Тихий дом в Кедровом тупике

Осталось всего семь процентов заряда. Этого хватит.

С горящим на телефоне фонариком она бежит обратно в кладовку и находит электрический щиток. Как она и подозревала, все автоматы выключены, и она включает их. Все вокруг заливает такой яркий свет, что она вынуждена прикрыть рукой глаза. Она прижимается спиной к стене и тяжело выдыхает. В голове пульсирует боль, от усталости и облегчения она едва держится на ногах. И тут, оглядывая себя, она понимает, что вся залита кровью.

Глава 3

– Добрый день, босс. Я разбудила?

Голос Дэвис звучит раздражающе бодро. Я не сплю, но ей об этом знать не надо.

– Сколько времени?

Я переворачиваюсь, смотрю на часы. Одиннадцать ноль шесть вечера. Я откидываю одеяло и спускаю ноги на ковер, размышляя о том, что ковер надо бы почистить или хотя бы хорошенько пропылесосить. Он кремовый, этот ковер, и на нем видно даже крохотное пятнышко грязи, но его захотела купить Рэйчел. «Деревянные полы будут где угодно, кроме спальни», – сказала тогда она. В комнате еще сохранился след женского присутствия: изысканная люстра и богато украшенное зеркало над туалетным столиком, пушистый коврик из овчины в изножье кровати, пуховое одеяло в цветочек, которое я неделями не стирал, и шторы с таким же рисунком. Но постепенно он исчезает, частичка за частичкой, и я уже чувствую, как моя квартира все больше напоминает холостяцкую берлогу, становясь жалкой и неопрятной. Как и большинство женщин, Рэйчел хранила домашний очаг во всех смыслах; теперь же, когда ее не стало, у меня нет ни времени, ни желания заниматься украшательством.

– Поздно, – говорит Дэвис. Я мысленно издаю стон. В последние дни я плохо спал, а когда мне все же удавалось ненадолго прикорнуть, меня начинали преследовать сны – живые и яркие сны, едва ли не психоделические, – поэтому я просыпался вымотанным.

Я зеваю, чешу затылок, ощущаю запах своего кислого дыхания. Я догадываюсь, что Дэвис собирается сказать мне, и одновременно прикидываю, будет ли у меня шанс принять душ.

– Ну, давай…

– Убийство, босс. Кедровый тупик, тринадцать. Тело мужчины. Роберт Миллс, тридцать один год. Вызов только что поступил.

– От кого?

– От жены.

– Его нашла жена?

– Она вызвала нас. Мы едем туда.

– Ты сказала «убийство»…

– У него перерезано горло, босс, рана идет через всю шею, и у него много колотых ран. Жена была в истерике. Похоже на бытовуху. Вам бы тоже приехать туда. Вудс потребовал, чтобы вы…

– Кто сейчас на месте преступления? – Я перебиваю ее на полуслове.

Дэвис молчит, и меня охватывает ужас, потому что я, кажется, знаю, что она сейчас скажет.

– Мартин, босс.

Я закрываю глаза и мысленно чертыхаюсь. Дилейни. Иначе и быть не могло. Я не виделся с ним с дела «Златовласки», над которым мы вместе работали: искали серийного убийцу – женщину. То дело иногда появляется в моих снах: оно едва не стоило мне работы и вынудило меня уйти в годичный отпуск. К тому времени, когда я вернулся в участок, Дилейни уже перевели в другое место, и я, если честно – а я всегда стараюсь быть честным, – стал чувствовать себя от этого значительно лучше. Я как-то сразу невзлюбил Дилейни, а в полиции, да и в любой другой сфере моей жизни, мало людей, про которых я могу сказать то же самое. Обычно я стараюсь узнать человека получше, прежде чем решить, что он мне не нравится. Дилейни же оказался исключением из этого правила. Я представляю его наглую, самодовольную смазливую физиономию и чувствую опустошение от сознания, что скоро увижу ее воочию.

– Понятно. Тринадцатый дом, говоришь?

– Да, босс. Несчастливое число.

Судя по всему, оно оказалось несчастливым для Роберта Миллса.

Глава 4

Кики

– Это не я. Я этого не делала! – Кики поднимает глаза на мать, склонившуюся над ней. Красное от ярости лицо матери искажено гневом.

– Не смей лгать! Слышишь меня, девочка?! – Она с силой бьет дочь по щеке, и Кики начинает хныкать. – Лгать – это большой грех! И воровать тоже грех! Ты покрыла позором нашу семью, ты это понимаешь? Мы порядочные люди, общество уважает нас, а теперь наша дочь оказалась воровкой – самой настоящей воровкой!

Кики трет покрасневшую щеку. Ей хочется возразить. Ей хочется повторить, что это не она, что она ничего не брала, что пакетик с леденцами из магазина мистера Пэтела взял Берти, однако она знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мать все равно не поверит – она никогда ей не верит.

– Мы, Кики, приняли тебя с добрыми намерениями. – Кажется, ярость матери не утихает. – Мы дали тебе дом, семью – и посмотри, чем ты нам отплатила. Позором… – Она качает головой, открывая кухонные шкафы, доставая кастрюли и сковородки и с грохотом ставя их на прилавок. – Это все дурная кровь, ты родилась во грехе, чтобы самой стать грешницей! Вставай на колени и молись, слышишь меня? На колени!

Кики покорно встает на колени и принимается тихим шепотом читать молитву.

– Быстрее! – говорит мать. – Громче! Моли о прощении… Расскажи Ему, какая ты грешница и что ты отрекаешься от дьявола внутри тебя. Говори Ему!

Кики зажмуривается, но это не помогает удержать слезы. Она не брала конфеты из магазина мистера Пэтела. Не брала. Господь все видит, так мама и папа говорят ей, и так говорят на уроках по Библии. Тогда как же получается, что Он не видел, как Берти воровал конфеты? Почему Господь наказывает ее? Ведь ее за это выпорют.

– Подожди, вот отец вернется домой. – Грозный тон матери подтверждает опасения Кики, и она начинает плакать громче. – Хватит скулить! – Мать снова бьет ее, на этот раз по голове, причем с такой силой, что Кики едва не падает на бок. – Ты плохая, Кики. Твои собственные кровь и плоть знали об этом и избавились от тебя, как только появилась возможность. Та бродяжка, что дала тебе жизнь, даже не знала, кто твой отец…

Кики хочется закрыть уши, но она не решается. Она снова позволяет той безнадежности, которую чувствует в душе, овладеть ею. Она всегда, сколько себя помнит, знала, что ее удочерили. Мать рассказала ей об этом четыре года назад, когда ей было пять. Сейчас ей девять, а «на вид вообще семнадцать», как с насмешкой говорит ей мать, хотя Кики плохо понимает, что та под этим подразумевает. По сути, она вообще ничего не понимает и тем более не понимает, почему мать так сильно ее ненавидит. Она всегда старалась быть хорошей, угождать ей и папе. Но папа обращает на нее внимание, только когда надо пороть ее, а мама, кажется, изливает на дочь весь свой гнев, правда, только дома. На людях и в церкви она обнимает и целует Кики, проявляет к ней хоть немного нежности, и ей это приятно.

Мама многое делает втайне, например пьет алкоголь. Кики узнала, где у нее тайник с выпивкой – в кладовке под лестницей. Она видела, как мама брала бутылки и иногда пила прямо из горлышка. Мама ничего об этом не знает, а она, естественно, никому словом об этом не обмолвилась, только своему сводному брату Берти. Он на три года старше нее, он ее лучший друг. Вообще-то Берти – ее единственный друг. Правда, бывает вот как сегодня, что он предает ее, вынуждает отвечать за его проступки. Но ей и в голову не пришло бы сдать его. Берти вспыльчив, как мама, а иногда может быть злым. Однако в большинстве случаев он ее единственный союзник, ее единственный источник утешения.

– Немедленно убирайся из комнаты, грязная сучка! Не желаю видеть твою рожу до завтрашнего утра. Ужинать сегодня не будешь – какой ужин, когда ты набила брюхо крадеными конфетами!

Кики выбегает из кухни и спешит наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Берти уже ждет в ее комнате.

– Молодчина, малыш, спасибо, что не выдала. Вот, припас для тебя «Фруктовых пастилок» и, смотри, – он достает что-то из кармана, – сливочное яйцо, твое любимое.

Кики выдавливает из себя улыбку, хотя ее лицо все еще горит, а голова болит. Она падает на кровать и плачет.

– Мама ненавидит меня. Она говорит, что я зло, что я никому не нужна… Даже своей родной матери.

– Не слушай ее. – Берти ложится рядом и обнимает ее. – Она просто пьяная ведьма, которая ничего не знает. Думаю, ты лучшее, что есть на свете, после нарезанного хлеба.

Он смеется и крепче обнимает ее.

– Почему она бьет меня? Почему папа бьет меня? Он выпорет меня, когда придет домой. Я боюсь…

Берти вздыхает.

– Кики, я не допущу, чтобы они делали тебе больно. – Он еще крепче обнимает ее. – Это я виноват, что тебя поймали. Я приму наказание как мужчина. Мы должны держаться вместе, понимаешь, ты и я!

– Я люблю тебя, Берти.

– Я люблю тебя, Кики.

Она улыбается, хотя из-за того, что они лежат обнявшись, он не видит ее лица.

– Пусть они и не любят тебя, но я-то люблю.

Она прижимается к нему. Берти любит ее, и только это имеет значение.

Глава 5

Я все еще подпеваю группе «Бостон» с их «Больше чем чувство», когда сворачиваю на нужную мне улицу. Рэйчел говорила «Ты убил песню, Дэнни» каждый раз, когда слышала мое пение. Я не могу не улыбнуться иронии ее слов, выключая двигатель.

Дом номер тринадцать – шикарный дом в шикарном тупичке. «Старики назвали бы это “пригородным шиком”», – думаю я, проезжая по аллее. Это очаровательное местечко, окруженное вишневыми деревьями и расположенное на окраине Барнета, куда приезжают жить и растить детей те, кто добился успеха. Это не обычный шумный Лондон, это кусочек пригорода в городе – действительно окраина, если уж быть педантичным. С особняками и идеально подстриженными лужайками, она напоминает мне один престижный район Лос-Анджелеса, лощеный, но лишенный душевного тепла. Дома в Кедровом тупике очень похожи друг на друга, и все они огромные. Здесь точно есть деньги, и обитатели, кажется, не прочь продемонстрировать это соседям своими «Ягуарами», «Рейндж Роверами», самыми престижными в линейке «Мини», с мягким верхом, и даже парочкой «Порше» на гравиевых подъездных аллеях с воротами.

Думаю, все обитатели здесь знают друг друга: тупик уединенный, приватный и практически закрытый для чужих. Я также думаю, что все они тайно соперничают друг с другом: у кого самая широкая подъездная аллея, лучшая машина, самая красивая жена и самые успешные дети. Естественно, это мое предположение – как и все мысли, что крутятся у меня в голове, когда я вылезаю из машины, тоже предположения.

Территорию перед домом номер тринадцать освещают голубые всполохи полицейской мигалки, создавая знакомую атмосферу чернильного сияния и наполняя меня предвкушением. Я вижу черно-желтую ленту, два полицейских минивэна и три легковушки. Криминалисты с целеустремленным видом то входят в дом, то выходят из него; они напоминают гигантских зеленых муравьев. Я делаю глубокий вдох. Мне не удалось принять душ, но я все же почистил зубы – и это уже неплохо.

Я иду к дому, разглядывая место преступления. Оно выглядит совсем нетипично для случаев бытовой поножовщины. Но внешность обманчива, поэтому я не делаю никаких выводов. Пока.

Я замечаю на больших подъемных окнах ставни, те самые роскошные и дорогие, о покупке которых для нашей квартиры всегда мечтала Рэйчел – пока я не увидел их цену! «Мы на третьем этаже, их все равно никто не увидит!» – таков был мой взгляд на эту ситуацию в те времена, насколько я помню.

«Да, Дэнни, но мы-то будем их видеть – в этом-то весь смысл!» – отвечала она.

Я улыбаюсь воспоминанию. Уверен, в конце концов я бы согласился.

Но мы до этого так и не дошли.

Люси Дэвис идет мне навстречу.

– Добрый вечер, босс.

Вживую она еще более бодрая и жизнерадостная. Мне нравится, что Дэвис пока не потускнела от работы. Она действительно, насколько это возможно, в восторге от работы в убойном отделе.

Многие в отделе думают, что я запал на Дэвис. Она молода и привлекательна, держится дружелюбно в стиле «девчонки с нашего двора», но обладает твердым характером, так что ничего удивительного в подобных домыслах нет. У меня Дэвис никаких романтических чувств не вызывает, однако она мне нравится. Мне нравится ее профессиональная этика, ее тихая решимость и едва ли не воинственная дотошность, ее внимание к деталям. Она мыслит нестандартно, и она надежна, в отличие от Дилейни, который – есть у меня такое подозрение – станет в этом расследовании самой настоящей занозой в заднице.

– Разве вечер добрый, а, детектив-сержант Дэвис? – говорю я. – А я и не сообразил.

Она сухо улыбается.

– Я взяла вам «Косту». – Она протягивает мне картонный стакан. – Латте с обезжиренным молоком и лесным орехом.

– Я бы женился на тебе, Дэвис, если бы ты была свободна. – Я одаряю ее благодарной улыбкой, забирая стакан, а она с некоторым смущением отводит взгляд. – Ну, давай, удиви меня.

– Хорошего там мало.

У меня было смутное подозрение, что она именно так скажет.

– Погибший: Роберт Миллс, тридцать девять лет, через несколько недель должно было исполниться сорок. Ему перерезали горло – похоже, босс, рана глубокая, едва голову не отрезали. И еще его ударили ножом. Много раз.

Замечательно.

– Ты упоминала жену.

Она кивает, смотрит в свой блокнот.

– Лори Миллс. Звонок был от нее. Когда мы приехали, она вся была в крови, что-то бессвязно лепетала, была не в себе. Еще она была в состоянии алкогольного опьянения. Похоже на бытовуху, босс. Вероятно, ссора вышла из-под контроля.

Дэвис говорит, а я смотрю на дом. В нем есть нечто странное, что я никак не могу ухватить. Он вызывает у меня неприятные ощущения, как несчастливый дом.

– Дилейни с женой. Бейлис, Мюррей и кое-кто из команды обходят соседей – тех, кто еще здесь.

Я перевожу взгляд на улицу. Люди стоят у дверей своих домов или выглядывают в окна, наблюдая за разворачивающимися действиями; их лица освещены голубыми всполохами мигалки. Будем надеяться, они смогут поделиться кое-какой информацией. Судя по виду, они из тех, у кого информация есть.

– Хорошо. Огороди дорогу. Убедись, чтобы никто не зашел и не вышел. Гони отсюда всю прессу. Сейчас же «золотой час» для съемок.

«Золотой час» – так в убойном отделе называют первые шестьдесят минут на месте преступления. Именно в этот период нам нужно собрать как можно больше улик, в основном прямых, но и косвенных тоже. Моя работа состоит в том, чтобы извлечь смысл из тех и из других и собрать их воедино так, чтобы у нас получилась четкая картина. Некоторые копы помешаны на данных всяких экспертиз, но для меня экспертизы и улики идут рука об руку. Одно без другого не работает – они связаны, ну, примерное так же, как Леннон и Маккартни.

Я подныриваю под черно-желтую ленту и переступаю порог дома тринадцать со странным чувством. «Больше чем чувством».

Глава 6

Первый, кого я вижу – это Дилейни. Он стоит в просторной кухне, которая расположена в стороне от жилых помещений и примыкает к своего рода оранжерее. Он с кем-то разговаривает – с женой, предполагаю. Я не вижу ее лица, только копну каштановых волос, так как она сидит за столом, уронив голову на руки. Когда я вхожу в кухню, я замечаю кровь на ее руках, да и на ней самой, – много крови.

– Дэн, – с раздражающей фамильярностью, как будто мы знакомы всю жизнь, приветствует меня Дилейни. Он подходит ко мне и едва заметно наклоняет голову. – Мы считаем это бытовухой… Она в истерике, не знает, что случилось, говорит, что не может вспомнить, несет полную чушь… Она пьяна… у нее раны на запястьях. Судя по всему, нанесенные ею же.

Он хочет продолжить, но я обрываю его, проходя к столу, к миссис Миллс.

– Миссис Миллс… Лори, я детектив-инспектор Райли, Дэниел Райли…

Женщина поднимает голову. Ее лицо выглядит как место преступления – все в красной слизи, глаза запали. У нее дрожат губы, а каждая мышца будто кричит в агонии. Она пытается заговорить, но из ее рта вылетает только тихий хрип. Покрытые кровью руки трясутся, все платье в пятнах. Она в жутком состоянии.

– Я… я… о господи… Роберт… Роберт… Не знаю, что случилось… не могу вспомнить… я спала… я думала, он… Он меня продинамил… – Ее голова с глухим стуком опускается на крышку стола.

– Все в порядке, – заверяю я ее, – все в порядке. Лори, вы можете рассказать мне, что произошло? – спрашиваю я.

Она мотает головой, приподнимая ее на несколько дюймов и снова роняя.

– Уведи ее отсюда, – резко говорю я Дилейни. – Отвези в отделение. Мы поговорим с ней там.

Дилейни с явной неохотой кивает.

– Босс, мы не будем арестовывать ее?

– За что? – бросаю я. – Мы пока не знаем, что произошло. Сначала нужно ее осмотреть. Отправь с ней двоих. Мы проведем допрос, когда лепилы ее осмотрят. Есть признаки взлома?

– Никаких. – Дэвис держится позади меня, когда я понимаюсь по лестнице. – И ничего не взято.

«Кроме жизни, – думаю я, но не говорю это вслух. – Капитан Очевидность».

– Он в комнате с примыкающей ванной, босс, – говорит Дэвис. – В гостевой.

Это кажется мне немного странным. Почему Роберт Миллс в собственном доме оказался в гостевой?

– Они с женой разошлись, – говорит Дэвис, предвосхищая мой следующий вопрос. – Она ждала его на ужин к половине восьмого, но он так и не появился. Она говорит, что заснула, проснулась, а вокруг темнота… то ли пробки выбило, то ли свет отключили. Потом она видит, что вся в крови, и впадает в панику. Она звонит на номер своего мужа и, как говорит, слышит его звонок наверху, поднимается наверх, чтобы взглянуть и… в общем… вы сами все увидите.

Как я и предполагал, в гостевой полно народу. Там работают криминалисты, посыпая порошком все поверхности, собирая образцы, складывая в пакеты улики, делая измерения и фотографии. Комната большая и просторная, она отделана в соответствии с самыми высокими стандартами в кремовых и бежевых тонах. Мебель, в том числе и огромная двуспальная кровать, белая и выглядит потрепанной, как это сейчас модно. «Потертый шик» – вот так, думаю, это называется. Над туалетным столиком – богато украшенное овальное зеркало, на самом столике – флаконы с духами и коробка косметических салфеток. На полу перед столиком – коврик из овчины, на вид дорогой. По всей кровати раскиданы роскошные подушки разных размеров и из разных тканей. Покрывало выглядит старинным и полностью соответствует стилю; судя по всему, к нему не прикасались. Кровать так и манит прилечь, вероятно потому, что я плохо спал и чувствую себя уставшим. Я противостою желанию рухнуть на нее.

Гостевая очень уютная и чистая, декором явно занималась женщина – уж больно много внимания к деталям. Стены украшены черно-белыми фотографиями, сделанным с мягким фокусом. Женщина на снимках хорошо освещена и изображена в различных будуарных позах. Образы сексуальные и одновременно утонченные, почти неземные. На некоторых женщина позирует голой, хотя эта нагота неочевидна; на других она в нижнем белье. Не могу определить, жена это или нет. Ставни белые, такие же, как внизу, и они закрыты. Рядом с моим ухом мелькает вспышка, и я – весь на нервах из-за недосыпа – вздрагиваю. Теперь щелканье затвора на фотоаппарате наводит меня на мысли о смерти, что на самом деле плохо, потому что я люблю фотографировать. Возможно, я буду чаще брать в руки фотоаппарат, когда подам в отставку, если мне вообще удастся подать в отставку, потому что, по словам Вудса, «ты, Райли, никогда не перестаешь быть копом, даже когда ты спишь или впадаешь в маразм». Вот так умеет утешать наш Вудс. Я улыбаюсь. Не могу сказать, что в последнее время я получаю это в избытке – сон или утешение.

На первый взгляд все в спальне на своих местах. Она выглядит первозданной, как в шоуруме: ни брошенной одежды, ни грязных пятен, вообще никаких признаков того, что в ней жили. Направляясь к примыкающей к спальне ванной, среди группы в зеленых комбинезонах я замечаю Вик Лейтон – я узнаю ее по затылку. Она поворачивается, когда слышит мои шаги.

– А, детектив-инспектор Райли. – Она улыбается мне. Кажется, у нее даже улыбка квалифицированная. Как ни странно, я рад снова видеть ее, хотя обстоятельства, при которых мы всегда встречаемся, к радости не располагают.

– Мисс Лейтон. – Я склоняю голову в знак приветствия.

– Особо неприятный случай.

Она говорит прямым текстом, без обиняков. Молодчина Вик, она никогда ничего не приукрашивает, и я уважаю это.

– Много жестокости, – задумчиво добавляет она.

Вик отходит в сторону, когда я наклоняюсь над телом. Роберт Миллс лежит на боку спиной к двери. Он полностью одет, на нем дорогие джинсы и белая – вернее, изначально белая – футболка, а поверх – кожаная куртка. Я улавливаю слабый запах одеколона после бриться, запах вкрадчивый и свежий. Я предполагаю, что Роберт Миллс высок, вернее, был высоким, потому что его тело даже с подтянутыми к груди ногами, в позе эмбриона, занимает довольно много места на плиточном полу. Со спины кажется, будто он спит, вырубился, свалившись пьяным на пол, темные волосы разметались под ним во все стороны, как женские.

Только наклонившись и увидев кровь, я сталкиваюсь с ужасающей правдой. Глаза Роберта Миллса, пронзительно голубые, как лед, широко распахнуты и смотрят четко вперед; в них застыло выражение удивления или шока. Кровь собралась в лужицу под его шеей и пропитала перед его футболки. Рана на шее глубокая настолько, что виден подкожный жир, – уродливые желтые гроздья вывалились наружу, и мне даже кажется, что я вижу кость, или хрящ, или что-то в этом роде. Разрез длинный, неровный, почти от уха до уха, он превратил шею в кровавое месиво. Похоже, кто-то напал на него с топором.

Я выпрямляюсь, обхожу тело и наклоняюсь над ним, глядя под другим углом. Мои колени противно щелкают, когда я сажусь на корточки, и напоминают мне о том, что я старею – ну, дряхлею. На следующей неделе у меня день рождения; я бы предпочел забыть о нем, встретить его в одиночестве, вернее в одиночестве в участке, если только отец не настоит на том, чтобы посидеть где-нибудь и выпить – так он делает каждый год с тех пор, как умерла Рэйчел.

На стенах кровь, ее брызги на стекле душевой кабинки и на раковине. И тут я вижу зеркало. Слова «Лжец, изменник и подонок» написаны, как я предполагаю, кровью Роберта Миллса. Думаю, можно с уверенностью заключить, что написал их тот, кто и убил нашего приятеля. По моему желудку прокатывается легкий спазм, что нехарактерно для меня – я хорошо знаком с видом крови и расчлененки, так как повидал немало зверских, с истязаниями, убийств, жутчайших автомобильных аварий, изломанных и окровавленных тел, – однако от той жестокости, что отличает это убийство, действительно выворачивает наизнанку. Похоже, действовали со значительной силой – бешеной, агрессивной, неистовой силой, свирепостью. Кто-то очень сильно разозлился на мистера Миллса.

Я смотрю в его лицо. Даже с перерезанной шеей он красив, своей внешностью он напоминает хипстеров, которые часто заглядывают в модные бары Шордитча[6].

– Боюсь, это не все, – говорит Вик с той, которая вынуждает меня предположить, что, в противовес, в других аспектах она, возможно, очень даже темпераментная.

– Ну, удиви меня, – говорю я. Звучит немного вальяжно, но это случайность, я этого не хотел. В убийстве нет никакой светскости.

– Ему нанесли колотые раны, судя по всему множественные. Похоже, при ударах были повреждены основные артерии и легкие. Ему не хватало воздуха, при каждом выдохе разбрызгивалась кровь, – поясняет она. – При условии, конечно, что раны были нанесены до того, как ему перерезали горло. Мне нужно обследовать его на своем столе в морге, прежде чем я смогу сделать какие-либо заключения, но если опираться на предварительный осмотр, ставлю на то, что сначала ему перерезали горло, а уже потом стали в ярости наносить колющие удары.

Я глубокомысленно киваю.

– Давно? – спрашиваю я. – Давно он мертв?

– Вообще-то не очень, – говорит Вик, – если судить по температуре. Сейчас одиннадцать сорок пять вечера. – Она смотрит на часы. – Где-то от двух до трех часов, я бы рискнула предположить.

Я делаю подсчеты.

– Значит, мы имеем время смерти с восьми до десяти вечера?

Вик склоняет голову вправо.

– Плюс-минус.

Я смотрю на тело Роберта Миллса чуть дольше. Мрачная картина: человека в расцвете сил зарезали, как животное.

– Босс, похоже, у нас есть орудие преступления. – На пороге ванной появляется Дэвис. Она держит пластиковый пакет, в котором лежит большой кухонный нож, заляпанный кровью.

Я киваю, думая, что такое можно предположить с большой уверенностью – либо это орудие преступления, либо Миллс предпочитал бриться очень тщательно. Рукой в перчатке я беру у нее пакет и изучаю нож. Это один их тех кухонных ножей, которые обычно стоят на кухне в деревянной подставке, поварской нож, такой же, каким пользовалась Рэйчел в том ресторане, где она работала, большой и острый как бритва, с толстой черной рукояткой. Тяжелый, увесистый, и меня мучают угрызения совести из-за того, что он напоминает мне о ней. Я прикидываю, какую силу надо было применить, чтобы пронзить насквозь тело жертвы; судя по нанесенным повреждениям, сила была значительной.