Черные вороны 15. Покоренные

— Карина у себя, — ответила она. — Наверное.

— Наверное?

— Она не хочет меня видеть. И никого не хочет.

Я поднялся ещё на ступень, оказавшись совсем близко, и тихо произнёс:

— Если с ней что-то случилось, лучше тебе узнать об этом раньше меня.

Авра отступила. Всего на полшага, но я заметил. Она хотела что-то сказать, однако со двора раздался голос Орса, отдававшего приказ закрыть калитку. Металл ударился о металл. Звук прошёлся по нервам. Я обернулся к входу, и необъяснимое чувство опасности стало настолько сильным, что пересохло во рту.

— Позови Сювейду, — приказал я. — Сейчас.

Я поднимался к комнате Карины, чувствуя, как злость смешивается с предвкушением. Она не ожидала увидеть меня до вечера. Может, спит, свернувшись под одеялом. Или сидит у окна, хотя я приказал снять ручки, чтобы у маленькой дурочки не появилось желания проверить высоту второго этажа собственным телом. Я войду без стука. Она обернётся, побледнеет, а потом попытается спрятать испуг за очередной дерзостью.

У меня уже был готов ответ. Я скажу, что привёз ей подарки. Она наверняка предложит засунуть их туда, куда не проникает солнечный свет. И я рассмеюсь, потому что её грязный рот сводил меня с ума почти так же сильно, как чистые ярко-синие глаза. Потом положу коробки на стол, коснусь её волос и на этот раз не буду торопиться. Никакой спальни, никаких приказов раздеться. Сначала заставлю поесть со мной. Поговорить. Узнаю, что она читает, что любит, чего хотела до того, как оказалась здесь. Женщину проще удерживать, если знаешь, по чему она тоскует.

Мысль была практичной. Почти разумной. Только тело реагировало на неё совсем не разумно. Внизу живота затянулось горячее напряжение, когда я представил Карину напротив себя за столом — не голую, даже не покорную, а просто живую, сердитую, смотрящую только на меня. Я хотел её внимания сильнее, чем тела, и это открытие оказалось унизительнее пощёчины.

Дверь в её комнату была прикрыта. Не заперта. Я остановился, положил ладонь на ручку и вдруг вспомнил, как она смотрела на меня в ту ночь. Нет, не так. Не на меня — сквозь меня, будто вместо лица видела кого-то другого. Я спросил, кто это сделал. Она не ответила. Только сжалась сильнее, прикрывая грудь разорванным платьем, а я впервые почувствовал желание найти незнакомого мужчину не ради сделки, власти или мести, а чтобы медленно вырвать из него каждую кость.

— Лайнчим, — позвал я негромко и сразу разозлился на собственную осторожность.

Тишина.

Я вошёл.

Комната была залита солнцем. На полу лежало светлое платье, растоптанное и смятое. Коробка валялась у стены, золотая лента тянулась по ковру. Окно оставалось закрытым. Дверь в ванную приоткрыта. Постель аккуратно застелена, если не считать небольшого углубления на покрывале.

— Карина?

Никто не ответил.

Я проверил ванную, гардероб, даже пространство за тяжёлыми шторами, хотя уже понимал: её нет. И всё равно продолжал искать, словно девчонка могла спрятаться в ящике комода или раствориться в стене. Сердце не билось — било меня изнутри, тяжело, яростно, каждым ударом вбивая в сознание одно слово: ушла.

Нет. Невозможно. Из этого дома нельзя уйти без моего разрешения. От меня нельзя уйти. Я слишком долго строил мир, в котором любые двери открывались по моему приказу, а люди оставались там, где я их поставил. Даже смерть моих близких не смогла научить меня отпускать — только заставила держать сильнее. Карина не могла исчезнуть. Значит, её украли.

Я вернулся к кровати и увидел кольцо.

Оно лежало посреди покрывала, маленькое, холодное, ослепительно красивое в солнечном луче. Я выбирал его сам. Знал размер — мне сообщили люди, проверявшие документы и вещи Карины. И всё равно оно оказалось чуть велико. В брачную ночь я надел его ей на палец и сжал её руку, когда она попыталась снять. Сказал, что теперь кольцо покинет её только вместе с пальцем.

Она оставила его здесь.

Именно так Карина ответила на всё, что я считал милостью. На сохранённую жизнь её отца. На дом, охрану, имя, способное закрыть перед ней пасть любого хищника. Она не увидела защиты, потому что я выстроил её из тех же камней, из которых строят тюрьмы. Не увидела мужа, потому что привёл её к алтарю угрозой. Я мог перечислить сотню причин, почему поступил правильно, и ни одна не отменяла простого факта: девушка предпочла неизвестность за воротами жизни рядом со мной. Эта мысль не ранила гордость — она вспорола её, выпустила наружу всё тёмное, что я годами называл характером, и оставила меня стоять перед пустой кроватью с жалким куском металла в руке.

Не потеряла. Не забыла. Положила так, чтобы я обязательно увидел.

Я взял кольцо, и металл впился в порез на ладони, ещё не успевший окончательно затянуться. Боль была ничтожной, но кровь выступила сразу, заполняя тонкие линии кожи. На мгновение перед глазами возникла простыня с алыми пятнами, которую я бросил родственникам. Моя кровь вместо её крови. Моя ложь вместо её согласия. Я тогда решил, что спас её от унижения. Сейчас кольцо в окровавленной ладони говорило правду: никакого брака для неё не существовало.

— Господин? — Сювейда застыла на пороге. За её плечом появились Авра и начальник охраны. — Вы звали меня?

Я медленно повернулся. Девчонка увидела пустую комнату, мою руку и побелела настолько, что губы стали серыми.

— Где она?

— Я… я не знаю.

— Ты видела её утром.

— Я принесла одежду. Госпожа была здесь. Она рассердилась и приказала уйти.

— После этого?

— После этого я… больше не заходила.

Я приблизился. Сювейда отступила, пока не упёрлась спиной в стену. Я не касался её, не повышал голоса, но она уже плакала, и слёзы текли по щекам, собираясь на подбородке.

— В моём доме находится несколько десятков человек. Ворота охраняют вооружённые мужчины. Окна заперты. Девушка без документов и телефона исчезает посреди белого дня, а ты говоришь, что не знаешь как?

— Простите, господин. Я думала, она в комнате. Я клянусь…

— Не клянись. Клятвы нужны тем, у кого нет доказательств.

Я посмотрел на начальника охраны.

— Закрыть ворота. Никого не выпускать. Проверить каждое помещение, каждую машину, каждый колодец. Вернуть фургон с продуктами. Водителя и всех, кто находился возле гаража, привести ко мне.

— Да, господин.

Он сорвался с места, но я остановил его:

— Если она покинула территорию, у тебя останется ровно столько времени, сколько мне потребуется, чтобы это подтвердить. Потом я начну отрезать от тебя всё, что мешало выполнять работу. Начну с глаз.

В коридоре стало тихо. Даже музыканты внизу перестали настраивать инструменты, словно дом услышал меня и затаил дыхание.

Я разжал ладонь. Кольцо утонуло в крови, и ярость наконец прорвала плотину. Не горячая, не слепая — ледяная, ясная, способная разрушать города и вырезать целые семьи без единого лишнего движения. Карина хотела свободы. Кто-то решил ей помочь. Кто-то посмел войти в мой дом, обмануть моих людей и забрать то, что принадлежало мне.

Я ещё не знал, что это была сама Карина. Не знал, что она лежала между пустыми ящиками, прижимая к губам фотографию убитой матери и веря, что спасается. Но уже понимал главное: она ушла не тайком. Она оставила мне вызов.

Кольцо.

Я сжал его так сильно, что грани разрезали кожу, и посмотрел на Авру. Она стояла чуть дальше остальных, бледная, прямая, с опущенными глазами. Слишком спокойная для женщины, у которой только что исчезла соперница.

— Найдите мою жену, — произнёс я, чувствуя на языке вкус собственной крови. — А когда найдёте, не приближайтесь. Не разговаривайте. Не смейте даже смотреть на неё дольше необходимого. Карину верну я сам.

Потому что никто не имел права забрать её у меня, разрушить мою власть одним движением и заставить впервые испытать не ярость потерявшего собственность мужчины, а настоящий страх.

Даже она сама.

Глава 3

КАРИНА

Темнота в фургоне дышала мне в лицо чужим ртом, пахнущим ржавчиной, испорченным мясом и тем самым трюмом, из которого я, кажется, никогда не выберусь до конца жизни. Машину покачивало на поворотах, пустые ящики сдвигались, скребли металлическими углами по полу, и каждый звук превращался в шаги мужчин, которые снова шли за мной. Я лежала, прижав колени к груди, и считала секунды, но они рассыпались, путались, превращались в годы. Семь минут до ворот. Двадцать до заправки. Или прошло только две? Может, фургон вообще не выехал из поместья, а кружил по двору, пока Авра и охрана смеялись над дурочкой, поверившей в открытую дверь?

Нет. Я ощущала скорость. Колёса ударялись о неровности, двигатель ревел громче, а через щели в кузов время от времени врывались тонкие полосы света. Свобода лежала где-то по ту сторону металла — близко, почти на расстоянии протянутой руки, но я не могла коснуться её, не могла вдохнуть, потому что лёгкие снова набивали землёй. В прошлый раз меня тоже везли в темноте. В прошлый раз я очнулась среди плачущих девушек и узнала, что мы — товар. Тогда тоже убеждала себя, что выберусь. И выбралась. Прямо в дом Саида.

Я зажала фотографию мамы в кулаке так сильно, что уголок впился в ладонь. На снимке она улыбалась, обнимая меня за плечи, ещё не зная, что однажды белое платье станет для неё саваном, а я останусь лежать рядом, не способная даже закрыть ей глаза. Иногда память милосердно стирала подробности. Иногда возвращала всё сразу: выстрел, запах пороха, её тело на полу, мужские пальцы на моих ногах. Сегодня она решила разрезать меня по старым швам.

— Не сейчас, — прошептала я самой себе. — Только не сейчас.

Голос прозвучал чужим, детским, жалким. Я ненавидела его. Ненавидела девочку внутри, которая всё ещё ждала, что папа ворвётся, мама встанет и кто-нибудь скажет, что кошмар закончился. Никто не придёт. Никто не знал, где я. Андрей Воронов мог поднять армию, сжечь города и заставить людей вырывать правду собственными зубами, но для этого сначала требовалось понять, в какой стране искать дочь. Саид знал. И поэтому я сбегала от единственного человека, способного меня защитить. Смешно. Так смешно, что хотелось разбить голову о стену фургона.

Защита не должна запирать окна. Не должна угрожать отцу. Не должна раздевать тебя под крики гостей и называть страх уважением.

Я повторяла это, как молитву, когда в памяти всплывали руки Саида. Тёмные, сильные, с длинными пальцами. Однажды они разорвали моё платье. А потом одна из них сама легла под лезвие, чтобы его кровь на простыне стала моей. Я не просила. Не благодарила. Но почему, чёрт возьми, вспоминала не только ужас, но и то мгновение, когда он остановился? Будто внутри меня поселилась предательница, готовая искать нежность даже в отсроченном насилии.

Фургон резко затормозил. Я ударилась плечом о ящик и едва не вскрикнула. Снаружи раздались голоса. Мужские. Один смеялся, второй что-то раздражённо отвечал. Я замерла, боясь даже моргнуть. Сейчас двери распахнутся. Меня вытащат за волосы. Вернут Саиду. Он будет стоять внизу лестницы с кольцом в окровавленной ладони и тем выражением лица, от которого взрослые мужчины забывают собственные имена.

Но двери не открылись. Через минуту машина снова двинулась.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что всё ещё лежу одна. Плечо ныло, во рту пересохло, язык казался куском наждачной бумаги. Мне нужно было выбраться на заправке, найти телефон и позвонить отцу. Один звонок. Одно слово. Папа узнает мой голос, даже если я не смогу объяснить, где нахожусь. Он найдёт. Он всегда находил меня, когда я пряталась в детстве. Только тогда я выбирала места сама и знала, что через несколько минут сильные руки подхватят, а над головой раздастся смех. Теперь любые сильные руки заставляли кожу покрываться ледяными мурашками.

Машина начала замедляться. Поворот. Ещё один. Под колёсами изменился звук — ровный асфальт. Двигатель стих.

Я досчитала до тридцати. Снаружи хлопнула дверь кабины. Послышались шаги, удаляющиеся голоса, короткий сигнал другого автомобиля. Заправка. Должна быть она.

Я выбралась из-под ткани, осторожно отодвинула ящик и коснулась задней двери. Заперто. Сердце провалилось так резко, что к горлу подступила тошнота. Авра солгала. Она знала, что двери заблокируют снаружи. Я дёрнула ручку ещё раз, сильнее, потом ударила ладонью по металлу. Бесполезно.

— Нет. Нет, нет, нет…

Паника ударила в виски. Воздух исчезал, стены сжимались, а вместо фургона снова был трюм. Девушки плакали в темноте. Крыс говорил, что нас купят. Я вцепилась в ручку обеими руками и рванула, готовая вывихнуть плечо, но механизм неожиданно щёлкнул. Правая створка приоткрылась. Я едва не расхохоталась. Нужно было надавить вверх, а не тянуть на себя.

Солнечный свет полоснул по глазам. Я выскользнула наружу и спрыгнула на землю, подвернув ногу. Боль вспыхнула от щиколотки до колена, но я уже бежала, хромая, задыхаясь, ожидая окрика в спину. Никто не остановил. Белый фургон стоял возле дальней колонки, водитель разговаривал с кассиром через окно. За заправкой тянулась дорога, по обе стороны — поля и редкие деревья. Никакого города. Никаких толп, в которых можно раствориться. Но не было и стены Саида.

Я свободна.

Слова не принесли радости. Они показались слишком большими для меня, как одежда взрослой женщины на изнасилованной девочке. Я стояла посреди чужой страны без документов, денег и телефона. Волосы растрепались, ладони были в грязи, нога болела. Если сейчас приедут люди Саида, мне некуда бежать.

Я вошла в магазин, стараясь не хромать. Над дверью звякнул колокольчик, и несколько человек одновременно посмотрели на меня. В их глазах не было ни угрозы, ни узнавания, только секундное любопытство, но тело уже знало другой перевод любого мужского взгляда. Я опустила голову, спрятала руки в рукава и прошла в туалет. Там заперлась сразу на обе защёлки, хотя вторая едва держалась, и несколько минут просто стояла, прижавшись спиной к двери.

В зеркале отражалась девушка, которая выглядела так, будто её выкопали из неглубокой могилы. Светлые волосы спутались, на виске серела пыль, губы пересохли и потрескались. Под глазами лежали синеватые тени, делая радужки почти прозрачными. Красивые глаза, говорил Мухаммад. Цвет тобалкх, шептал Саид. Все мужчины находили для них слова, будто имели право описывать то, что собирались присвоить.

Я открыла кран и подставила ладони под воду. Она была холодной и настоящей. Не из серебряного кувшина в доме Саида, не из бутылки, которую дали в трюме. Я сама повернула ручку. Сама решила, сколько пить. Такая ничтожная свобода, что от неё внезапно задрожали губы. Я пила прямо из ладоней, захлёбывалась, всхлипывала, а потом умыла лицо и смотрела, как грязная вода уносится в слив.

— Ты выбралась, — сказала отражению. — Теперь не смей снова всё испортить.

Жестоко. Но иначе я уже не умела разговаривать с собой. Стоило пожалеть ту девочку, которой была, как она начинала плакать, просить маму и складываться пополам от воспоминаний. Мне нужна была не жалость. Мне требовались деньги, телефон и человек, способный понять русский язык.

У кассы я попыталась объяснить женщине, что меня похитили. Сначала по-английски, потом жестами. Она нахмурилась, позвала молодого парня. Тот понял слово «полиция», но ответил слишком быстро на местном языке и указал куда-то за окно. Я показала на телефон возле кассы, затем сложила ладони в умоляющем жесте.

— Please. One call. My father. Russia.

Женщина покачала головой и протянула руку, требуя деньги. Я вывернула пустые карманы. На её лице появилась смесь раздражения и подозрения. Она что-то сказала парню, и тот направился ко мне. Наверное, хотел вывести. Или задержать. Паника мгновенно сдавила горло. Я попятилась, зацепила стойку с бутылками, несколько упало. Пластик загрохотал по полу. Все снова посмотрели на меня.

— Простите, — прошептала я по-русски, хотя никто не понимал. — Я не хотела.

Я выскочила наружу, чувствуя, как унижение обдирает кожу. Дочь Андрея Воронова, жена Саида Нармузинова — два мужских имени, способных открыть любые двери, пока я сама не могла получить даже один телефонный звонок. Без них я была никем. Босой нерв, завёрнутый в чужую одежду. И всё же лучше никем на свободе, чем чьей-то женщиной за стеной.

У входа в магазин курил мужчина в синей куртке. Светловолосый, худощавый, лет сорока, с обычным усталым лицом. Не похож на местного. Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь заставить ноги двигаться. Просить помощи у мужчины. Снова довериться незнакомцу. Мухаммад тоже выглядел обычным. Красивым, добрым, влюблённым. Он говорил, что защитит. Потом отдал меня за деньги.

Мужчина заметил мой взгляд и нахмурился.

— Девушка, с вами всё хорошо?

Русский язык обрушился на меня спасательным кругом. Я шагнула к нему и чуть не упала. Он отбросил сигарету, попытался поддержать, но я отшатнулась так резко, что он поднял руки.

— Спокойно. Я не трону. Что случилось?

— Телефон, — выдохнула я. — Пожалуйста. Мне нужно позвонить.

— Конечно.

Он достал смартфон и протянул. Я схватила его обеими руками. Пальцы дрожали, цифры расплывались. Номер отца. Я знала его всю жизнь, но сейчас вместо цифр в голове стоял белый шум. Первые три. Потом ещё две. Нет. Не так. Я стёрла и начала снова.

— Не торопитесь, — мягко сказал мужчина. — Вы откуда здесь одна?

— Я… меня держали. Забрали документы. Я сбежала.

Его лицо изменилось — удивление, тревога, сочувствие. Всё правильное. Слишком правильное.

— Кто держал?

— Муж.

Слово обожгло язык. Я ненавидела его настолько, что захотелось выплюнуть вместе с кровью.

— Он не муж. Меня заставили. Угрожали папе. Я должна позвонить отцу.

— Позвоните. Потом отвезу вас в полицию или консульство. Я сам из России, здесь по работе. Вам повезло меня встретить.

Повезло. В моей жизни это слово всегда произносили перед тем, как ударить. Тебе повезло, что осталась жива. Повезло, что Саид остановился. Повезло, что отец богатый. Везение — красивое название для боли, которая могла оказаться ещё сильнее.

Гудки. Один. Второй. Третий.

Я прижала телефон к уху, зажав второе рукой, будто так могла притянуть голос папы через расстояние.

— Возьми. Пожалуйста, возьми…

На пятом гудке включился автоответчик. Я сбросила и набрала снова. Мужчина поглядывал на дорогу. Нервничает. Наверное, боится, что появятся мои похитители. Я тоже посмотрела туда. Белый фургон всё ещё стоял у колонки, водитель исчез внутри магазина.

— Поехали, — предложил незнакомец. — Здесь небезопасно ждать. Позвоните из машины.

— Куда?

— В город. Там участок и гостиница. Вы сможете привести себя в порядок.

Последняя фраза кольнула. Привести себя в порядок. Я опустила взгляд на одежду. Брюки в пыли, свитер помят, на рукаве тёмное пятно. Наверное, действительно выгляжу безумной беглянкой.

— Как вас зовут?

— Виктор. А вас?

Я замялась. Имя — тоже оружие. Мухаммад передал его вместе со мной. Саид произносил «Карина» так, будто ставил печать на собственности.

— Катя.

Виктор улыбнулся, и я почти поверила, что перехитрила его.

— Очень приятно, Катя. Машина там.

Он указал на серый микроавтобус у обочины. Не легковая. Не такси. Фургон с затемнёнными окнами. Внутри всё оборвалось.

— Я останусь здесь.

— Вы же слышали, отец не ответил. Люди, от которых вы сбежали, скоро вас хватятся.

— Я попрошу вызвать полицию.

— Здесь полиция может вернуть вас мужу, если брак оформлен официально.

Я посмотрела ему в глаза. Светлые, спокойные. Ни одной эмоции, кроме участия. Но правая рука исчезла в кармане куртки.

— Отдайте телефон.

— Он у вас.

Я перевела взгляд на смартфон и только сейчас заметила: связи больше не было. Экран погас. Виктор нажал что-то дистанционно? Или сеть пропала? Я попятилась.

— Спасибо. Я пойду.

— Куда, Катя?

— Не ваше дело.

— Конечно. Но у нас мало времени.

Он больше не улыбался. Усталое лицо словно стёрли, и под ним проступило другое — холодное, собранное, хищное. Я бросила телефон ему в грудь и побежала к магазину.

Сделала всего три шага. Щиколотку прострелило болью, я пошатнулась, а его рука сомкнулась на моём локте. Мир взорвался. Я закричала, ударила его ногтями по лицу, попыталась укусить. Он выругался, выкручивая руку за спину.

— Тихо, дура! Тихо, если жить хочешь!

— Помогите! — крик разорвал горло. — Полиция! Помогите мне!

Люди у магазина обернулись. Виктор заговорил на местном языке, громко и раздражённо, показывая на меня, потом на свою голову. Смеётся. Объясняет, что я сумасшедшая? Жена? Наркоманка? Один мужчина понимающе усмехнулся и отвернулся. Женщина с ребёнком ускорила шаг.

Никто не подошёл.

Снова. Меня снова не слышали. Как тогда, на свадьбе, когда музыка гремела за стеной, а я кричала в чужую ладонь. Как в трюме. Как в доме Саида. Мой голос существовал только для меня — бесполезный, сорванный, неспособный изменить даже направление чужого взгляда.

— Отпусти! Мой отец тебя найдёт!

— Знаю, кто твой отец.

Я замерла. Всего на секунду, но этого хватило. Виктор прижал к моему лицу ткань. Резкий сладковатый запах ударил в нос. Я задержала дыхание и изо всех сил наступила ему на ногу. Он дёрнулся, хватка ослабла. Я вырвалась, оставив кусок рукава в его пальцах, и метнулась между машинами.

Водитель белого фургона наконец вышел из магазина. Увидел меня, раскрыл рот. Я не знала, помощник он или ещё один предатель, но другого выбора не было.

— Помоги! — бросилась к нему. — Саид! Позвони Саиду!

На лице мужчины отразился ужас. Он шагнул навстречу, но сбоку появился второй человек и ударил его металлической трубой по голове. Водитель рухнул на асфальт. Кровь быстро растеклась под виском.

Я отступила. Один шаг. Второй. Позади уже стоял Виктор, прижимая ладонь к исцарапанной щеке.

— Нервная ты, — сказал он по-русски. — А мне говорили, тихая.

— Кто говорил?

— Добрые люди.

Из микроавтобуса вышли ещё двое. Один открыл боковую дверь. Внутри темно. На полу лежали пластиковые стяжки и чёрная сумка. Ноги перестали держать. Я смотрела на эту темноту и понимала: свобода продлилась меньше десяти минут.

— Саид вас убьёт, — прошептала я.

Виктор подошёл ближе. Кровь из царапин на его лице уже стекала к подбородку, но он улыбнулся.

— Возможно. Если успеет раньше твоего папочки. Думаю, оба заплатят хорошо.

— Я ничего не стою.

— Ошибаешься. Ты сейчас самая дорогая девочка в этой стране.

Он протянул руку. Я отшатнулась, но сзади меня схватили двое. Один заломил руки, второй стиснул талию. Я билась, лягалась, кричала, пока в груди что-то не разорвалось от бессилия. Мужчины тащили к открытой двери, а я видела на асфальте кровь водителя и снова мамино белое платье, быстро становившееся красным.

— Нет! Пожалуйста! Не надо! Я не хочу туда!

Собственные слова убивали сильнее их рук. Те же просьбы. Тот же крик. Сколько раз человек может переживать один и тот же ад, прежде чем перестанет возвращаться из него?

Меня швырнули на пол микроавтобуса. Колено ударилось о металл, губа лопнула о чью-то ладонь. Виктор наклонился, затянул стяжку на запястьях и провёл пальцем по моей щеке. Я дёрнулась, но он схватил за волосы, запрокидывая голову.

— Не бойся, — произнёс почти ласково. — Мы тебя не обидим. Ты нужна целой и красивой.

Я плюнула ему в лицо.

Он медленно вытер щёку и усмехнулся.

— Вот теперь узнаю породу Вороновых.

Дверь начала закрываться. Последняя полоса солнца легла на мои руки, стянутые пластиком, и исчезла.

— Куда вы меня везёте?

Виктор сел напротив, включил телефон и набрал сообщение. Потом поднял на меня глаза.

— Туда, где за тебя заплатят больше, рыбка.

Слово вонзилось точно под сердце.

Рыбка.

Так меня называли люди, которые уже однажды продали меня.

И в ту секунду я поняла: Авра не открыла клетку. Она просто передала ключ другим мужчинам. А я сама вошла в их машину, сама унесла себя из единственного места, где до меня не могли дотянуться эти руки. Где-то далеко Саид, наверное, уже держал моё кольцо и сходил с ума от ярости. Впервые я захотела не убежать от него, а чтобы он нашёл меня раньше остальных.

Глава 4

САИД

Когда мне принесли фотографию окровавленного водителя, я понял, что ярость бывает слишком большой даже для человеческого тела. Она не взрывается — взрыв оставляет после себя облегчение. Она медленно раздвигает кости изнутри, заставляет сердце биться о рёбра, как приговорённого о дверь камеры, и превращает каждый вдох в обещание убить. На экране телефона мужчина лежал возле белого фургона, голова вывернута к плечу, под виском расползалось тёмное пятно. В нескольких метрах камера заправки поймала серый микроавтобус и кусок светлых волос в чужих руках. Этого хватило. Карина не сбежала. Её забрали.