Бывшие. Осколки разбитого сердца

Пятнадцать лет прошло, а меня до сих пор тошнит от этих воспоминаний.

— Он знает, что я приехала? — спрашиваю я.

— Уже знает, — говорит тётя Зина. — Тут знаешь как — ты только на мост въехала, а в посёлке уже все всё знают. Так что если увидишь машину Стаса возле своего дома — не удивляйся.

— А Дэн? — вырывается у меня.

Тётя Зина удивлённо вскидывает брови. Видно, не ожидала, что я сама назову это имя.

— Дэн-то? Здесь, конечно. Куда ему деваться. У Стаса на лесопилке работает. Пьёт только много. Раньше-то веселее был, а теперь... — Она замолкает, подбирая слова. — Глаза у него бегают. Как у пса побитого.

Меня мутит. Дэн здесь. Работает на Стаса. Ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом. И, наверное, до сих пор всем рассказывает свою версию, в которой я шлюха.

— Ты это... — Тётя Зина понижает голос, — ты с ним не встречайся, Ась. Он теперь дёрганый стал. И пьёт. Кто его знает, что у пьяного на уме.

Я киваю. Ничего не говорю. За окном уже совсем темно.

— Я спать пойду, тёть Зин.

— Иди. Комната номер три, в конце коридора. Душ там же. Если что надо — стучи.

Я беру ключ и уже поворачиваюсь, чтобы уйти, когда тётя Зина вдруг говорит мне в спину:

— Ась.

Я оборачиваюсь.

— Ты это... будь осторожнее. И с Егором, и со Стасом. А лучше вообще — продай дом и уезжай. Бабка твоя правильно говорила: не для тебя это место. Нечего тебе здесь делать.

— Не могу, тёть Зин. Дом не продаётся. Его сначала отремонтировать надо.

— А ремонтировать кто будет? — Она смотрит на меня с подозрением.

— Не знаю пока. Но я что-нибудь придумаю.

Тётя Зина качает головой и возвращается к своей кофемашине. Я иду по коридору в комнату номер три. Половица скрипит под ногами.

Комната маленькая. Кровать, тумбочка, стул, окно на трассу. За окном мелькают редкие фары проезжающих машин. Свет проползает по потолку и исчезает. Номер чистый. Пахнет стиральным порошком. Я сажусь на кровать и закрываю лицо руками.

Бабушка умерла. Егор меня ненавидит. Стас — депутат и бизнесмен. А где-то в этом посёлке живёт Дэн, который держал меня, пока Стас насиловал. И ещё он был другом Егора. Лучшим другом. Они росли вместе. И когда Дэн сказал Егору свою версию — Егор поверил. А мне даже не дали оправдаться.

Вот почему он смотрел на меня с такой ненавистью. Вот почему не захотел говорить. Для него я — девушка, которая предала его со Стасом. Которая «сама залезла».

Я ложусь на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком и смотрю в стену.

Зачем я приехала? Что я хочу доказать? Кому?

Ответа нет.

Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, шевелится злость. Злость, которую я давила в себе все эти годы. Потому что легче винить себя, чем злиться на тех, кто это сделал.

Может, я приехала не продавать дом.

Может, я приехала за правдой.

За стеной гудит холодильник. За окном — темнота. И где-то там, в этой темноте, стоит бабушкин дом. Разрушенный. Пустой.

Я закрываю глаза. Сон приходит быстро, тяжёлый, вязкий, без сновидений. Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту, шум проезжающего мимо грузовика.

И где-то очень далеко — собачий лай.

Просыпаюсь я от стука в дверь.

— Ася! Ася, вставай!

Голос тёти Зины. Резкий, тревожный, не такой, как вчера.

Я сажусь на кровати. За окном — серый рассвет. Часы на телефоне показывают 6:12.

— Что случилось? — Я открываю дверь. Тётя Зина стоит на пороге с перекошенным лицом.

— Там это... — Она запинается, трёт руки о фартук, как будто не знает, куда их деть. — В общем, ты сама посмотри.

Я выхожу на улицу следом за ней.

Утро холодное. Туман висит над рекой. И в этом тумане, в той стороне, где над рекой стоит бабушкин дом, поднимается столб чёрного дыма. Густого. Жирного. Даже отсюда видно, как он клубится, расползается по небу.

Я смотрю на него. И не могу пошевелиться.

— Пожар, — говорит тётя Зина. — У тебя, Ась. Кажись, у тебя горит.

Я не отвечаю.

Я уже бегу.

Глава 6

Я еду.

Трасса, грунтовка, поворот. Я выезжаю с заправки, даже не прогрев мотор. Колёса буксуют в пыли. Я гоню по дороге, которую выучила наизусть ещё в детстве.

Дым всё ближе. Чёрный, густой, жирный. Пахнет гарью и палёным деревом.

Пожалуйста, только не дом. Пожалуйста, только не дом.

Я вылетаю из-за поворота и резко торможу.

Горит баня.

Старая, покосившаяся банька на задворках участка. Её бабушка топила каждую субботу. Огонь уже вырвался наружу. Языки пламени лижут утреннее небо, перекидываются на забор, на груду досок, сложенных у стены. Крыша просела и вот-вот рухнет.

Я смотрю на это и не могу пошевелиться. В голове бьётся только одна мысль: если бы ветер дул в другую сторону, горел бы дом. Мой дом. Бабушкин дом.

— Ася! Ася, мать твою!

Крик возвращает меня в реальность. Кричит кто-то из соседей. Я не разбираю кто. Возле бани уже суетятся люди. Мужик в телогрейке тащит ведро, женщина в халате звонит по телефону, мальчишка лет двенадцати бежит от колодца с полным ведром, расплёскивая воду на бегу.

— Пожарных вызвали! — орёт женщина. — Едут уже!

Едут. Из райцентра. Это минут двадцать, не меньше. За двадцать минут баня сгорит дотла. И если огонь перекинется...

Я срываюсь с места.

У колодца стоит ведро. Я хватаю его, кручу ворот. Руки дрожат, но я заставляю их работать. Ведро тяжелеет, я тащу его вверх, перехватывая верёвку. Выливаю воду в бочку, что стоит рядом. Мужик в телогрейке, я наконец узнаю его: дядя Коля, сосед с той стороны, хватает бочку и тащит к бане.

— Ещё! — орёт он. — Ещё давай!

Я снова кручу ворот.

Вода. Ведро. Бочка. Ещё. Ещё.

Дядя Коля плещет воду на пламя. Вода с шипением испаряется, не долетая до огня. Где-то внутри бани с треском лопается оконное стекло. Звон, а потом глухой удар. Я вздрагиваю.

Дым щиплет глаза. Я кашляю, захлёбываюсь, но продолжаю. Мальчишка-сосед таскает вёдра от реки. Женщина в халате, кажется, это его мать, тётя Света, всё ещё висит на телефоне. Вдруг она отводит трубку от уха и кричит нам:

— У пожарных колесо пробило! На мосту! Задерживаются, пол часа ещё!

У меня внутри всё холодеет. Пол часа. Баня сгорит дотла. И если ветер переменится...

Огонь не сдаётся. Баня пылает. Жар волнами накатывает на лицо, и я чувствую, как кожа на щеках горит. Я в ужасе. Потому что стою здесь, у колодца, и ничего не могу сделать.

— Всё! — кричит дядя Коля. — Не достать уже! Крыша падает!

Я не слышу. Я снова опускаю ведро.

И тут кто-то вырывает его у меня из рук.

— Отойди.

Голос. Низкий. Хриплый. Знакомый до мурашек по телу.

Я поднимаю голову.

Егор.

Он стоит передо мной. В той же серой футболке, что и вчера, только теперь она мокрая от пота. Лицо в саже. Глаза злые, сосредоточенные.

— Ты что здесь делаешь? — вырывается у меня.

— Пожар тушу, блядь! — рявкает он. — Отойди, кому сказал!

Он отодвигает меня в сторону и сам встаёт к колодцу. Крутит ворот с такой скоростью, будто всю жизнь только этим и занимался. Ведро взлетает вверх. Егор хватает его и бежит к бане. Выплёскивает воду. Возвращается.

— Чего встала?! — кричит он мне. — Воду давай!

И я даю.

Мы работаем молча. Я кручу ворот. Он таскает вёдра. Дядя Коля с другой стороны заливает пламя. Мальчишка-сосед сдался, сидит на траве и кашляет. Тётя Света всё ещё висит на телефоне.

Через пять минут или через вечность Егор останавливается.

— Всё, — говорит он. — Хватит.

Я поднимаю голову.

Огонь погас.

Баня стоит чёрная, обугленная, с провалившейся крышей. От неё ещё идёт дым, но уже не чёрный — серый, жидкий. Пламени больше нет. Забор, доски, угол сарая, всё обгорело, но дом цел.

Дом цел.

Я опускаюсь на траву. Стоять больше не могу. Я сижу и смотрю на баню, и слёзы текут по моим щекам. Я даже не сразу это понимаю. Просто вдруг чувствую, что лицо мокрое.

— Ась, — говорит дядя Коля. — Ты это... ты руки-то покажи.

Я смотрю на свои руки.

Ладони красные. Кожа вздулась волдырями. Я не чувствовала боли, пока крутила ворот, а теперь чувствую. Острую, пульсирующую боль, которая накрывает волной от пальцев до локтей.

— Ожоги, — говорит тётя Света. — В больницу надо.

— Нет здесь больницы, — отвечает дядя Коля. — Фельдшер только по вторникам. А сегодня четверг.

Я смотрю на свои ладони и молчу. Больно. Очень больно. Но это странная боль, она отрезвляет. Сдувает туман из головы. Я смотрю на то, во что превратилась баня, и внутри что-то сжимается в тугой узел.

— Бензин, — говорит Егор.

Все оборачиваются на него.

Он стоит у стены бани, на корточках, и что-то разглядывает в траве. Потом поднимается. В руке он держит тряпку. Грязную, промасленную.

— Чувствуете запах? — говорит он. — Бензин. Кто-то облил стену и поджёг.

Повисает тишина.

— Да кому это надо? — растерянно говорит тётя Света. — Кому Асин дом мешает?

Я молчу. Я знаю кому. Но я не скажу.

— Пожарные едут, — говорит дядя Коля. — Пусть смотрят. Участковому надо сообщить.

— Я позвоню, — говорит Егор.

Он достаёт телефон и отходит в сторону. Я слышу обрывки разговора: «Серёг... да... у Вернадской... нет, баня... посмотрите там».

Я сижу на траве и смотрю на свои руки. Волдыри набухают. Боль пульсирует в такт сердцу. Я не могу пошевелить пальцами. Но дом цел. Дом цел.

Егор возвращается.

— Участковый приедет. Скажи ему всё, что видела.

— Я ничего не видела. Я спала.

— Тогда скажи, что спала. — Он смотрит на меня сверху вниз. — Руки покажи.

Я протягиваю ладони. Он осматривает их, и что-то меняется в его лице.

— Пошли.

— Куда?

— У меня аптечка в клинике. Обработаю.

Я медлю. Он замечает.

— Идти можешь?

— Могу.

— Тогда вставай. Пока волдыри не полопались.

Я встаю. Ноги ватные, еле держат. Мы идём через посёлок. Он впереди, я сзади. Люди смотрят на нас. Я чувствую их взгляды. Кто-то смотрит с удивлением, а кто-то осуждающе. Егор не оборачивается.

Ветклиника — одноэтажное здание на другом конце посёлка. На двери весит табличка: «Ветврач Егоров Е. С. Часы приёма...» Дальше не разобрать — краска облупилась. Внутри пахнет мокрой собачьей шерстью. Егор кивает мне на стул и достаёт аптечку.

— Давай руки.

Я протягиваю ладони. Он берёт их за запястья. Пальцы у него горячие, шершавые. Я смотрю на его сосредоточенное, хмурое лицо. На скулы, на складку между бровей. Он не смотрит мне в глаза.

— Будет щипать?

— Терпи.

Льёт антисептик. Я шиплю сквозь зубы.

— Терплю.

Он наносит мазь. Медленно, тщательно. Его пальцы скользят по коже, и каждое прикосновение отзывается где-то глубоко внутри. Я молчу. Он молчит.

— Кто? — спрашивает он глухо.

Я молчу.

— Я спросил — кто это сделал?

— Не знаю.

Он поднимает глаза. Я выдерживаю его взгляд.

— Не знаю, — повторяю я. — Я здесь всего второй день. Кому я могла помешать?

Егор молчит. Потом возвращается к перевязке.

— Может, случайность, — говорит он. — Может, пацаны баловались.

— С бензином?

— Права. С бензином не балуются.

Он заканчивает бинтовать. Завязывает узел. Отпускает мои руки.

— Всё. Три дня не мочить. Мазь два раза в день. Придёшь послезавтра — посмотрю.

— Спасибо.

— Не за что.

Егор отворачивается к шкафчику. Убирает мазь, антисептик. Закрывает дверцу. Стоит ко мне спиной и снова делает вид, что меня не существует.

Я встаю. Иду к двери. У порога останавливаюсь.

— Егор.

Он не оборачивается.

— Почему ты пришёл?

Пауза.

— Посёлок маленький, — говорит он наконец. — Если бы дом сгорел, огонь мог перекинуться на соседей.

Я киваю. Это не вся правда. Но пока достаточно.

Я выхожу. Утро уже разгорелось вовсю. Солнце встало над рекой. Я иду по посёлку, и люди смотрят на меня.

Дом цел. Руки забинтованы. Впереди — куча проблем.

Пусть меня ненавидят, пусть смотрят волком, я не уеду.

Пока не закончу то, зачем приехала.

Глава 7

Из клиники я иду пешком. До заправки минут пятнадцать. Руки болят, пульсируют под бинтами. Утренний адреналин схлынул, оставив после себя ватную слабость и ноющую боль. Я не завтракала и даже ещё не пила кофе. Я тушила пожар.

Нормальное такое утро вторника.

Дальнобойщик, что вчера курил у входа на заправку, теперь сидит на лавочке и пьёт кофе из бумажного стаканчика. При виде меня он кивает:

— Это у тебя горело?

— У меня.

— Потушили?

— Потушили.

— Ну, считай, повезло. Могла вся халупа сгореть.

Халупа. Он даже не знает, как близок к истине. Халупа и есть. Только теперь это моя халупа, с которой я не знаю, что делать.

Внутри заправки тётя Зина протирает стойку. Увидев меня, она всплёскивает руками:

— Господи, Аська! Что с руками? Сильно обожглась? Садись давай, я чай поставлю!

— Не надо, тёть Зин. Я лучше в душ. Можно?

— Можно, конечно. Полотенце в комнате, там же мыло. Только руки не мочи!

Я иду в комнату номер три. Беру полотенце, чистое бельё, зубную щётку. В душевой кафель старый и с трещинами, занавеска в рыжих разводах. Улавливаю запах сырости и хлорки, но вода горячая, и это сейчас — лучшее, что со мной случалось за последние сутки.

Я стою под струями, выставив забинтованные ладони наружу, как два флага капитуляции. Вода барабанит по плечам, спине, лицу. Смывает сажу, пот, запах дыма.

После душа становится легче. Я переодеваюсь в чистое, расчёсываю мокрые волосы, смотрю на себя в зеркало. Длинные тёмные прямые волосы. Серо-зелёные глаза сейчас воспалённые от дыма. Бабушкин нос с небольшой горбинкой. Женщина тридцати трёх лет. Не девочка. Но вполне себе ничего.

Я спускаюсь в кафе. Тётя Зина уже поставила на стойку чай и тарелку с омлетом.

— Ешь давай. Заслужила.

Я сажусь за столик у окна. Омлет горячий, чай сладкий. Я ем и смотрю на дорогу. Мимо проезжают машины. В основном грузовики и старенькие легковушки. Посёлок просыпается. Где-то мычит корова. Далеко слышен лай собаки.

— Тёть Зин, — говорю я. — А кто у нас тут может дом отремонтировать?

Она задумывается.

— Ну, смотря что делать. Если крышу перекрыть, проводку поменять, печку переложить — это одно. Если так, по мелочи — другое.

— Всё вместе. Мне бы бабушкин отремонтировать.

— Тогда бригада нужна. Из райцентра можно заказать, но дорого. А из местных... — Она замолкает, трёт подбородок. — Колька-сосед, он руками работать умеет, только пьющий. Может, день поработает, а потом неделю в запое. Ещё Петрович есть, но он старенький уже. А так, только Егор.

Я отставляю чашку.

— Егор? Он же ветеринар.

— Так он до клиники строителем работал. У него и бригада своя была — Серёга, Костян, ещё кто-то. Сейчас, конечно, меньше строит, но летом всё равно подрабатывает. Руки золотые. Если возьмётся — сделает качественно. Но...

— Что «но»?

— Сама знаешь.

Я знаю. Егор меня ненавидит. Он не возьмётся. Даже если я предложу тройную цену.

— А кроме Егора — вариантов нет?

— Можно из райцентра. Дорого. И ждать долго. У них сейчас сезон.

Я допиваю чай. Значит, Егор. Других вариантов нет. Либо он, либо я буду жить в развалюхе до конца лета.

— Ладно, — говорю я. — Пойду.

— Куда?

— К Егору.

Тётя Зина качает головой.

— Ох, Аська. Ох, нелёгкая тебя принесла.

Я выхожу на улицу. Солнце уже поднялось высоко. Я иду пешком к бабушкиному дому. Полчаса по грунтовке, мимо колодца, мимо покосившихся заборов. Машина стоит там же, где я её оставила вчера у дома, вся в пыли и пепле. Я сажусь за руль, завожу мотор.

Теперь — к Егору.

Дом Егора я помню с детства. Добротный, кирпичный, с большим двором. Когда-то здесь жила вся семья Егоровых: Степан, Людмила и сам Егор. Теперь, насколько я знаю, Степан живёт отдельно на краю посёлка, а Людмила живёт в маленьком домике при церкви. Она там поселилась после разрыва со Степаном, а здесь — только Егор и Саша.

Я паркуюсь у забора. Выхожу. Сердце колотится.

Во дворе пусто. Собачья будка новая, свежеструганная, но собаки нет. Качелей, на которых я когда-то качалась и ждала пока выйдет Егор, больше нет. Крыльцо новое, забор новый, только дом старый. Ему лет пятьдесят, не меньше.

Я подхожу к двери и стучу.

Тишина.

Я стучу ещё раз. Громче. Дверь вздрагивает под кулаком.

Дверь открывается.

На пороге стоит Саша. В пижаме, с растрёпанными волосами. Глаза сонные, но когда она видит меня мгновенно просыпается.

— Ты? — говорит она. — Что тебе надо?

— Папа дома?

— А тебе какое дело?

— Саша, — говорю я спокойно. — Мне нужно с ним поговорить.

Она не отвечает. Просто стоит в дверях и злобно смотрит.

Почему она меня так ненавидит? Вряд ли Егор ей рассказал неудачную историю любви своей молодости. Значит соседские кумушки постарались или бабушка Люда. И для неё я просто теперь источник зла.

— Сашка, прекрати, — раздаётся сзади.

Я оборачиваюсь.

Егор стоит у ворот. В рабочей одежде. Видно, после нашего разговора в клинике он уже успел съездить куда-то. Он подходит к крыльцу, кладёт руку Саше на плечо.

— Иди в дом.

— Пап, она...

— Иди в дом, я сказал. Потом поговорим.

Саша разворачивается и уходит, бросив на меня последний испепеляющий взгляд. Егор смотрит на меня.

— Что тебе нужно?

Глава 8

— Мне нужна твоя помощь.

— Я уже помог. Ожоги обработал.

— Я по другому вопросу. Мне нужно отремонтировать дом.

Я услышала смешок.

— И ты пришла ко мне?

— Кроме тебя некому. Тётя Зина сказала, в райцентре бригаду ждать месяц. А у меня нет столько времени ждать. Дом вот-вот развалится. Если не перекрыть крышу до осенних дождей, он сгниёт окончательно. Тётя Зина сказала, у тебя бригада была.

— Была, — говорит он. — Сейчас реже собираемся. Но парни есть.

— Мне нужна твоя помощь. Ты — единственный, кто может взяться за починку это развалюхи. Я заплачу. Назовёшь цену сам.

— У меня клиника.

— Но ты же можешь совмещать. Мне сказали, что летом ты подрабатываешь стройкой.

Он молчит. Я вижу, как он придумывает, как бы ещё отмазаться от меня.

— Ты серьёзно? — говорит он наконец. — Ты серьёзно пришла ко мне и просишь меня о помощи? После всего, что было?

— После всего, что было, — повторяю я. — После того, что ты знаешь. Или думаешь, что знаешь.

Он делает шаг ко мне.

— Я знаю, что ты уехала. Изменила мне с сынком председателя и уехала. Оставила меня одного здесь, униженного. Мне Дэн всё рассказал. Каждая бабка норовила мне посочувствовать, весь посёлок только это и обсуждал.

Дэн.

От этого имени меня до сих пор бросает в дрожь. Я понимаю, что Егор до сих пор верит. До сих пор верит своему другу, который держал меня, пока Стас насиловал. Смеялся. А потом всему посёлку рассказал, что это я шалава.

— Это неправда, — говорю я тихо.

— Да? А как было? Ну давай, расскажи.

Я открываю рот. И закрываю.

Слова не идут. Я не могу вымолвить ни звука. Сейчас не время. Потому что я знаю: он не поверит. Пятнадцать лет он жил с версией Дэна. С версией, в которой я — предательница. Сейчас он не поверит. Нужны доказательства. А у меня их нет. Пока нет.

— Я не могу, — говорю я. — Не сейчас.

— Тогда о чём разговор? — Он разворачивается и идёт к калитке.

— Егор, подожди.

Он останавливается, но не оборачивается.

— У меня нет других вариантов, — говорю я. — Ты можешь меня ненавидеть. Можешь презирать. Но я прошу тебя, просто почини дом. Я заплачу, и мы больше никогда не увидимся.

Он стоит спиной ко мне. Потом медленно поворачивается.

— Почему ты вернулась?

— Бабушка умерла. Оставила дом. Я хочу продать его.

— Продать? И уехать? Навсегда?

— Да.

— Ладно, — говорит он. — Я посмотрю дом. После скажу, что нужно купить и сколько это будет стоить. Если договоримся, мои парни начнут с выходных.

Я не верю своим ушам, и жду, что он сейчас скажет: «Шутка».

— Но у меня условие, — говорит он.

— Какое?

— Мы чиним твой дом, ты его продаёшь и сваливаешь отсюда. Не хочу больше видеть здесь твоё милое личико. Без тебя было проще. И ты не ворошишь прошлое. Не хочу опять всё это вспоминать.

Он говорит это даже как-то устало, что мне становится обидно. Но у меня нет другого выбора.

— Хорошо, — говорю я. — Я согласна.

— Тогда жди. Я подъеду через час.

Он разворачивается и уходит. Я всё ещё стою на крыльце и не могу пошевелиться. Он согласился.

Я не знаю, хорошо это или плохо. Я не знаю, что всё-таки заставило его помочь мне. Может, деньги. Может, реальное желание больше не видеть меня. Но он согласился.

Я сажусь в машину. Я сделала первый огромный шаг. Дом будет отремонтирован. Я продам его и уеду.

И никто не узнает правду.

Эта мысль приходит внезапно и бьёт пощёчину. Потому что ещё утром я думала иначе. Ещё утром, после пожара, во мне кипела злость. Я хотела говорить. Хотела, чтобы все узнали. А теперь я согласилась на условия Егора. И одно из них — не касаться прошлого.

— Прости, бабуль, — шепчу я. — Но я, кажется, опять выбираю бегство.

Я завожу мотор.

***

Через час Егор стоит на пороге бабушкиного дома. Он в рабочей одежде, с рулеткой и блокнотом. В доме пахнет гарью. После пожара запах до сих пор не выветрился, висит в воздухе. Я показываю ему всё: крышу, печь, проводку, трубы. Он молча ходит по дому. Проводит ладонью по треснувшей печке и отдёргивает руку, испачканную в саже. Вытирает пальцы о штаны. Что-то записывает в блокнот.

— Крыша, — говорит он наконец. — Полная замена. Стропила гнилые, шифер в трещинах. Печь — переложить. Проводка — под замену. Трубы тоже. Полы в двух комнатах перестелить. Веранду — снести и новую пристроить.

— Сколько?

Он называет сумму.

Я прикидываю свои сбережения. Остаётся впритык. На еду, бензин и непредвиденные расходы. Если я заплачу Егору, моя кадушка останется пуста. Но выбора нет.

— Хорошо, — говорю я. — Я согласна.

— Тогда с субботы начинаем.

— Почему не завтра?

— Мужики еще не доделали прошлый объект. А я буду с дочерью. — Он захлопывает блокнот. — И ещё кое-что.

— Что?

— Пока идёт ремонт, тебе нужно где-то жить. Здесь ты жить не сможешь. Тут нет ни отопления , ни света.

— Я на заправке. У тёти Зины.

— В каморке для дальнобойщиков? — Он хмыкает. — Нормальная каморка для мужика, которому надо переночевать и ехать дальше. Но не для женщины, которая собирается жить здесь два месяца. У меня есть времянка во дворе. Летняя кухня бывшая. Там душ, плита, кровать. Можешь пока там пожить.

Я смотрю на него в ужасе и жду, что сейчас он рассмеётся.

— Ты серьёзно?

— Я не шучу.

— Зачем ты мне это предлагаешь? Ты же меня ненавидишь.

— Ненавижу, — говорит он спокойно. — Но ты заплатила за ремонт, а я отвечаю за результат. Если ты заболеешь или сляжешь, кто будет следить за домом? Заодно за стройматериалами присмотришь, чтобы не растащили. Тут пацаны шарятся по ночам.

Он говорит это слишком быстро, и не смотрит мне в глаза. Я понимаю, он что-то не договаривает. Причина моего приглашения не только в этом. Но я не буду допытываться. Пока.

Я в полном недоумении. Это слишком странно. Слишком неожиданно.

— Саша будет против, — говорю я.

— Саша поймёт.

— С чего ты взял?

— Я с ней поговорю. — Он смотрит на меня устало. — Ну что? Согласна?

Я думаю. Каморка у тёти Зины. Или времянка у Егора. Рядом с ним. Рядом с Сашей. Рядом с прошлым, которое настигает меня как лавина.

— Согласна, — говорю я. — Только давай без сюрпризов. Я заплачу за аренду.

— Не надо. Просто не сожги дом.

— Это не я подожгла баню.

— Да знаю я.

Он уходит. А я остаюсь стоять в пустом доме, среди пыли и мышиного помёта. Я только что согласилась жить во дворе у человека, который меня ненавидит.

Вот это поворот.

Глава 9

Переезд во времянку занял ровно пятнадцать минут. Пятнадцать минут, и я стою посреди чужой летней кухни с сумкой в одной руке и пакетом продуктов в другой.

Времянка оказалась неожиданно приличной. Это совсем была не развалюха, как я себе представляла. Небольшое кирпичное строение в углу двора, метрах в десяти от основного дома. Одна комната, крошечный душ, плитка на две конфорки, холодильник, стол, стул, кровать с панцирной сеткой. На окне висит ситцевая занавеска в цветочек, выгоревшая до белизны.