Измена. Лучшая ошибка

Не девчонка, а черт знает что! И не слушается совсем.

Уже год с ней вожусь и все никак понять не могу, на какой козе подъехать к этой… козе! Соплячка вредная.

Всю душу мне вынула за этот год.

— Да, все-все, — она поднимает руки. — Все? Могу дальше мультики смотреть?

— Уроки сделала? Если у тебя сегодня их отменили, это еще не значит, что нужно филонить вообще.

— Сделала.

— А если проверю?

— Пфф, проверяй, — жмет плечами и заваливается обратно на кожаный диван.

Я медленно вдыхаю, задерживаю дыхание и ухожу вниз. Она совершенно точно решила испытывать мое терпение до самого конца. А ведь я даже ничего сделать не могу.

Привычные мне схемы решения конфликтов тут совершенно не работают.

С момента, как я забрал ее из приюта, прошел почти год. Она пробыла в нем совсем немного, но даже этого «немного» хватило, чтобы ее характер испортился окончательно и она меня возненавидела.

А я просто не хотел ее брать к себе, когда ее мать еще была жива. Я тогда только-только вернулся со службы. Ни кола, ни двора. Ночевал в машине или отелях. Какой ребенок?!

Да и не знаю я, как быть отцом.

У меня своего-то толком не было. Нет, технически он был. Всегда. И сейчас есть. Просто это не тот отец, на которого я хотел бы походить. А по-другому у меня не получается.

И я сразу понял, что не получится. Поэтому и сказал ей тогда «нет, возвращайся к матери».

Я не знаю, как быть отцом, в котором она нуждается. Не знаю, как быть мягким. Я привык командовать, привык, что меня слушаются беспрекословно. А Женька… Я бы хотел сказать, что она как маленький дикий ежик.

Но нет. Она скорее как дикобраз.

Пожалуй, все-таки этот «бой» я проиграл. Еще тогда, в свои девятнадцать. А может и раньше…

Мыслями снова возвращаюсь к Сашке…

Каждый раз одно и то же. Как только я вижу Женьку, так рано или поздно мои мысли отказываются назад, и я думаю о Сашке.

Что было бы, если б я тогда послушал ее и остался с ней? Может, у нас уже был бы ребенок, как раз возраста Женьки…

Но в реальности все оказывается куда хуже, чем в наших мечтах. Ох уж эти «если бы да кабы».

— Обед, — рявкаю так, чтобы Женька точно услышала на втором этаже. Сначала тишина, а потом слышу - шаги.

Она никогда не отзывается.

Ставлю две тарелки на деревянный стол. Кладу две ложки.

— Опять гречка с мясом?

— Не опять, а снова, — сдержано откликаюсь, накладывая из сковородки ей порцию.

— Фу, не скреби ложкой по сковородке. Я прямо слышу, как ей больно.

— Больно мне, когда ты не съедаешь свою порцию.

— Не съедаю, потому что она задрала уже. Сраная гречка каждый день!

— Слышь, малая, следи за языком. Это полезная еда. Еще и с мясом! Жуй и не выпендривайся, а то на сух паек посажу. Посмотрим, как ты взвоешь уже через три дня, жуя пресные галеты.

Женя морщится, надувается как мышь на крупу, но все же берется за ложку.

Мы едим молча. И эта тишина давит на меня сильнее, чем шум боя. Я не знаю, о чем говорить с девчонкой тринадцати лет.

Она тощая, как черенок от лопаты. Волосы остригла под пацана. И, боюсь, со мной она не станет женственнее. Я понятия не имею, как общаться с ребенком. Да еще и девочкой.

Ей нужна женская рука, а не моя отбитая башка.

Жую и чувствую, как в заднем кармане начинает вибрировать телефон. Достаю. Обычный, кнопочный, но не совсем тапок. С выходом в интернет и простенькой камерой.

— Довбор у аппарата, — отвечаю сухо, проталкивая такую же сухую гречку в горло. Сегодня из меня повар так себе.

— Владислав Викторович?

— Я. Кто это?

— Меня зовут Ирина Сергеевна. Я являюсь сотрудником отдела опеки и попечительства города Москвы. Вы можете сейчас говорить?

— Да.

— Я звоню вам по поводу вашей сестры, Анны Викторовны Довбор. Все же верно, это ваша сестра?

— Да. Что она опять натворила?

Я напрягаюсь и откладываю ложку. Аппетит не испорчен, но я решаю сконцентрироваться на разговоре.

— Анна Викторовна сегодня ночью родила мальчика и самовольно покинула роддом, оставив новорожденного. Мы не знаем, куда она направилась. Вы что-нибудь знаете о ее местонахождении?

Я тяжело вздыхаю. Тру глаза.

— Нет, понятия не имею, где она. Мы не общаемся.

— Поняла. Так как вы ближайший родственник, что вышел на связь, я вынуждена вам сообщить, что вы должны подъехать для разбирательства в роддом номер двадцать семь.

— Зачем? В чем там разбираться?

— Ну, может вы захотите взять опеку над родственником. Иначе ребенка начнут оформлять в детдом. Вы можете использовать шанс и не допустить этого.

— Да вы издеваетесь… — едва слышно шепчу и повышаю голос для этой Ирины Сергеевны. — Я вам приют что ли?

— Владимир Викторович, понимаю ваши эмоции, — сухо продолжает сотрудница опеки. Нифига она не понимает. Я уже принял под свою ответственность одного ребенка! Взрослого. И даже с ней не справляюсь. А тут мне предлагают новорожденного забрать? Да что я с ним делать буду? — Но по закону мы обязаны уведомить ближайших родственников и предложить им оформить опеку над ребенком. Если же вы откажетесь, мы составим соответствующий акт и передадим малыша в дом малютки.

— Не давите на жалость. У Анны еще отец есть. Ему и звоните. Я при чем?

— Хм… — Ирина Сергеевна недолго молчит. — Вы про Виктора Петровича Довбор?

— Да. Про него. Наш отец.

— Мы не можем до него дозвониться по тем контактам, что есть в свободном доступе.

— Отлично…

— Вы можете официально отказаться от ребенка, но для этого все равно нужно подъехать в роддом. Для составления и подписи необходимых бумаг.

— Понял. Хорошо. Я подъеду.

— Если можете, лучше как можно быстрее. Желательно сегодня в ближайшее время.

— Хорошо, — с нажимом повторяю и отключаюсь.

Не было печали, черт вас всех забери!

— Что случилось? — Женя смотрит на меня из-под бровей, насупившись над тарелкой.

— У тебя брат двоюродный родился. Жуй давай, не отвлекайся.

Я встаю, беру тарелку с кашей и выкидываю ее в мусорку. Пожрать все равно не удастся теперь спокойно, пока не разгребу эту задачу.

— Эй! А когда я так делаю, ты орешь!

— Когда сама будешь оплачивать еду, тогда будешь сама решать, что с ней делать.

— Так не честно!

— Жизнь не справедлива, — отрезаю спокойно. — Смирись и жуй.

— Спасибо, блин…

— Посуду не забудь помыть. В прошлый раз вся гречка засохла намертво. Не повторяй ошибок.

— Ц, я помню, — она закатывает глаза.

— Молодец. Все, я ушел. Увидимся вечером. Дверь закрой.

Я беру ключи от «триумфа» и выхожу из нашего, с позволения сказать, «дома». Без понятия, как назвать то жилище, которое я для себя организовал, не планируя здесь жить ни с женщиной, ни с ребенком.

Это когда-то было огромное СТО, потом его переоборудовали в бар, но он не окупился. Его-то я и выкупил. Одну половину так под бар и оставил, а во второй половине - оборудовал себе жилье.

Это двухэтажное помещение со сквозным потолком нельзя назвать обычным домом. Потому что внизу у меня кухня одновременно с мастерской, а сверху душ и спальня, в которой как раз сейчас живет Женька. А я обретаюсь на старом диване в мастерской. Прямо рядом с разобранным мотоциклом.

Мне не привыкать. И не на таком спал. Очень часто в жизни я спал так, что матрасом мне была сырая земля, подушкой - трава, а одеялом - чистый воздух…

А над головой просторное чистое небо… И дай бог никто не летал в нем, чтобы найти меня и моих бойцов. И такое тоже было…

Но сейчас это все закончилось. Для меня.

За стенкой у меня теперь бар. А за другой стенкой большой гараж…

Отличная берлога для отставного вояки, но никак не дом для маленькой девчонки, что еще только учится…

И тут мне предлагают взять еще и младенца!

Нет, у жизни определенно есть чувство юмора…

Глава 7: Роддом №27.

Саша.

Когда я остановила машину у ворот роддома номер двадцать семь, я еще несколько минут просто сидела, не в силах выйти.

Сердце бешено колотилось. Я ведь не хотела приезжать сюда. Не хотела никого видеть, никого слышать. Но мне вечно не дают выбора.

Взрослая жизнь - она такая… Приходится делать то, что не хочется. Больше рядом нет моего любимого дедушки, что хлопнет по плечу и скажет «Жги, Сашок, не слушай никого. Делай, что хочется, перед папкой твоим я тебя прикрою».

Больше меня прикрывать некому…

Я собрала тогда волю в кулак, вышла из машины решительно. Даже ускорилась, чтобы не сбежать обратно. И когда я влетела туда, я совсем не ожидала, что увижу… Его!

Влад!

Что он здесь делает?

Неужели и вправду Довбор Анна Викторовна это та самая Аня Довбор… та, что сестренка Влада? Та пигалица, с которой я как-то ела пиццу после школы в компании Влада…

Но раз Влад здесь… Значит, да.

Внутри все сжимается, когда я вижу его фигуру. Я замираю, не в силах поверить. Неужели и впрямь он?

Шагаю вперед.

Шаг. Еще шаг…

Ноги несут меня сами. А глазами я буквально пожираю высокого мужчину в конце коридора.

Он стоит ко мне спиной, но я узнаю его сразу.

Как же не узнать… Мы столько лет были вместе. Я видела, как он из мальчишки превращаешься в юношу. Как крепнет и взрослеет. Я видела, как в нем прорезаются мужественные черты… Но я не увидела, как он стал мужчиной.

И даже несмотря на это… Даже не смотря на то, что я не видела его долгие пятнадцать лет, я все равно узнаю его. Даже со спины.

Я пыталась его забыть. Пыталась выкинуть его из головы… Но так и не смогла.

Я это отчетливо понимаю, когда вижу его чертов затылок. Он значительно раздался в плечах за эти годы. Даже, кажется, еще успел вырасти…

Высокий, бицепсы такие, что бревно переломит и не вспотеет. Знакомая линия шеи и волос, которые я когда-то гладила пальцами, засыпая вместе. Эти моменты были безумно редкими, так как наши предки единодушно не одобряли наши школьные отношения…

Считали, что мы бесимся, что страдаем фигней… Что это все юношеские гормоны…

Может и так.

Только для меня все было по-настоящему. Я любила его. Даже слишком. Поэтому боль, которую он мне причинил своим предательством оказалась прямо пропорциональной любви.

Я тогда думала, что не переживу. Что ничто не сможет сравниться с этой болью…

Наивная.

Следом умер дедушка.

А теперь и…

Сердце сжимает тисками и дышать становится трудно… Внутри все обрывается в один миг, стоит только подумать о сыне.

ет, Саш, не сейчас. Не думай о Кирюше.

Не сейчас… Не надо. Просто держись. Как всегда.

Влад поворачивается ко мне, услышав шаги позади себя. Наши взгляды встречаются.

Я чувствую мстительное удовлетворение, когда замечаю как он удивляется. Я вижу в его взгляде растерянность, а затем я вижу что-то еще, чего я не хочу видеть. И он, конечно, тут же берет себя в руки. Эмоции под замок. Контроль…

Конечно, как иначе… Его так учил его отец.

Влад изменился… От того обаятельного юноши не осталось и следа. Нет, он конечно все такой же обаятельный. Это никуда не ушло. Только взгляд стал жестким.

Губы сжимает в напряжении, у глаз собираются тонкие морщинки на загорелой коже. И этот жуткий шрам…

Он тянется от виска, бороздит кожу щеки и резко уходит вниз, под ухо, теряясь в волосах. Это кто ж его так? Как?

Я отвожу взгляд, высматривая номер кабинета. Я пытаюсь переключить свое внимание, чтоб огонь ярости и боли внутри утих. Хоть немного.

Так и живу. Душа периодически полыхает, а я потом существую на ее тлеющих остатках. Нормально. Где наша не пропадала, верно?

А кому сейчас легко, как говорится.

Улыбаемся и пашем. Дальше… Только вперед.

Мой отец руководствуется именно такими установками. И, кажется, я превращаюсь в него… Может, не так уж мы и различаемся. Может, я его терпеть не могу как раз потому, что мы так похожи…

Черт.

— Здравствуй, Саша.

Боже… Его голос. Одновременно знакомый и незнакомый. У меня от него внутри все сжимается, мышцы на лопатках сводит и мурашки бегут по всему телу… К сожалению, приятные…

Не хочу к нему ничего чувствовать, но… Тело, как будто старый преданный пес, что ждал своего хозяина много лет, встряхивается и виляет дофаминовым хвостом.

У меня учащается пульс от одного его голоса…

Черт, как же я хочу ничего не чувствовать!

— Приветствую, — сдержано киваю и отворачиваюсь.

Я чувствую, как он смотрит на меня.

— Что ты здесь делаешь? — рокочет тихо.

— Не твое дело.

Мы замолкаем.

Я смотрю на герань в коричневом горшке, и протягиваю руку к ее листкам. Касаюсь. Чуть сминаю. По воздуху начинает плыть одуряющий запах герани. Чуть сладковатый, но больше похожий на какой-то цитрус… как будто кто-то чай с бергамотом решил заварить.

Этот запах отлично перебивает местный больничный душок, который у меня вызывает внутреннюю дрожь.

А еще перебивает запах Влада… Тот самый, который я уже успела позабыть. Как я думала. Но нет. Помню.

Как на зло, помню!

Дверь кабинета открывается. Я оборачиваюсь и вижу женщину средних лет с мешками под глазами, взглядом уставшей собаки, но элегантной прически. Она в голубой блузке в белый мелкий цветочек и строгих серых брюках.

— Владислав Викторович?

— Да.

— Александра? — я лишь киваю на ее вопрос. — Извините, я все еще не знаю вашего отчества.

— Обойдемся без него.

— Хорошо, проходите, располагайтесь. Разговор будет не простой.

Да уж… Поняла без уточнений.

Я прохожу в кабинет, Влад меня пропускает. Сажусь на стул, чувствуя, как Влад занимает место рядом.

Его близость обжигает меня. Наши колени едва не соприкасаются и я отвожу ноги в сторону. Я ненавижу себя за эту реакцию, а его ненавижу за то, что он все еще способен вызывать во мне такие чувства.

Несмотря ни на прошедшие года, ни на его предательство. Ни смотря на то, что я уже даже замужем побывала!

Но Артур прав… Я никогда не могла забыть Влада. Как бы Артур не старался… Может, Артур прав…? Я не любила его и потому мне было плевать на него по большому счету? И я о нем не заботилась, как он того хотел… и потому он утешался на стороне…?

Черт, Саша! Сейчас не время для рефлексии!

Ирина Сергеевна открывает папку и смотрит на нас обоих долгим взглядом внимательно и серьезно. Несмотря на явный лишний вес, у нее довольно худое лицо с впалыми щеками…

Интересный контраст.

— Ситуация сложная, — начинает она. — Мать ребенка, Анна Викторовна, не написала официальный отказ от малыша сразу после родов. Она просто сбежала после родов. Спустя буквально четыре часа. Она подвергла риску себя и своего ребенка. Соответственно, у нас нет никаких данных ни об отце, ни о ее месте расположения. Удалось отыскать лишь ваш контакт, Владислав. И ваш контакт, Александра, Анна оставила сама. Вот записка, — Ирина Сергеевна подает мне клочок бумаги, упакованный в пластиковый пакетик на вакуумной застежке.

— Ясно, — флегматично реагирую.

— Я вынуждена задать вам некоторые вопросы. Вы согласитесь на них ответить?

— Смотря какие вопросы, — ледяным тоном отзывается Влад. У меня снова бегут мурашки от его раскатистого хриплого баритона.

— Зачем вообще нужны какие-то вопросы? Я приехала сюда, чтобы написать заявление. Что там от меня нужно? Вы говорили про пояснения…

— Для них и нужны вопросы.

— Просто дайте лист бумаги и ручку.

Не собираюсь я тут откровенничать.

Ирина Сергеевна вздыхает.

— Прежде, чем вы напишите объяснительную, я обязана показать вам ребенка.

— Это еще зачем? — Влад хмурится еще сильнее.

— Не собираюсь я на него смотреть, — отрезаю.

— Такой протокол. Извините.

— Да какой к черту протокол? Для меня это чужой человек.

Глава 8: Выхода нет.

— Такой протокол. Извините.

— Да какой к черту протокол? Для меня это чужой человек.

Ирина Сергеевна смотрит на меня так, словно у меня рога на голове выросли. С осуждением даже каким-то…

А я не собираюсь играть в вежливость. У меня нет на нее сил. И желания тоже. Я сюда приехала вообще в качестве одолжения и только потому, что не хочу потом ехать в ментовку.

Я чувствую, как Влад обращает ко мне свой взгляд.

Дада, твоя сестричка трахалась с моим мужем. Хавай это вместе со мной.

— Но вы же знаете мать ребенка?

— Не знаю и знать не хочу.

— Александра, — Ирина Сергеевна терпеливо приподнимает руку. — Понимаю ваше возмущение. Но сейчас решается судьба маленького ребенка, который еще не в состоянии о себе позаботиться. Это должны сделать мы.

— Кто «мы»? — вставляет Влад.

Я резко оборачиваюсь на него. Видимо, под «мы» Ирина Сергеевна подразумевает органы опеки, но я не могу прекратить думать «я и моя шиза».

Я же прекрасно понимаю, что мне строго запрещено сейчас вообще иметь контакт с маленькими детьми…

— Мы - это я и другие сотрудники органов опеки…

Ну, вот, а я о чем.

— По закону я обязана действовать в интересах ребенка. Ему нужна семья и забота. Если никто из вас не согласится взять его, мы будем вынуждены передать его в дом малютки. Это крайняя мера и обычно мы стараемся ее избегать.

Во взгляде этой женщины мелькает надежда, но она тут же ее старательно маскирует. Я молчу, не в силах произнести ни слова. Какими тут вообще словами можно описать, что я чувствую?

Ситуация с этикеткой «писец».

Это про меня.

Просто бред какой-то. Как будто попала на реалити шоу и там зрители накидывают, как бы так завернуть сюжет, чтобы участникам все сложнее и сложнее было проходить их дурацкий квест.

Только никакого шоу нет. И закончить квест нельзя.

Это не квест. Это жизнь.

И внутри меня бушует целый ураган из эмоций: ярость, отчаяние, обида, боль, вина и жалость к этому ребенку.

Ведь я понимаю, что он не виноват абсолютно ни в чем. Он просто родился. И ему не повезло с мамашей. Да и с отцом тоже…

— Я все-таки настаиваю на том, чтобы вы посмотрели на ребенка. Это стандартная процедура.

— Нет, — синхронно отвечаем мы с Владом и тут же смотрим на друг друга. Я хмурюсь и отворачиваюсь.

Ирина Сергеевна поджимает губы и молча открывает ящик в своем столе.

— Тогда вот ваши бумага и ручки. Вы должны написать объяснительную, в которой подробно опишите, кем приходитесь матери и ребенку. Александра, вы должны уточнить, почему именно ваш контакт, по вашему предположению, оставила Анна. И затем напишем заявление под мою диктовку. На отказ от ребенка.

Я беру ручку и смотрю в чистый лист.

Ирина Сергеевна помогает заполнить шапку, но дальше я сижу и туплю.

Господи, что писать-то? Это даже в мыслях звучит бредово. А рассказывать это кому-то письменно или устно еще более жутко…

Что мне писать?

Юная идиотка повелась на здорового мужика, залетела от него, он погиб, а потом она решила, что оставить ребенка на его законную жену - идея супер. Так что ли?

Ведь не зря она оставила именно мой номер!

Не брата, ни отцовский, ни других знакомых. А именно мой!

Ну, и наглая же… Даже цензурных слов нет, чтоб описать, кто она такая. Как вообще Виктор допустил, что она выросла такой?! Хотя о чем это я вообще?!

Он воспитал своего сына так, что тот сам добровольно побежал в армию, лишь бы только получить толику одобрения своего отца, бросив при этом ту, что любила его.

Невольно кошусь на Влада, который сосредоточенно пишет на своем листе свою версию событий…

Он такой большой, что выглядит неуместно, сидя на местном маленьком стуле. И я себя на его фоне тоже чувствую маленькой.

Как и всегда…

Я ведь правда любила его. Всей душой. Я не могла без него… Настолько, что когда он свалил в свою армию, я смирилась. Смирилась и ждала его весь тот чертов год!

И я писала ему письма… Которые все вернулись ко мне обратно. Их никто не забрал.

Мне пришлось научиться без него жить. Но это была не жизнь. Чистое существование. Я просто делала все для своей лучшей жизни, добивалась. Потому что так надо. Ушла в работу. Отвлекалась.

Увлекалась… Как например, Артуром. Просто это увлечение зашло слишком далеко.

И так было до тех пор, пока я не увидела две полоски. Только тогда в моей жизни появился настоящий смысл! Жажда к жизни.

А Влад просто оставил меня. Несмотря на то, что я умоляла его отказаться. Откосить. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не уходить в эту проклятую армию. На примере его отца я знала, что делает армия с мужчинами… Я не желала такой участи Владу.

Я не хотела, чтобы он стал своим отцом.

Но видимо, это проклятие всех людей на планете земля. Мы впитываем повадки наших родителей и с возрастом становимся их копиями.

Влад замечает, что я на него смотрю. Чуть оборачивается. Взглядом пробегается по моему лицу, словно ищет что-то, а потом замечает мой белый лист… Снова смотрит мне в глаза.

Я вижу, что он хочет что-то сказать и отворачиваюсь.

Пишу, как есть.

«Юная девчонка повелась на речи взрослого мужика, который являлся моим мужем, залетела от него. Муж, то есть отец ребенка, погиб. Горе-мамка решила, что оставить ребенка на его законную жену, то есть на меня, Александру Михайловну Юста, идея супер»

Это моя правда. Не собираюсь приукрашивать.

Когда мы расправляемся с объяснительными, мы так же дружно пишем заявление на отказ под диктовку Ирины Сергеевны.

После чего она поднимается и открывает дверь.

— Не удивляйтесь, если вам снова позвонят. Могут возникнуть дополнительные вопросы. Не сбрасывайте, пожалуйста, звонки.

— Я по-вашему совсем конченный? — не сдерживается Влад.

— Ну, вы же отказались от племянника, — флегматично жмет плечом Ирина. А я хмыкаю.

Жестко. Но справедливо.

— Я отказался от него, потому что у меня уже есть на по печении один ребенок, — отрезает Влад.

Меня прошибает потное удивление, и я вскидываю на него взгляд. У него есть ребенок?! Его ребенок?! Родной?!

— Если передумаете, всегда можете позвонить мне, — Ирина Сергеевна как ни в чем ни бывало обращается к нам обоим.

— Угу, — киваю на автомате, пялясь в затылок Влада, и выхожу следом.

Ирина Сергеевна закрывает дверь. Мы прощаемся и идем на выход. Я чуть впереди, Влад позади. Я слышу его дыхание и звук жесткой подошвы по дешевому линолиуму. Я ускоряюсь, желая оказаться как можно дальше и от него, и от этого места.

Хватаюсь за ручку, дергаю и…

…Тут дверь не открывается.

Выход заперт.

Выхода нет...

Глава 9: Вон тот ваш.

Саша.

Я дергаю ручку раз, другой, но дверь не поддается.

— Класс, — оборачиваюсь и натыкаюсь на тяжелый взгляд Влада. — Что?

Он сосредоточенно смотрит, руки в карманах кожаной куртки.

— Идем. Здесь должен быть другой выход, — Влад говорит тихо, словно боится кого-то разбудить.

— Зачем мне другой? Этот открыт должен быть.

— Сейчас разберусь, — он разворачивается и идет обратно. Я остаюсь. Снова пробую дернуть дверь. Глупо.

Дверь не поддается.

Влад возвращается с Ириной Сергеевной через пару минут.

Она тоже дергает дверь, но нисколько не удивляется.

— Такое бывает. Замок заедает. Идемте, я провожу вас через другой ход.

Я не отвечаю.

Иду за Ириной Сергеевной. Влад идет следом, и я ощущаю его взгляд на себе, но не поворачиваюсь. Мы проходим по длинному коридору, сворачиваем пару раз и снова движемся по длинному коридору с дверью в тупике.

Ирина Сергеевна открывает дверь одним из ключей в связке и пропускает нас вперед.

Я делаю шаг, двигаясь вперед без задней мысли, но тут же замираю. Я ухватываюсь за стенку, потому что ноги вмиг становятся чужими. Не шевелятся, не слушаются.

Я словно превращаюсь в соляной столб.

Дети…

С левой стороны находятся младенцы. Там, за стеклом, в специальных прозрачных кюветах лежат малыши. Некоторые спят, другие плачут, а две медсестры заботливо проверяют их состояние.

— А другого пути не нашлось? — раздается жесткий голос Влада, и я вздрагиваю.

Возвращаюсь в реальность, хочу оглянуться, но не могу оторвать взгляда от маленьких розовеньких комочков.

У меня даже вздохнуть нормально не получается. Словно кто высосал из меня весь воздух. Сердце начинает наматывать круги, захлебываясь кровью.

— Не нашлось. Это же вам не проходной двор. Скажите, спасибо, что вообще провожаю.

— Спасибо? Нас вообще не должны были здесь задерживать. Могу вернуться и помочь вам с вашим дверным замком. Выбью его к чертям, тогда и повод найдется наладить, — голос Влада вибрирует в коридоре сдержанным рокотом, отражаясь от стекла.

— Не разговаривайте со мной в таком тоне. Я не виновата, что замок заело. Я вообще делаю вам одолжение. И что вы так злитесь? Это всего лишь дети. Даже не ваши. Хотя… — я кидаю на нее резкий взгляд. Она как будто невзначай всматривается в поле младенцев… — Вон тот ваш. Здоровый, крепкий парень.