Идеальная сделка для скама

– Проклятье! – шиплю, оказавшись на земле и глядя на порезы.

Кровь обильно хлещет, но мне некогда этим заниматься. Я подхватываю вещи с земли и бегу вдоль забора, где, как я надеюсь, находится выход. И я снова не ошибаюсь. Спокойно проскакиваю через тихий дворик, открываю массивную кованную дверь и бегу к уже ожидающей машине такси.

Водитель смотрит на меня с нескрываемым сомнением. Наверняка выглядела, как воришка, едва выбравшаяся из засады, но его это не касается.

– Поехали! – едва не рычу ему. – Аптечка есть?

Водитель оборачивается, чтобы узнать зачем она мне, и я выпускаю из рук краденное у Скама, чтобы продемонстрировать свои кровоточащие ладони.

– Сзади, – кивает мужчина. – Перекись, бинты. Должно хватить.

Он трогается с места, уточнив предварительно адрес и я называю его, чтобы убедить несчастного, что я та, кому это такси заказывали.

До места назначения мы едем минут двадцать, и когда мои руки обработаны, а водитель прекращает пялиться на меня в зеркало заднего вида с подозрением прислушиваясь к радио, я наконец вижу машину скорой помощи и знакомого мужчину, угрюмо вглядывающегося вдаль.

– Я не буду ничего рассказывать, – сходу заявляю ему, когда взгляд Игоря Константиновича падает на мои перебинтованные руки.

Он ответил не сразу. Открыл дверь служебного транспорта, достал синюю сумку и порывшись в ней протянул мне сверток.

– Вряд ли там, куда ты собралась есть пункты скорой помощи. Если станет плохо, здесь обеззараживающие средства и антибиотики... – он взглянул в мои глаза, увидел в них отсутствие внимания и заканчивает коротким: – …всё необходимое.

Я благодарно киваю и беру сверток, после чего позволяю увести себя в теплое нутро второго автомобиля, ожидающего меня на парковке.

Мне не задают вопросов. Просто протягивают мобильный, и я вижу на дисплее контакт, который заставляет меня улыбнуться.

"Любимая"

Пожалуй, так маму давно уже никто не называл, и мне нравится, что нашелся кто-то, кто может сделать ее центром своей вселенной. Она заслужила это, как никто другой.

– Алло, мам, – выдыхаю радостно в трубку.

– Ты в порядке?

– В целом да. Немного порезала руки, но это не смертельно.

Я слышу беспокойство в её голосе. Понимаю, что у нее есть причины волноваться, и меня это расстраивает.

– Мы все подготовили. Ты уверена, что будешь в безопасности одна? А если кто-то случайно выйдет на тебя?

Улыбаюсь, но объясняю, что я выбрала самое подходящее место для стоянки. В заповеднике запрещена охота и вылов рыбы на моторных лодках. И вряд ли кто-то проделает тот же путь, чтобы встать на кемпинг. Там для этого есть более подходящие места на платных площадках.

Мама все равно волнуется, но соглашается, что сейчас это лучший выход.

Я ненадолго залягу на дно, пока все не утрясется, а там уже придумаю что-то. У меня будет полно времени для этого. Провизии мне хватит, машина забита под завязку, а в случае крайней необходимости, я всегда могу выбраться в населенный пункт в часе езды.

В скором времени я прекращаю разговор и возвращаю смартфон владельцу, все это время изучавшего меня взглядом.

– Здесь механика. Ты справишься?

Улыбаюсь и киваю, не поясняя, что училась на ездить на Ниве. Мой инструктор сказал, что, обуздав этого зверя, смогу справиться с любым другим. Так и было. Вот только машину я себе так и не приобрела, а ездила на старушке отца, которую он давно хотел отправить на покой.

Сжала губы, поняв, что снова в мыслях назвала Сомова отцом. Откуда только это берется? Вероятно, это последствия того, что я много лет себя приучала к этому. Не отчим или Сомов, а отец. В то время, как настоящий папа меня просто бросил. Возможно, это такая маленькая внутренняя месть?

Поднимаю глаза на доктора и понимаю, что он все это время меня пристально изучает. Взгляд профессиональный, сосредоточенный и мало похож на участливый.

– Я поеду, – бросаю коротко.

Завожу мотор и замираю, ожидая, когда мужчина покинет салон, но тот не спешит.

– Твоя мать просила передать, что очень волнуется. Запасной телефон лежит в бардачке. И чтобы ты знала, мне не нравится твоя идея. Будь у тебя компания, было бы спокойнее.

Я все понимаю, кроме одного: какое ему дело? В том смысле, что я всего лишь ребенок его возлюбленной. Взрослый и самодостаточный, способный решать проблемы без его особой помощи и вложения в меня личных средств.

– Я положил газовый пистолет под сидение, – серьезно проговаривает он.

На несколько секунд немею, но всё же нахожу в себе силы поблагодарить:

– Спасибо.

Игорь Константинович улыбается краешками губ и наконец оставляет меня одну. Я ещё несколько мгновений наблюдаю его задумчивую фигуру на обочине в зеркало заднего вида, и меня не отпускает чувство, что даже родной отец меня так не провожал, когда я виделась с ним в последний раз.

Ладони неприятно саднят, но всё становится куда хуже, когда я добираюсь до проселочных дорог. Машину трясет и руль приходится сжимать сильнее прежнего и от того чувствую, как кровью пропитываются бинты.

Я знаю, что мне ещё километров двадцать ехать по территории заповедника, но уже сейчас хочется притормозить и дать себе отдохнуть. Только я понятия не имею, как скоро Скам обнаружит моё исчезновение и что тогда будет делать.

Когда последний километр оседает дорожной пылью, а впереди виднеется сверкающая водная гладь, я останавливаю машину и выбираюсь под палящее солнце.

Пахнет тёплой сосной и водой, солнцем и спокойствием. И кровью. Моей.

Взглянув на свои руки, я вздрагиваю, после чего хватаю аптечку из машины и сажусь на капот. Красно-коричневые бинты разматываю и бросают рядом с собой, обрабатываю руки хлоргексидином и наматываю новую ткань.

За сегодня мне ещё многое предстоит сделать. Собрать палатку, разгрузить вещи, обустроить лагерь и развести костер, чтобы приготовить еду. Мама должна была позаботится о продуктах на первую неделю.

Я делаю передышку в пять минут, стараясь не думать ни о чем. Но из головы никак не выходит мысль, как отреагирует Арс, когда узнает, что я сбежала от него, наплевав на сделку. Взбесится? Забьёт?

Не имею ни малейшего понятия.

Отдохнув немного с дороги, я принимаюсь обустраивать лагерь. Мама купила мне новую палатку и разбираться с ней пришлось чуть дольше обычного, но, когда я заканчиваю установку, понимаю, что эта лучше. Моя палатка ярко-красная, а эта зеленая. Она сливается с цветом травы. Раскладного столика среди запасов нет, поэтому провизию приходится раскладывать на одно из покрывал в палатке. О покупке инвентаря вряд ли получится позаботиться в ближайшие пару недель. В ближайшем поселке есть только продуктовые магазины.

Ближе к вечеру я справляюсь с едой. Горячая гречневая каша с мясом из банки кажется мне пресной и безвкусной, а вот крепкий чай приходится очень даже по душе. Я долго сижу, глядя на отражение звезд в водной глади и всё думаю, что могла остаться с монстром и узнать, чем закончится эта история.

Было бы мне больно в самом конце?

Я уверена, что да.

Но кто сказал, что я и сейчас чувствую себя прекрасно, скрываясь от него, Грохова и Сомова?

Поздно ночью, когда я почти засыпаю в теплом спальнике, мне вдруг звонит мама. Её встревоженный голос мне не нравится от слова «совсем».

– Ты добралась? – почему-то шепотом спрашивает она.

– Да, я в порядке. Ты как?

Но мама мой вопрос проигнорировала, ошарашив своим:

– Почему Арсений себя так ведёт?

Я моментально просыпаюсь, расстегиваю спальник и сажусь, стараясь сфокусировать всё внимание на разговоре и не замечать сорвавшееся в забег сердце.

– Как?

– Он… Боже, дочь, он ворвался к нам домой с какими-то людьми и начистил Артему лицо, требуя выдать твоё местонахождение. Естественно, тот понятия не имел, что ты пропала.

– Тебя не трогал?

– Нет, но стал расспрашивать, когда в последний раз и о чем разговаривали. Я сказала, что созванивались накануне, что ты заверила, будто всё в порядке. Судя по его лицу, он в бешенстве.

Я сглатываю и кусаю губу, начав нервничать. Нет, меня нереально здесь найти, но вот возвращаться будет страшно. Он меня поймает и убьёт. Похоронит рядом с могилкой Грохова, как предлагал своим дружкам.

– Что ему нужно? Сомов его уничтожит, Оль. Ему нужно быть осторожным с ним, неужели не знает?

– Всё в порядке, мам, – заверяю её. – Пусть сами разбираются. Пусть хоть перегрызут друг друга. Так даже лучше будет.

Она замолкает, видимо пытаясь понять, что происходит, а я не хочу давать никаких пояснений. Для неё Арсений всегда был хорошим вежливым парнем, который не давал меня в обиду. И три года назад она никак не могла взять в толк, почему наша дружба внезапно оборвалась. Видела и знала, как мне плохо, догадывалась, что всё из-за Сомова с Гроховым, но не понимала причем здесь Славин. И сильно удивлялась, когда с каждым днем остановился мрачнее и всё сильнее обрастал своими чертовыми татуировками.

– Сеня тоже для тебя опасен? – спрашивает тихо.

Усмехаюсь и тру лоб, когда спазм неприятно простреливает голову.

– Мне порой кажется, что он-то как раз опаснее всех, мамуль. Ты не переживай, ладно? Я перекантуюсь здесь какое-то время, а затем поступим, как договорились. Надеюсь, твой доктор нас не бросит.

Она вздохнула, выдавая волнение.

– Он хороший.

– Я даже не сомневаюсь, мам. Наконец-то ты сделала правильный выбор.

Прощаюсь с ней и сбрасываю вызов. Перед глазами стоит перекошенное лицо Скама, и кажется, что он меня найдет. А ещё будут усиленно искать Сомов с Гроховым, потому что теперь они знают, что я беззащитна. И меньше всего мне хочется, чтобы они нашли меня первыми.

Проверяю предохранитель на газовом пистолете и снова укладываюсь в спальник. После прошлой поездки на кемпинг сейчас засыпать мне как-то спокойнее. Знаю, что в случае опасности, я могу выстрелить насильнику в рожу, как только представится возможность.

Спокойно закрываю глаза и засыпаю, думая о завтрашнем дне.

А вот утро встречает меня странными звуками, которых никак не ожидаешь услышать в лесу, зная, что ближайший поселок находится достаточно далеко, чтобы здесь не появилось ни души.

Тихий жалобный писк раздаётся у самой палатки. Ровно в том месте, где находится сумка с продуктами. И как только я начинаю шевелится, мой незваный гость проявляет активность.

Расстёгиваю спальный мешок и осторожно выбираюсь, чтобы не спугнуть неведомого гостя. Выйдя из палатки, вижу, как маленький бельчонок лежит у тканевой стенки и дергает лапками, стуча по сумке с продуктами. Пищит зверек достаточно громко и, если честно, я впервые слышу этот звук.

Осторожно подхожу к зверьку, присматриваясь что не так. Но не так, похоже, было всё, потому что животное явно нуждалось в помощи. Вздохнув, окидываю взглядом свой лагерь и возвращаю внимание животному, присаживаясь рядом с ним на корточки.

– Ну что ж, дружок. Я в этом ничего не смыслю, но похоже нам придется какое-то время потерпеть друг друга.

Перебинтованными руками брать животное не решаюсь. Беру одну из кофт Скама и застываю с ней в руках, пытаясь вспомнить чем он пахнет. Я точно знаю его аромат, но вот так сходу могла назвать только запах дыма от сигарет и любимый одеколон. Медленно поднимаю вещь к носу и делаю осторожный, опасливый и крайне медленный вдох, чтобы почувствовать до одури родное. Своё. А затем выдыхаю и жмурюсь, осознавая, какая на самом деле дура.

Стараясь ни о чем не думать, я поднимаю бельчонка и кутаю его в кофту монстра. В машину забираюсь быстро и в целом не волнуюсь, когда оставляю лагерь позади. Сдам животину, заплачу и тут же вернусь.

Поселок находится достаточно далеко от заповедника, и я трачу немало времени на то, чтобы добраться до пункта назначения по лесным дорогам. Навигатор на смартфоне сокращает время поиска и мучения зверька, что свернувшись лежит в кофте Скама и продолжает дергать лапками, но вряд ли ему нравится эта жуткая качка по бугристой местности.

– Потерпи ещё, малыш, скоро мы приедем и хорошие люди тебе помогут.

Рыжий зверь в ответ только дёргает ушами, и больше никак не даёт понять, что услышал меня.

Посёлок очень большой. Пока еду по центральной улице, отмечаю несколько торговых супермаркетов, аптек и прочих заведений, без которых жизнь местного населения была бы неудобной.

Когда я была маленькой, родители часто возили меня в похожую деревню. Она была раза в три меньше и имела только два магазина и почту, в которых можно было хоть что-то купить. Мы оставались там несколько недель и от скуки я каждый день бегала покупать почтовые марки. Кажется, они до сих пор лежат у меня в фотоальбоме.

Ветклиника была единственной в этом поселении, как обозначил мне навигатор. Остановившись на парковке, я взяла бельчонка и аккуратно отнесла его внутрь. Буквально за дверью меня встретила девушка в медицинской двойке и собранными волосами, спрятанными под специальную шапочку. Зачем нужна была такая стерильность, я не знала, да и не особо желала знать.

– Здравствуйте. Вы не могли бы мне помочь? Тут белка, – Я кладу кофту на стойку и аккуратно разворачиваю ткань, на что администратор с любопытством косится.

– Дикая? – спрашивает осторожно. – А с вашими руками что?

– Порезалась, – отвечаю коротко.

Ещё несколько минут она составляет карту на животное, взвешивает бельчонка, оценивает возраст на вскидку, а после приглашает меня в кабинет к доктору.

Молодой мужчина сидит, склонившись над бумагами и внимательно их изучает. При моём появлении, он окидывает меня взглядом и смотрит на руки.

– Кладите на стол, – указывает ладонью на какой именно. – Одну минуту, я сейчас.

Положив рыжего зверя на стальную холодную столешницу, я оберачиваюсь на звук открываемой двери. Девушка администратор, видимо, подрабатывает ещё и медсестрой, потому что вытащив из шкафа пузырьки с жидкостями и вату, она направилась ко мне и попросила снять бинты с рук.

– Давайте обработаем на всякий случай. Дикие белки могут быть переносчиками серьёзных инфекций и лучше бы вам перестраховаться.

Молодой врач мгновенно теряет интерес к своим бумагам. Поднимается из-за стола и направляется к нам, чтобы принять непосредственное участие в осмотре и обработке ран.

– Что с вами случилось? – любопытствует он, беря мои ладони в свои тёплые руки.

– Порезалась, – отвечаю отстранённо, вспоминая, как повисла на высоком заборе из профнастила.

– Судя по характеру ран, – он проводит пальцем в воздухе параллельно порезам и продолжает, – это было не стекло. Порез местами довольно глубокий. И нет следов скольжения, будто вы пытались что-то удержать или… – Он окидывает меня внимательным взглядом и ждёт, что я сама продолжу.

Молчу, закусив нижнюю губу. Не хочу давать никаких подробностей о произошедшем.

– Останутся шрамы. Я бы на вашем месте обратился в травмпункт, чтобы они наложили швы. Это подвижные части рук, и так просто ничего не заживет.

– Лев Александрович, мне кажется, девушка не хочет обращаться в травмпункт, иначе бы позаботилась о себе, а не о белке.

Врач молча кивает, соглашаясь с предположением, а я размышляю над тем, как много времени займет обработка ран. Сейчас я больше переживала за бельчонка.

– Это не смертельно, в отличии от вашего пациента.

Лев обернулся на зверя и хмыкнул. Сейчас рыжий тревожно спал, продолжая дергать лапками.

– Ему мы поможем, а вот вам не факт. Я бы всё же порекомендовал вам обратиться за помощью.

– Спасибо, у меня есть всё необходимое.

Но несмотря на мои слова, в покое меня не оставляют. Обрабатывают раны каким-то раствором и обращают моё внимание на то, что края раны начали воспаляться, а это значит, что процесс заживления будет долгим и болезненным.

После того, как мне обновили бинты, доктор, наконец, добрался до своего пациента. Внимательно осмотрел, ощупал и разбудил. Зверек даже не сопротивлялся, когда его брали на руки. Только пискнул, когда медсестра взяла анализ крови.

– Видимых травм у животного нет, зато имеется температура и явная болезненная реакция на пальпацию брюшной полости, – мужчина опрыскал чем-то перчатки, в которых был и взглянул на меня. – Вы можете пока подождать в коридоре, если неважно себя чувствуете.

Моё самочувствие в данную минуту действительно оставляло желать лучшего, и смотреть на несчастного зверька мне совершенно не хотелось. Поэтому, кивнув я просто вышла в коридор, где меня тут же взялась допрашивать медсестра. Разузнав, где я раздобыла животное, она поинтересовалась, как я предпочту его лечить. Вариант оставить на передержку на платной основе меня вполне устроил, и поэтому, когда доктор составил перечень оказанных и запланированных услуг, я молча достала смартфон, открыла электронный кошелёк, введя свои логин и пароль, после чего оплатила лечение животного.

– Думаю, за недели две мы поставим белку на лапы. Результаты анализов будут готовы через пару часов, но я уже сейчас могу сказать, что подозреваю инфекционное заболевание. Нам нужны координаты местности, где вы нашли зверька. Если результат анализа серьёзный, нам нужно будет сообщить об этом.

Я соглашаюсь с доктором, оставляю свои контакты и рассчитываюсь с помощью электронного кошелька, который прямо на кассе устанавливаю на смартфон. В душе зарождается легкое чувство тревоги, но я сглатываю, улыбаюсь медсестре и покидаю ветклинику, надеясь, что всё будет хорошо.

Город сразу не покидаю. Заезжаю ещё в несколько магазинов, чтобы докупить воды и предметы личной гигиены и перчатки, чтобы не беспокоить травмы. Беру пластиковые вёдра и даже нахожу в магазине рыболовства складную сауну. Продавец с энтузиазмом берется объяснять, как её нужно устанавливать, пока я прикидываю, нужна она мне вообще или нет.

С груженой машиной возвращаюсь к лагерю, разгружаю покупки и устало отмечаю, что очень проголодалась, а времени на завтрак не было совершенно. Яичница и растворимый кофе быстро решают это проблему.

Чуть позже, когда я удобно устраиваюсь на берегу со смартфоном в руках мне неожиданно звонит мама. Голос полон паники, которой и я частично поддаюсь.

– Артём в ярости, взял людей и куда-то рванул. У тебя всё нормально?

У меня всё было замечательно, если учитывать, что я нахожусь достаточно далеко от города. Найти меня практически невозможно. Даже если они просекут, что я прячусь в окрестностях заповедника, достать меня вряд ли выйдет.

– Я в безопасности, мам, – напоминаю ей весело. – Сомов, наверное, со своими дружками разбирается.

– Может быть, – отвечает она, и я слышу, как поджимаются её губы на последнем слоге.

Она волнуется, и я прекрасно знаю, что успокаивать её сейчас не имеет смысла, потому что она будет накручивать себя всё время. Единственное, что ей сейчас поможет, так это отвлечься на другую проблема, но у меня в арсенале таких не было. А так хотелось, чтобы она не терзала себя.

– Мне здесь хорошо, – отмечаю я, вглядываясь в мерцающие волны на горизонте. – С детства люблю отдых на природе.

– Это папа приучил, – грустно отмечает она. – Когда тебе было три года, мы впервые взяли тебя с ночевкой в палатках. Тебе так понравилось, что ты едва не каждый день просилась на природу.

А потом это стало доброй традицией. Открывали сезон мы в конце апреля, а закрывали в октябре. Пару раз в месяц стабильно выбирались, потому что папа обожает рыбалку. Он и уехал-то со своей новой семьей поближе к озеру. Сказал, что там отличный домик и даже есть старинная деревянная лодка, за которой бывший хозяин ухаживал, как за любимым ружьем.

И сейчас я сижу здесь и понимаю, что без кемпингов просто не смогу. Обожаю, слышать пение птиц и чувствовать запах костра, манящего согреться в холодную погоду или приготовить пищу с дымком.

– Я скучаю по нам прежним, – отвечаю с грустью.

– Детство ускользает и его не вернёшь, милая.

Да, я понимала это. Кажется, за всю свою жизнь я не только выросла, но и растеряла все её краски, за которые многое сейчас отдала бы.

– Мы будем счастливы, мам. Уверена, что так и будет. Просто мы должны убрать ненужных людей из своей жизни. И тогда всё обязательно наладится.

Она не ответила. Шмыгнула носом и коротко угукнув положила трубку. Я знаю, что сейчас она будет плакать и не перезваниваю. Потому что ей не нужно, чтобы я успокаивала её. Ей просто нужно принять новую действительность, от которой она так долго отнекивалась.

Вздохнув, я допила остатки кофе и ещё раз взглянула на горизонт.

Мне всегда казалось, что тишина рождает мысли, но сейчас я понимаю, что она их не рождает. Она делает их слышимыми.

Вероятно, именно в такие минуты, когда ничто не отвлекает, у учёных и появляются гениальные идеи, о которых они кричат "Эврика!". Вот только я не ученый, и вряд ли мне нужна эта эврика. Мне нужно просидеть тихой мышкой как можно дольше, пока Сомов, Грохов и Славин не оставят попытки меня найти. А потом мы просто уедем из этого алчного города, жаждущего только денег и крови.

Просидев ещё несколько секунд и любуясь природой, я вдруг понимаю, что мне жарко и я хочу искупаться. Смотрю на свои руки, отодвигаю край бинта и с сомнением обозреваю раны.

С этим нужно что-то делать. Не хочется получить инфекцию, но если уж совсем ничего не предпринимать, то мне наверняка придется несладко. Я и без того чувствую себя потерянным слонёнком на дрейфующей льдине, а тут ещё и беспомощность инвалида.

Порывшись в вещах, которые закупила сегодня, я нахожу пару нейлоновых перчаток. Одеваю их и перевязываю лейкопластырем у основания, чтобы внутрь не попала вода. После беру мыло, шампунь полотенце и иду к берегу голышем, не беспокоясь о случайных свидетелях. Их здесь попросту не может быть.

Вода тёплая. В это время года не может быть иначе. Волны убаюкивающе шумят, накатывая на берег, пока я погружаюсь в сверкающую синеву, согретую жарким солнечным днём. И все проблемы растворяются в окружающем меня сейчас, в тихом шелесте и скрипе деревьев, в шуме ветра, путающегося в сосновых верхушках и неповторимом лесном аромате.

Я отбрасываю от себя сожаления и переживания, намыливая мочалку. Не думаю о стальных глазах, способных прожигать до самой души и не вспоминаю об отчиме, посмевшем продать меня отъявленному негодяю.

Человек абсолютно свободен только тогда, когда рядом нет другого человека. Здесь я могу делать всё, что захочу. Здесь я могу даже немного нарушить законы своей страны.

Улыбаюсь последней мысли и ныряю под воду, отмечая, что боль в районе ладоней постепенно стала менять характер и усиливаться. И это несмотря на то, что я старалась быть аккуратной и не делать резких движений.

Выбравшись из озера, я кутаюсь в полотенце, достаю аптечку, отданную Игорем Константиновичем, и наливаю кипяченую воду из чайника в стакан. Я мало что смыслю в обработке. Из уроков ОБЖ помню, как обрабатывать рану в случае необходимости, но вот о воспалительном процессе – ни слова.

Сев на берегу на разложенный плед, я принялась снимать перчатки, после чего осмотрела страшные порезы и промыла их кипяченой водой. Кожа действительно воспалилась и приобрела красноватый оттенок по краям, но я не видела чего-то очень критического. Обработав хлоргексидином, забинтовала обратно и пошла одеваться, чувствуя, как пульсируют увечья. Не первые в моей жизни, но даже сейчас я думаю, что больнее душевных мук нет ничего.

Остаток дня провожу в размышлениях. Самое время, чтобы поковыряться в себе и сделать выводы, даже если эти выводы очень ранят. Развожу костер ещё до того, как начинает темнеть и балую себя горячей солянкой на ужин.

К полуночи становится ощутимо прохладно. Кутаясь в теплую кофту Скама, перепачканную моей запекшейся кровью, которую отстирать больными не вышло, я греюсь у костра. Знакомый до боли запах отвлекает от мрачных дум и болевых ощущений, которые практически невозможно уже выносить.

Поднимаюсь на ноги и чувствую, как кружится голова, в которой бьется только одна мысль – выпить обезболивающее и забраться в спальник, в котором я смогу быстро согреться.

Дикая жажда и жар, от которого мне выворачивает кости, не оставляют в покое очень долго. Я смотрю вверх и вижу, как на тканевом потолке играют искры света. Как темнеют тени, складываясь в жуткий рисунок. Краем истрепанного сознания, отмечаю, как яркая вспышка, ударившая откуда-то сбоку сметает любые намёки на пищу для разбушевавшегося воображения.

Раз, и мир погружается во тьму, проявляясь отдельными всполохами и окриком моего дурацкого прозвища, которым заклеймил меня чудовище.

– Ворона!

И снова танцы теней. На этот раз они складываются в множество человеческих фигур. И, кажется, я даже слышу голоса, от которых становится не по себе. Будто я здесь не одна. Смеюсь хрипло этой мысли и кутаюсь плотнее. Моё тело, словно не моё вовсе. Его колотит крупная дрожь, а руки стали размером с кувалду каждая по отдельности. И эти кувалды бьют и бьют. Бьют и…