Измена. Лучшая ошибка

— А? — она как будто что-то вспоминает, касается губ. — Не, это в школе. Батя тот еще крендель, но меня не бьет.

— Угу-м, — киваю. Ну, хоть здесь ребенку повезло. — Ты сейчас ходишь в школу? Лето же…

— Школа частная. Там другая программа. До конца июня учимся. Вообще зашквар, — она вяло пинает асфальт.

— Ясно…

— Ну, пожалуйста, что вам стоит? Я буду стараться! И деньги вот…

— Да убери ты свои бумажки… — выкидываю недокуренную сигарету. — Давай так. Беру тебя в вечернюю группу. Стоимость две тысячи в месяц. Тренер - Алиса, — Женя открывает рот, чтобы запротестовать, но я ее тут же перебиваю. — К себе пока не возьму. Это компромисс. Хочешь сразу ко мне? Тащи отца, заключайте договор. Хочешь танцевать? Тогда тренер Алиса, группа вечером. В восемь. Тренировка завтра. Посмотрим, на что ты способна. Будешь усердно стараться, может, тогда возьму к себе на следующий сезон, когда буду формировать новую группу. То есть в сентябре. У тебя есть почти три месяца, чтобы показать себя.

— Ладно… — она хмурится, часто моргает. Видно по ней - пытается осмыслить то, что я ей сейчас вывалила. — А зовут-то вас как?

— Зовут меня Саша. Но для тебя Александра Михайловна.

— Понял-принял, — кивает сосредоточенно. — Кхм, спасиба, — она неловко утирает под носом, кивает мне. — Ну, я тогда пошла?

— Иди.

Она кивает, разворачивается, но потом возвращается обратно и снова кивает.

— До свиданья, Александра Михайновна.

— До завтра, Женя.

Она светлеет лицом, когда я называю ее по имени. Она уходит походкой, совсем не подходящей для девчонки.

Где ж ее помотало так?

Ей всего тринадцать, а у нее уже переломанное восприятие себя как девочки…

Смотрю на нее, а вижу себя…

Помню, как меня отец тоже таскал на всякие военные сборы, запихивал в лагери для мальчиков, таскал на бокс… Училась я вовсе в школе с военной подготовкой. Специальной, так сказать… А я хотела танцевать.

И тоже была маленькой занозой в заднице, когда бунтовать начала.

Я бы эту Женю и бесплатно взяла, для меня деньги уже давно далеко не важный фактор. Зарабатываю я достаточно, чтобы позволить себе взять кого-то бесплатно.

Но ведь если она бесплатно будет ходить, может случиться так, что перестанет ценить…

Надо сначала посмотреть, как она будет себя вести.

Может, у меня есть шанс направить еще одну девочку на правильный путь. И пусть она уже никогда не станет прямо «девочкой-девочкой», но она сможет понять, что она не мальчик. Что в этом мире женщиной быть не просто, но это классно.

Я это поняла именно на танцах. И мне помогли это понять…

Точнее, мне дал шанс это понять. Один человек.

Мой дедушка…

Снова достаю портсигар. Открываю. Провожу пальцем по надписи…

Достаю сигарету и начинаю путь домой, окунаясь в воспоминания…

Глава 19: Воспоминания.

Саша.

Боль в содранных костяшках, деревянная лавочка под задницей, штанина порвана на левой коленке, разбитый нос гудит, чертов запах хлорки и спирта такой ядреный, что помню его до сих пор.

Дверь открывается и темный коридор освещается светом, льющимся из палаты. Он слепит меня, и я прикрываюсь от него саднящей рукой.

В проеме показывается фигура дедушки. Ему тогда было шестьдесят пять, но он совершенно не выглядел на свой возраст.

«Крепкий ака дуб» - это про него. Он занимался спортом до самого своего последнего дня, а из вредных привычек у него была лишь одна - курение.

Широкоплечий, с крепкой шеей, с сединой в волосах по всему телу и крепкими руками. Он почти никогда не носил рубашки. Только футболки однотонные, заправленные в приталенный брюки с высокой посадкой.

Борода всегда подстрижена и конечно же «тройной» одеколон. Этот запах навсегда будет ассоциироваться у меня с дедушкой.

Он стал для меня ориентиром, идеалом, на который я в последствии стану ориентироваться.

Но не в тот момент…

В тот момент я волновалась о другом.

Не подадут ли на меня заявление, которое перечеркнет мою жизнь. И не потому что меня посадят по малолетке, а потому что отец мне не спустит это с рук.

Для меня эта ситуация могла стать фатальной вовсе не из-за полиции. А именно из-за отца.

Я вскакиваю со скамейки, сжимаю кулаки, перешагиваю с ноги на ногу, волнуясь. Все лицо вспотело, по лбу тянется влага. Я ее судорожно смахиваю.

— НУ? — вглядываюсь в лицо дедушки, ищу ответ в его суровом взгляде.

Но он не спешит с ответом. Закрывает дверь аккуратно, тихо. Берет меня под локоть и направляет обратно к скамье.

Мы усаживаемся, но он молчит, и я снова вскакиваю.

— Деда, ну, не тяни, пожалуйста! Он заявит, да? Заявит?

А он не отвечает, спокойно клонит голову к скамье, мол, сядь. И ладонью пару раз хлопает рядом с собой.

Я кусаю губы и падаю на скамью грудой поверженного мяса.

— Поясни, что не поделили.

Голос дедушки низкий, глубокий, размеренный и хриплый от многолетнего курения. Вот и сейчас он достает портсигар из кармана брюк и машинально его вертит.

— Ничего, — буркаю. — Язык у него длинный.

— Это я понял, — хмыкает дедушка. — У тебя тоже не короткий. Давай рассказывай.

Я кусаю губы до боли, до жжения, до ощущения металла на языке.

— Он спалил меня, что я убегаю на танцы.

— На танцы?

— Да.

— Ты ходишь на танцы? — дедушка искренне удивляется, оглядывая меня как-то по новому.

— Да, — с вызовом выпрямляюсь. — Мне нравится. Там девчонки классные, а Оксана Викторовна вообще баба мировая. Она мне вон чо подарила! — и я достаю из кармана сложенные вдвое чешки.

Дедушка протягивает мне свою широкую руку с сухими многолетними мозолями на ладони, с крепкими узловатыми пальцами. Я хмурюсь, не торопясь отдавать ему чешки. Но дедушка едва качает рукой, мол, давай, не ссы, боец.

Я читаю это в его взгляде и все же вкладываю чешки в его руку.

— Какая странная обувь.

— Специальная. Для танцев. У меня своей не было и Оксана Викторовна мне их купила. Со своих денег. Я ей должна теперь.

Дедушка косится на меня. Пощупав чешки, возвращает их мне обратно. А потом достает из кармана двести рублей.

— Узнай, сколько стоят и верни ей. Не ходи в должниках. Остальное себе оставь.

Я смотрю на деньги квадратными глазами, но беру.

— Спасибо, деда.

— Пожалуйста. Так. И? Этот мальчик узнал, что ты ходишь на танцы…

— Да, — я вскакиваю с лавки, не в состоянии усидеть на месте. — И он сказал, что все расскажет командиру. А если бы он рассказал ему, тот бы точно побежал бате все передавать! А ты же знаешь отца! Он запретит мне. Я знаю…

— Отца пока не трогай. С мальчиком что?

— Ну… я ему пригрозила, что если он сдаст меня, то крысой будет! Ну и… Слово за слово… Как-то оно само… — я останавливаюсь перед дедушкой. Не смотрю на него. Стыдно до жути. Щеки горят.

Я ковыряю сбитые костяшки, чтобы заглушить физической болью страх, что все теперь всплывет.

Теперь-то точно отец узнает… Я как идиотка сама себе подставила.

— Ясно, — усмехается дедушка и снова хлопает по лавке рядом с собой. — Ты сядь, не елозь, Сашок.

Я снова сажусь.

Мы сидим молча где-то с минуту. Каждый думает о своем.

— Деда.

— М?

— Так что командир сказал? Заяву накатают, да?

— Ты погоди пока с заявой. Ты лучше скажи мне вот что, — он хлопает себя по коленке. — Танцы прям нравятся тебе?

— Ну…

— Правду, Сашок.

— Нравятся, — ковыряю ногти. — Там клево. Музыка классная. Девчонок много. Прикинь, у них там краситься можно, — я поднимаю восторженный взгляд на деда. — Ты бы видел, что они там вытворяют. Я ни в жизь не повторю! Такие пируэты… Командиру и не снилось! А этому Саровскому и ваще! Он жирный…

— Сашок, — укоризненно тянет дедушка.

— Все равно крыса. Деда, слушай, не говори отцу, а? Давай скажем, что… Ну, я не знаю. Пусть мы просто подрались. Давай скажем, что позавидовала его результатам на полигоне. Хотя какие там у этого жирдяя результаты…

— Нет. Так делать мы не будем, Сашок.

Я поджимаю губы, ссутулившись. Короткие волосы падают на лоб, прилипают, застилают взор. Слезы набираются на глаза, но я давлю их в себе. Не даю пролиться.

— Мы сделаем по-другому. На танцы ходи. Раз нравится, ходи.

Я резко выпрямляюсь, глядя во все глаза на деда.

— Правда?!

— Кривда. Дослушай. На танцы ходи, но чтоб и в школе результаты от этого не пострадали, договорились?

— Да! Спасибо! Но как же… Саровский? И командир? И… Отец?

— Саровский заявление писать не будет. Но, — он поднимает палец, — ты принесешь извинения ему перед его отцом.

— Блин… — морщусь.

— Так надо, Сашок. Не фиг было ломать руку пацану. Гордость его задела, — дед усмехается себе в бороду. — Если на танцы хочешь, сделай, как говорю, и проблем не будет.

— Ладно, — бурчу.

— С командиром я поговорил. Доложить Мише он обязан. Работа у него такая. Но ты не волнуйся, Сашок. Оставь своего батьку на меня, лады? Ходи на свои танцы, не прячься.

Я поднимаю восторженный взгляд на деда и даже задыхаюсь от облегчения и радости, охватившей меня.

— Спасибо-спасибо-спасибо! — тараторю автоматом на одном дыхании.

Обхватываю дедушку, утыкаюсь ему в грудь.

А он меня по голове гладит, целует в макушку.

— Будь собой, Сашок. Наслаждайся своими танцами, а с Мишаней я сам поговорю. Может, даже школу тебе поменяем…

— Правда?!

— Кривда. Не торопи коней.

Глава 20: Темная фигура.

Влад.

Я смотрю, как Женька, перескакивая через одну ступеньку, спускается ко мне на первый этаж. Меня, конечно, как будто не замечает. Подлетает к холодильнику, хватает бутир, что остался с утра. Кусает сразу половину.

А я слежу за ней глазами, на автомате проверяя натяжение цепи у мотоцикла, подтягиваю регулировочным болтом на задней подвеске. Опять все руки в масле по локоть.

— Куда? — я торможу Женьку и она как будто впервые замечает мое присутствие дома.

Замирает резко - ушки на макушке, тонкая шея напрягается.

— Гулять, — с набитым ртом отвечает настороженно.

— Где? С кем?

— Да… Там, у школы. С одноклассниками.

— Уже что ли новых друзей завела?

— Ну, а чо как залупе подзаборной одной шариться все время?

— Женя, — осаживаю ее. — За языком следим, ты помнишь?

— Ы-ы, — она кривляется. — Помню!

— Я не вижу. Дома чтоб к девяти была как штык. Телефон с собой?

— С собой. Давай к десяти-и!

— К девяти.

— Ну, Вла-а-ад! Хотя бы к пол десятому!

— К девяти.

— К десяти!

— Женя.

— Ладно! — летит к выходу пчелкой.

Смотрю, как она обувается быстро-быстро и выскакивает наружу, хлопнув металлической дверью.

Вздыхаю тяжело, фиксируя гаечным ключом ось колеса после натяжения цепи. Не придет ведь к девяти… На что я каждый раз надеюсь? Никакие приказы и уговоры не действуют.

Телефон звенит в кармане. Вытираю руки о ветошь, принимаю звонок.

— Да, Серег. Привет.

— Здаров. Новости есть. Засекли Аню твою по камерам. Сначала на выезде из Москвы, потом в Орехово-Зуево.

— Орехово-Зуево? — морщусь. — Это ж под сотню километров от города…

— Именно. Ныкается, наверно. Ты сейчас свободен? Погнали съездим, пока у меня есть свободное время?

— Погнали.

Я заезжаю за Серегой и уже через два часа мы добираемся до Орехово-Зуево. Небольшой провинциальный городок.

Сегодня небо нависает низко, давит своими тяжелыми облаками. Дождь мелкий моросит, дворники работают усердно, смахивая влагу с лобовухи.

Мы останавливаемся у местного банка, где в последний раз засекли Аню по камерам.

— Сиди, — командует Серега, — с корочкой я один быстрее разберусь.

— Гуд, — киваю и остаюсь за рулем.

Серега возвращается минут через пятнадцать, морщась от дождя. Залезает обратно в салон, утирает влагу с лица.

— Ну, короче, по камерам видно, как она приходила снимать бабки с карточки. Данные, конечно, мне никто не даст. На это надо постановление суда. Так что есть только запись. Она просто снимает бабки и уходит туда, — он тычет налево. — Тут только ножками теперь ходить и спрашивать, видели или нет. Искать еще камеры.

Я тяжело вздыхаю.

— Ну, погнали тогда…

Мы обходим окрестные магазины, кафе, спрашиваем прохожих, показывая скрин с камер. Время тянется, как резиновое…

Я уже без всякой надежды подхожу к бабульке, что торгует зеленью и цветами рядом с маленьким продуктовым магазином.

— Здравствуйте, — обращаюсь к ней, прячась за воротником от дождя.

— Здравствуйте, — отзывается сдержанно. Она сидит, нахохлившись, под голубеньким дождевиком.

— Уважаемая, может, вы видели эту девушку? — я протягиваю ей телефон с фоткой Ани.

— А что? — бабулька смеривает меня подозрительным взглядом. — Чего надо от нее?

— Да ничего. Сестру ищу младшую. Убежала из дома. Ни слуху, ни духу. Даже записки не оставила.

Она снова осматривает меня с ног до головы

— Ну, ты бабушке помоги, может, и бабушка тебе поможет.

Я оглядываю ее «товар».

— Ну, давайте мне вот салата, укроп и букет вот этот давайте, — я достаю бумажник и сую ей пятитысячную купюру. Бабка видит красную бумажку и тут же ее глаза загораются.

— Вот это я понимаю помощь. А то как вопросы задавать, так все горазды, а как помощь оказать, так фигушки.

Она с гордым видом собирает мне в целофановый пакетик пучок зеленого салата, укропа и достает из стеклянной банки букет с каким-то цветочками, что обычно растут в палисадниках.

— Так, что? Видели девушку-то?

— Видала. У Тамары она живет. Странная девка. Нервная. Я ей «здравствуй, девица», а она «здрасти» и почесала себе дальше. Хамоватая, одним словом. Не уважает старших, — бурчит бабулька. — Я Тамаре говорю, зря ты ее пустила! А Тамара - мне чо, деньги чо ли лишние! Ох уж эти московские, сорют деньгами-то! Сорют!

— Да, мы такие. А где дом этой Тамары найти?

Бабка смеривает меня долгим взглядом.

— Ишь, чего удумал. Чтоб я выдала дом подружки какому-то постороннему?

Я тяжело вздыхаю и достаю бумажник. И уже через десять минут я стою у старого деревянного дома, обшитого старой вагонкой. Краска на ставнях облупилась, окна обычные, деревянные.

У меня вдруг сердце начинает колотиться так, словно я влил себя тройную дозу энергетиков.

Я давно не видел Аню. Очень давно… Ее я тоже бросил. Наедине с отцом. и… Это не простительно. Так что я не удивлюсь, если она меня пошлет.

Но я не могу отступить назад. Мне надо исправлять свои косяки. Да и выяснить нужно, почему она бросила своего ребенка. Почему не попросила помощи у меня или отца? Почему вообще сунулась к Саше?

Стучу в дверь. Тишина.

Стучу еще раз, громче. И на этот раз за дверью я уже слышу шорохи, похожие на звуки шагов. Щелчок замка. Дверь приоткрывается на пару сантиметров, и я вглядываюсь в эту щель с дикой надеждой.

— Аня?

За дверью тишина. Я слышу только шелест дождя по окружающему нас пространству. Как капли падают на старый шифер, как щелкают по моей куртке и как влага падает за воротник.

Запах зелени и озона настойчиво проникает в нос.

— Влад? — в мелодичном голосе прорезается жесткое неверие. Дверь распахивается шире, и я, наконец, вижу Аню полностью.

Сердце пропускает удар, когда я вижу на ее скуле синяк. Пурпурно-синий, свежий… опухолью разлился по коже, забравшись на верхнее веко. Оно опухшее нависает над глазом.

А сама она в верхней одежде, будто ждала кого-то. Я заглядываю внутрь. Вижу чемоданы.

— Да, я. Привет…

— Что тебе надо? — резко бросает она, высовывается и оглядывает округу.

— Поговорить. Я войду?

— Нет. Уходи, — она закрывает дверь, но я резко протискиваюсь между дверью и косяком.

— Постой, Ань. Давай поговорим. Мне звонили из опеки! Что с тобой творится? Почему ты уехала?

— То есть сейчас тебе есть дело до меня? — шипит она и пытается вытолкнуть меня за дверь. Ее глаза лихорадочно блестят.

— Я хочу помочь.

— Себе помоги, Влад! А от меня отвали, понял? Мне не нужно ничего от нашей семейки.

— Кто тебя избил? — продолжаю настаивать и удерживать дверь. Меня хрен сдвинешь.

— Не твое тело!

— Слушай, я в курсе, что я дерьмовый брат. Но все же брат. Это не нормально, — тычу в ее избитое лицо. — Скажи, от кого бежишь, и я помогу решить эту проблему. Ты же ребенка своего бросила. Ты понимаешь, что ты вообще творишь?

— Иди ты в задницу, — цедит рассерженной кошкой. — Ты ваще не понимаешь, куда лезешь. Вали по-хорошему. Ты мне не нужен, понял? — ее голос дрожит, она пихает меня наружу, цепляется за дверь тонкими бледными пальцами.

— Окей, понял, — я едва сдерживаюсь, чтоб не заорать на нее. Но понимаю, что это не поможет в любом случае. — А к Саше ты зачем сунулась? Зачем украла портсигар?

— Мне нужны были бабки, ясно?! Отвали от меня! И больше не суйся! У меня теперь своя жизнь, понял?!

— Да какая жизнь? Ты прячешься как какая-то преступница, ребенка бросила, воруешь! Это что вообще за жизнь такая?

— Не твое дело! Пошел нахрен! — она пинает меня в колено, и я с шипением отшатываюсь.

Дверь захлопывается.

Вот и поговорили…

Твою-то мать!

Прихрамывая, возвращаюсь в машину. Захлопываю дверь и замираю, потирая ушибленное колено. Я чувствую, как Серега сверлит меня взглядом.

— И как?

— Никак, — я медлю, обдумываю все что увидел и услышал. — Она ждала кого-то. Внутрь не пустила. Под глазом синяк.

Серега только брови выгибает в молчаливой реакции.

— Херня какая-то. Я думал, ей помощь нужна…

— Я тоже так думал, — киваю коротко. — Ошибся. Опять. Но не это меня смущает.

— А что?

— Она ждет кого-то. В одежде. Буквально на чемоданах сидит. Мы с тобой успели очень вовремя.

— Ну, может, такси, да дальше поедет…

— Может и такси. Не знаю. Но кто тогда ей фингал поставил?

— Хрен знает, братан.

— Ты когда по камерам смотрел, она одна была? — смотрю на Серегу, хмурясь так, что аж мышцы на лбу жжет.

— Да, одна.

Отворачиваюсь.

— У тебя как по времени? Тебе когда возвращаться надо?

— Ты скажи, что нужно, я подстроюсь.

— Подождать нужно. Хочу посмотреть, кого она ждет и куда поедет.

— А что она сказала-то? — Послала меня. Сказала, что я сам не знаю, куда влезаю.

— Хм… Значит, точно что-то мутное.

— Вот и я о том же. Если б это было в Москве и она б была дома, я б вообще без проблем свалил. Но тут не только я задействован…

— А кто еще? Ты извини, если вопрос личный, но я как бы уже тоже втянут. Хочется понимать, куда влез.

— Понимаю.

И я рассказываю ему и про Сашкину ситуацию, и про ребенка, которого Аня бросила. Коротко, по делу. Отсыпаю ему фактов, чтоб в курсе был.

Пока Серега молча переваривает, я завожу пикап и отъезжаю подальше, встаю за кустами между двух чужих домов, чтоб не сильно в глаза бросалась тачка.

И наше ожидание вознаграждается, когда улица погружается в сумерки. Солнце уже село за горизонт, но небо еще не потемнело полностью. Только сверху разливается синева и первые звезды подмигивают нахально.

Здесь, в далеке от Москвы, их видно… я с тоской вспоминаю ночное небо пустыни, что было усыпано просто бесконечным количеством звезд. Таким, что за всю жизнь не сосчитаешь…

Но мне приходится откинуть неуместную ностальгию, потому что к дому некой Тамары подъезжает неприметная серая хонда. Седан.

Номер грязный, заляпанный, но Серега все равно умудряется рассмотреть. Записывает, молча, чтоб потом пробить.

Из тачки вылезает какой-то мужик. Высокий, крепкий. Только он машину обходит спереди и потом скрывается за забором. И я толком не могу разглядеть ни лица, ни рук. Просто очертания фигуры, да и то - сверху. В сумерках вообще хрен поймешь: все одинаково серое и сливается между собой.

Только сердце все равно сжимается.

Я не стал бы подполковником, если б не был наблюдательным хитрым засранцем.

Походка знакомая у мужика. Да только… Быть того не может. Может, мне кажется?

Не видно ж нихрена, вот сознание и рисует черте что.

Серега фоткает на телефон тачку.

Буквально через минуту Аня в компании этого мужика выходит из-за забора. В руках мужика два чемодана.

Я подаюсь вперед, вглядываюсь аж до боли в глазах. Но как ни стараюсь, а понять не получается. Лица не вижу отсюда.

Мужик укладывает чемоданы в багажник, Аня крутится рядом, руки у груди прижаты, ссутулившаяся какая-то, что-то говорит ему…

А он руку поднимает, отмахивается раздраженно, вроде как командует чтоб в тачку села. Аня и садится. Легко подчиняется. У меня аж зубы сводит. Чтоб Анька так легко кого-то слушала? Бред какой-то.

В конечном счете, машина стартует медленно по дороге, не врубая фары.

— Ну, точно мутное дело. Ныкаются.

— Угу, — я тоже завожу и не врубаю фары. — Еще какое мутное. Слушай, сможешь достать для меня одно дело?

Серега смотрит на меня, хмурится в ожидании.

— Смотря какое?

— Свежее.

Глава 21: Странный вопрос.

Саша.

Я открываю дверь квартиры и ступаю за порог. Несколько долгих секунд вслушиваюсь в ненавистную мне тишину. Теперь только она встречает меня дома. Я вздыхаю и закрываю дверь, отрезая себя от света подъезда.

День был длинным, но внутри ощущается какое-то тепло, которое я не чувствовала довольно давно.

Может всему виной Женя. Та самая девочка, что вчера чуть ли не выгрызла из меня возможность танцевать в моей студии.

Она пришла, как мы и договаривались, даже раньше, чем нужно. За целый час до начала своей тренировки. И она сидела в углу, не отсвечивая, наблюдала. И за девочками, что танцевали, и за мной. Она думала, что я не вижу, но через зеркала я отлично все подмечала.

Периодически я ловила ее взгляды в мою сторону. Только я пока не поняла их подоплеку. Любопытство? Желание понравиться? Поиск одобрения?

Пока мне сложно сказать, получится из нее классная танцовщица и свяжет ли она свое будущее с танцами, как когда-то сделала я. Но она уже сегодня очень старалась.

Я видела, как она выкладывалась, стараясь изо всех сил, перебарывала свое стеснение. Она пыхтела, потела, но ни разу не пожаловалась.

Пусть ее движения деревянные, а сама она очень зажатая, но главное же ее порыв и желание. Мои желания так сильно давились в детстве, что мне приходилось буквально за них драться.

Поэтому мне как-то хочется помочь этой девчонке, что сейчас похожа на ощерившегося голодного волчонка.

Инетесно, что происходит в ее жизни?

Она пришла ко мне одна, без ведома родителей. Интересно посмотреть на них. Что у нее за мама? А что за папа? Она сказала, что он ее не бьет… Но отдал при этом на бокс…

Ее история слишком сильно перекликается с моей, чтобы я могла воспринимать ее просто как очередную ученицу. Надо будет себя контролировать и постараться не выделять ее из всех.

Пока нужно просто наблюдать.

Я скидываю вещи, моюсь, заваливаюсь на диван. Мы со сном по прежнему на «вы»… Он ускользает от меня. Никак не хочет возвращаться.

Даже с портсигаром дедушки рядом мои ночи остаются длинными, а мысли беспокойными.

Я просто лежу в постели, в темноте, с закрытыми глазами. Я слушаю свое дыхание и шум города за стеклом, пытаясь сосредотачиваться только на этих звуках, а не на своих мыслях. И только под утро организм уже сам вырубает меня.

Резкий звонок домофона заставляет меня вздрогнуть и открыть глаза.

Кто это может быть в такой час? Смотрю в телефон, морщась от света экрана.

02:04.

Обалдели совсем.

Лежу, игнорирую. А звонок продолжает настойчиво звонить.

— Да, бляха муха… — через две минуты мое терпение кончается.

Сбрасываю покрывало и тащусь к домофону.

— Отвалили от домофона, пока я не вышла, — рычу в трубку.

— Саша, это Влад.

Я замираю в непонятках. Сердце ускоряет свой темп.

— Влад? Ты ахренел что ли? Ты на время смотришь вообще?

— Надо поговорить, — его голос прорывается через домофон с хрипами, но я слышу в нем напряжение. — Это важно.

Стою, дышу на домофон своим волнением, ощущая, как сердце начинает трепетать за ребрами. Кусаю губы.

— Ладно, — вздыхаю я и жму кнопку. В трубке раздается писк открываемой подъездной двери.

Не хочу включать большой свет, поэтому иду на кухню и врубаю подсветку. Потом возвращаюсь и жду, кусая щеки изнутри.

Что ему понадобилось? Что случилось опять? Ведь не зря же он так поздно заявился? Влад, конечно, тот еще засранец, но он не делает ничего просто так…

Через пару минут в дверь раздается стук. Глухой, но мощный. Глубоко вздохнув, открываю.

Влад на пороге стоит, смотрит. В руках у него небольшой букет каких-то цветов в простенькой обертке.