раз подумал: а вдруг всё было не так?

Повисла тяжёлая пауза. Егор смотрит куда-то в темноту, за моё плечо. Достаёт из кармана сигареты. я не видела, чтобы он курил. По крайней мере раньше он этого не делал. Закуривает. Огонёк на секунду выхватывает его усталое жёсткое лицо. Он не сильно изменился, только глубокая складка между бровей появилась.

— Не важно, — говорит он наконец. — Уже не важно. Пятнадцать лет прошло.

— Важно. Для меня важно.

Он ничего не отвечает. Садится во внедорожник. Заводит мотор.

— Иди спать, Ася. Завтра тяжёлый день. Надо будет купить всё для ремонта. А мне еще по делам надо.

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной.

Я возвращаюсь во времянку. Прячу дневник под матрас и ложусь на кровать. До ремонта ещё несколько дней.

Несколько дней, чтобы начать собирать осколки. Первый — Степан. Он был там. Он всё знает. И он мне всё расскажет. Даже если не захочет, я заставлю.

Глава 10

Следующее утро.

Я просыпаюсь рано от непривычной тишины. В городе тебя окружает непрекращающийся шум: машины, соседи, сирены. Здесь — ничего. Только ветер гудит в проводах и где-то далеко мычит корова.

Я лежу под тонким одеялом и смотрю в темноту. Сегодня я пойду к Степану Егорову.

Отец Егора. Бывший участковый. Я не знаю, где он живёт теперь. Но я знаю, у кого спросить.

Тётя Зина уже на посту. На заправке пахнет свежим кофе и выпечкой. Она только что приняла утренний завоз. Увидев меня, она всплёскивает руками:

— Аська! Ты чего в такую рань?

— Привет, тёть Зин. Не горело. Мне адрес нужен.

— Чей?

— Степана Егорова.

Она замирает. Чайник в руке зависает над чашкой.

— Зачем тебе Степан?

— Поговорить.

— О чём?

— О прошлом.

Тётя Зина молчит. Потом ставит чайник и садится напротив меня.

— Ась, ты это... не лезь ты туда. Степан — он совсем плохой стал. Пьёт по-чёрному. Забыл всё, что было, и что не было тоже забыл. Ты от него ничего не добьёшься.

— Адрес, тёть Зин.

Она качает головой. Но адрес даёт.

Дом Степана стоит на самом краю посёлка, почти у леса. Это даже не дом — изба. Покосившаяся, с просевшей крышей. Забор рухнул, дорожка заросла крапивой в человеческий рост. Единственный признак жизни — это струйка дыма из печной трубы.

Я стучу в дверь. Нет ответа. Стучу громче.

Слышу за дверью шорох. Потом кашель. И голос:

— Кого там принесло?

— Откройте, Степан Петрович.

Дверь приоткрывается. В щели — лицо. Морщинистое, серое, с красными прожилками на носу. Глаза мутные. Он смотрит на меня секунд десять. Потом дверь открывается шире.

— Аська, — говорит он. — Вернадская.

— Я.

— Слышал, что ты вернулась. Заходи.

Внутри пахнет перегаром. Пустые бутылки вдоль стены. Гора немытой посуды. Стол завален какими-то бумагами. На стене висит старая фотография в рамке. На ней Егору лет десять. Он на рыбалке, держит щуку за жабры и улыбается. Степан садится на продавленный диван и кивает мне на табурет.

— Садись. Выпить хочешь?

— Нет.

— А я выпью.

Он наливает мутную жидкость в гранёный стакан. Руки дрожат. Выпивает залпом. Морщится.

— Зачем пришла?

— Поговорить.

— О чём? О прошлом? — Он усмехается. — Нечего говорить. Было и было.

— Вы приходили к бабушке. После той ночи. Вместе с Сомовым-старшим.

Он замирает. Стакан застывает на полпути ко рту.

— Откуда знаешь?

— Бабушка дневник оставила. Она всё записала.

Минута тишины. Я вижу, как в мутных глазах Степана что-то просыпается. Страх.

— Дневник, — повторяет он. — Надо же.

— Вы сказали бабушке, что я ничего не докажу. Что против Сомовых никто не пойдёт. Что вы не дадите Егору на мне жениться.

Он молчит.

— Это правда?

Он допивает. Ставит стакан на стол. Смотрит в окно.

— Правда, — говорит он тихо.

Я жду, что он продолжит.

— Ты не думай, — говорит он наконец, — я не против тебя лично был. Ты девчонка хорошая была. Красивая. Егор тебя любил, я же видел. Но я хотел, чтобы он выучился. Понимаешь? Ветеринарный институт, диплом, профессия.

— А я?

— А ты... — Он вздыхает. — Если бы вы поженились — какой институт? Ты бы родила, он бы на ферму пошёл. И всё. Вся моя мечта — коту под хвост. Я не мог этого допустить.

Я молчу. Понимаю его логику. Не принимаю, но понимаю.

— Но вы не просто «не допустили». Вы меня уничтожили. Вы сказали бабушке, что я ничего не докажу. И она взяла деньги. Из-за вас.

— Я знаю. — Он трёт лицо ладонями. — Я знаю. Я каждую ночь об этом думаю.

— А Егор? Он знает?

Степан качает головой.

— Нет. Я не говорил. И Людмила не говорила. Мы просто... мы просто хотели, чтобы он уехал. Забыл тебя.

Начал новую жизнь.

— И что в итоге?

Он закрывает глаза.

— В итоге он уехал. Поступил. На первом курсе познакомился с Иркой. Она вроде ничего была. Весёлая такая, бойкая. А потом забеременела. Институт бросила, его чуть не отчислили, еле выкарабкался. Родила Сашку. После учёбы вернулись сюда. Я думал — ну, всё, устроилось. А потом Ирка сбежала. Сашке одиннадцать было. Три года назад. Просто собрала вещи и уехала в город. Сказала: «Не могу больше в посёлке прозябать. Не моё это.»

Он замолкает. Я вижу перед собой просто старого, уставшего человека, который своими руками разрушил жизнь сыну.

— Я ведь чего боялся? Что он жизнь свою загубит. А получилось — помог ему загубить. Если бы я тогда не полез... может, у вас иначе сложилось бы. Может, он был бы счастлив.

Я не знаю, что ответить. Может, были бы счастливы. А может, нет. Этого уже не узнаешь.

— Сомов-старший, — говорю я. — Он где сейчас?

— Умер. Пять лет назад. Сердце.

— А Стас?

— Стас — депутат. Бизнесмен. Ты, наверное, уже знаешь. — Он сплёвывает на пол. — Яблочко от яблони. Только хуже. В отце хоть изредка что-то человеческое просыпалось. А этот... этот может и по-другому вопрос решить.

Я вспоминаю баню. Бензин. Чёрный дым.

— Вы знаете, кто поджёг баню?

— Не знаю. Но догадываюсь. — Он смотрит на меня. — Уезжай, Ася. Правда. Бабка твоя правильно хотела, чтоб тебя здесь не было. Не лезь к Стасу. Он опасный. Опаснее отца.

— Вы это бабушке говорили?

— Говорил.

— И что она?

— Она меня за порог выставила. — Он усмехается невесело. — У неё характер был ого-го. Железная баба.

Я встаю.

— Спасибо за разговор.

— Постой.

Я оборачиваюсь.

— Ты Егору расскажешь?

— Ещё не знаю.

— Расскажи. — Я читаю в его глазах мольбу. — Он должен знать. Хватит ему жить с чужой правдой.

— Почему вы сами ему не рассказали?

Он отводит взгляд.

— Стыдно. И страшно. Он мне не простит.

— А мне простит?

Он лишь пожимает плечами.

Я выхожу.

На улице свежий ветер. Я стою на крыльце и вдыхаю полной грудью. Внутри бурлит странная смесь опустошения и облегчения. Степан подтвердил. Степан признал. Я не видела в Степане злодея, лишь отца, который слишком сильно любил сына и слишком поздно понял, что натворил.

Но легче от этого не становится. Его мотивы ничего не меняют. Он предал меня. Он предал закон, который должен был защищать. Он сломал не только мою жизнь, он сломал жизнь Егору. Своими руками.

Я иду обратно в посёлок.

По дороге мне встречается Саша.

Она выходит из магазина с пакетом молока. Мы сталкиваемся у дверей. Увидев меня, замирает. Я жду, что она сейчас скажет что-то злое. Но она стоит и смотрит. Как-то странно. Без привычной агрессии.

— Ты чего? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Точно?

— Точно. — Она переминается с ноги на ногу. Потом вдруг выпаливает: — Это ты баню подожгла?

Я моргаю.

— Что?

— Ну, папка говорит — поджог. А я подумала — может, ты сама. Чтобы внимание привлечь.

Вот это поворот. Я смотрю на неё и не знаю, смеяться или плакать. Она правда так думает? Или просто ищет повод меня обвинить?

— Саша, — говорю я. — Я тушила эту баню своими руками. У меня до сих пор ожоги не зажили. Зачем бы мне её поджигать?

Она хмурится. Видно, что ответ её не устраивает, но и возразить нечего.

— Тогда кто?

— Не знаю. Может, ты знаешь?

Она резко отводит взгляд.

— Откуда мне знать.

— Ты в тот вечер гуляла с ребятами. Ты могла что-то видеть.

— Ничего я не видела! — Она почти кричит. — Отстань!

И убегает.

Я смотрю ей вслед. Она что-то видела. И молчит. Почему? Боится? Или защищает кого-то?

Глава 11

Глава 11

Я не бегу за ней. Бесполезно. Если надавить сейчас, она спрячется ещё глубже. Нужно ждать. Нужно дать ей время.

Я возвращаюсь во времянку. Сажусь на кровать.

В голове крутится один и тот же вопрос: что видела Саша? Если бы она видела Дэна или кого-то из людей Стаса, она бы, наверное, рассказала отцу. Побоялась бы, но рассказала. Но она не рассказала. Почему?

Потому что покрывает кого-то.

Кого подросток будет покрывать? Того, кого боится. Или того, с кем дружит. Или того, кто на него влияет.

Я вспоминаю всё, что знаю о Саше. Четырнадцать лет. Мать бросила. Отец вечно занят. Бабушка Людмила пичкает сплетнями. Друзья — подростки с улицы. Дэн. Тётя Зина упоминала, что он иногда заходит к Егору.

Дэн.

Я закрываю глаза. Если Дэн как-то замешан...

Я слышу шум во дворе. Егор вернулся из клиники, гремит инструментами в сарае. Я выхожу. Он поднимает голову, коротко кивает, как всегда. Я киваю в ответ.

— Ты Сашу не видела? — спрашивает он.

— Видела. У магазина.

— Она какая-то дёрганая в последние дни. Не могу понять в чём дело.

— Твоя дочь точно будет обсуждать свои проблемы не со мной. Я ей не подружка, Егор.

— Ты права. Но если что-то узнаешь, скажи.

— Скажу.

Он возвращается в сарай.

Ближе к вечеру я снова выхожу во двор. Саша сидит на крыльце одна и ковыряет носком кроссовка землю. Я подхожу и сажусь рядом. Не близко, на расстоянии метра. Чтобы она не чувствовала давления.

Мы долго молчим. Я смотрю на облака. У неё голова опущена вниз.

— Жарко сегодня, — говорю я.

— Ага.

— Лето в этом году душное.

— Ага.

— Саша.

Она напрягается.

— Я не буду уговаривать тебя рассказать, что ты видела. Хочешь — расскажешь. Не хочешь — не надо. Но я хочу, чтобы ты знала: я не твой враг.

Она не уходит. Уже хорошо.

— Ты думаешь, я приехала, чтобы навредить твоему папе, — продолжаю я. — Это неправда. Я приехала продать дом. И уехать. Но кто-то очень не хочет, чтобы я спокойно это сделала.

Она поднимает глаза.

— Ты про пожар?

— Про пожар.

Она отводит взгляд. Я вижу, как у неё дрожит подбородок.

— Саша, — говорю я тихо. — Я никому не скажу. Обещаю.

Она долго молчит. Я терпеливо жду. И наконец она выдавливает:

— А если это был кто-то... кого вы знаете?

— Я многих здесь знаю.

— А если это был кто-то, кого я... ну...

Она замолкает. И вдруг всхлипывает.

— Это я.

Я не двигаюсь. Не говорю ни слова.

— Я подожгла, — продолжает она, и голос дрожит, срывается. — Я не хотела, чтобы так сильно. Я думала, ну загорится немножко. Я думала, вы испугаетесь и уедете. Я не знала, что оно так полыхнёт. Честное слово, не знала.

Она плачет. Слёзы катятся градом, она размазывает их кулаками, и вся её колючесть, вся агрессия — всё исчезает. Остаётся просто ребёнок. Испуганный. Запутавшийся.

— Саша, — говорю я. — Посмотри на меня.

Она не поднимает глаз.

— Саша, посмотри.

Она поднимает. Я протягиваю ей руки, они всё ещё в бинтах.

— Видишь? Я обожглась, когда тушила баню. Мне было больно. Мне до сих пор больно.

Она кивает. Губы дрожат.

— Ты хоть понимаешь, что могла дом спалить? — Мой голос звучит жёстче, чем я хочу. Я делаю паузу, беру себя в руки. — Ты могла меня убить. Понимаешь?

— Понимаю, — шепчет она.

— Зачем? Зачем ты это сделала?

— Я не знаю. — Она трёт глаза. — Я просто хотела, чтобы вы уехали. Про вас бабушка Людмила говорила... всякое. Что вы папе жизнь сломали. Что вы его предали. Я думала, если вы уедете, он наконец успокоится.

— Я не бросала твоего отца. Меня заставили уехать.

— Я уже поняла, — говорит она тихо. — Вы на неё не похожи.

— На кого?

— На маму. Она нас бросила.

Я смотрю на неё: на дрожащие губы, на красные глаза, на сжатые кулаки. Она ждёт. Ждёт, что я закричу или пойду к Егору. Или вызову полицию.

— Саша, ты натворила глупостей. Очень плохих. И я очень разозлилась. Я до сих пор злюсь. Но я не буду кричать. И не расскажу твоему отцу.

— Почему?

— Потому что криком ничего не исправишь. Я это знаю.

Я беру её за руку. Она удивлена, но не вырывается.

— Ты расскажешь отцу сама. Когда будешь готова. Я не буду тебя торопить. Но это твой поступок, и это тебе за него отвечать. Договорились?

Она кивает.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Ты это придумала сама? Или тебе кто-то помог?

Она колеблется. Я вижу, как она борется с собой, выдать или промолчать.

— Дядя Дэн, — говорит она наконец. — Он просто сказал...

— Что сказал?

— Я с ребятами у реки сидела. А он мимо шёл, пьяный. Остановился. Сказал: «Эх, Сашка, была бы ты постарше, помогла бы мне эту Вернадскую выкурить. Баньку бы ей подпалить, чтоб знала, куда лезет». Я не думала, что он всерьёз. Но потом... я вспомнила. И подумала, а почему нет? Канистра у нас в сарае, бензин тоже. Я думала — это просто шалость. Я не думала, что так будет.

Дэн. Это имя вызывает во мне ярость. Он даже не подстрекал целенаправленно. Он просто пьяный ляпнул при ребёнке, не думая о последствиях. И ребёнок воспринял это как руководство к действию.

— Саша, — я пытаюсь говорить, как можно спокойнее, не показывать все свои эмоции, что бурлят у меня внутри. — Ты понимаешь, что Дэн тебя использовал?

— Как?

— Он даже не помнит, наверное, что сказал. Он просто напился и бросил фразу. А ты… ты могла сесть. За поджог.

Она молча переваривает, а потом выдаёт:

— Вот сука.

Ребёнок не должен так говорит, но чёрт возьми, как она права.

— В общем, да, — говорю я. — Согласна.

Дальше мы молчим. Небо темнеет. Из открытого окна дома тянет жареной картошкой с луком — Егор уже приготовил ужин.

— Ася.

— Что?

— Прости…я правда не хотела, чтобы всё так вышло.

И тут дверь распахивается, старая петля скрипит, и на пороге стоит Егор.

Лицо у него серого цвета. Я сразу понимаю, что он услышал то, чего не должен был. Саша не успела ему рассказать сама. Это плохо.

Саша замирает.

— Пап...

— Я всё слышал, — говорит он.

Глава 12

Шок. Саша замирает на полуслове. Я вижу, как у неё подкашиваются колени. Она смотрит на отца, в надежде увидеть хоть искорку понимания.

— Пап, я...

Он делает медленный тяжёлый шаг. Весь его вид говорит о том, что он в ярости. Он в ужасе. Он сдерживается из последних сил.

— Ты! Ты подожгла баню?

Саша не в силах ответить. Просто стоит и дрожит.

— Отвечай!

— Да, — выдавливает она из последних сил.

Егор закрывает глаза. Я вижу, как он борется с собой. Крикнуть? Ударить кулаком в стену? Развернуться и уйти? Он не делает ничего. Просто стоит и не шевелится.

— Как? — говорит он наконец. — Как ты могла?

— Я не хотела... — Саша плачет. — Я не думала, что так будет. Я просто хотела, чтобы она уехала.

— Почему? — Голос Егора ломается. — Почему ты так хотела, чтобы она уехала?

Саша горько плачет. Слёзы текут по щекам. Она смотрит на меня и отводит взгляд.

— Саша, — говорю я тихо. — Скажи ему. Не бойся.

Она зажмуривается. А потом выпаливает:

— Потому что я боюсь!

— Чего? — Егор хмурится.

— Что ты в неё влюбишься!

Повисает тишина. Саша открывает глаза.

— Ты в неё уже влюбился, да? — говорит она, и голос дрожит. — Я же вижу. Ты смотришь на неё по-другому. Ты с ней разговариваешь по-другому. Даже когда злился — всё равно по-другому.

Егор ничего не отвечает. Мне сказать тоже нечего.

— Я хочу, чтобы мама вернулась, — продолжает Саша. — Я хочу, чтобы мы жили как раньше. Когда у нас всё было нормально. А теперь она вернулась, и всё становится только хуже. Ты на меня кричишь. Бабушка говорит, что она тебе жизнь сломала. А вдруг опять сломает?