Заварушка в Койот Сити

Бьёрн – глава своей банды. Он выглядел поистине словно зверь, каждый шрам на его лице будто бы являлся отражением его родины – Норвегии, которая полностью изрезана фьордами. В его серых глазах не было видно ни капли доброты или доверия. Пытаясь найти человеческие чувства в его глубоком взгляде, можно было навеки затеряться. Он смотрел будто бы сквозь Данте, считая его пылью, а смотреть на него самого больше нескольких секунд было невозможно. Всё в нём отдавало какой-то дикостью, свирепостью. Даже голос его был похож на рык волка, что вот-вот прыгнет на жертву.

Ивар, в силу своего возраста, казался куда более открытым и добрым, нежели его брат. Было известно, что он не прочь пошутить за кампанию с Владимиром или Гансом, но в его глазах виднелась трудная судьба. Сейчас дон этого не видел, так как младший Рагнарссон всю встречу медленно расхаживал по комнате, рассматривая всё подряд. Он был копией своего брата, но пока что ещё куда менее суровым и куда более похожим на человека, чем на дикое зверьё.

Ганс, как стало понятно, был чем-то вроде рупора «Стаи». Несмотря на то, что ему шёл уже пятый десяток, голос его звучал куда моложе и мелодичней, чем у его собратьев. Честно сказать, даже немецкий акцент не мешал ему вполне красиво говорить по-английски. Данте заключил, что Маннелиг активно участвовал в допросах, будучи в рядах Третьего рейха. Его тёмные глаза, такие же, как и у дона, всегда выражали понимание, сочувствие. С ним хотелось говорить. Он сильно к себе располагал и выглядел, кстати, довольно опрятно в рамках своего положения.

Владимир же, хоть и имел грубые черты лица, был самый высокий из всех и выглядел угрожающе, на самом деле, казался приветливым. Возможно, такая особенность у него появлялась только после употребления крепких напитков, однако же, сейчас было похоже, что он и мухи не обидит. Голос его был хрипловатый и добавлял чуть ли не всем словам щепотку комедии, даже, если сам Владимир этого не хотел или не осознавал, что говорит что-то забавное неоправданно серьёзным тоном.

– Так значит вот он, – глава всех тех, против кого мы воюем столько лет? Честно сказать, разочарован. Всего-то, ребёнок, который неизвестно как дорвался до власти, – абсолютно без эмоций вдруг выпалил Бьёрн.

Обычно, после таких слов в человеке сразу оказывается пуля, но норвежец был ещё жив и ни один мускул на его лице не дрогнул. Этими словами главарь «Стаи» приковал к себе удивлённые взгляды своих товарищей и, как только Ганс решился начать просить прощения за такого уровня грубость, Данте его перебил. Скажи ему кто-нибудь такое утром или в любой другой день, это бы плохо обернулось для всех присутствующих. Но сейчас итальянец был пьян. Ему было в меру плевать на всех и каждого в этой комнате. Он хотел лишь использовать жестокость «Стаи» в своих целях, а потом и убить их, чтобы меньше болтали. Но не сейчас.

– Я готов помочь вам в том, чего вы так жаждете, если только вы поможете мне, – ухмылка, так раздражающая Бьёрна испарилась с лица Данте. Он заново прожил в мыслях сегодняшний вечер. Ему было абсолютно непривычно просить о чём-то людей по типу его гостей: этих бедных простаков, у которых ещё и мозги не на месте… О том времени, когда дон и сам был бедным простаком он, видимо, предпочитал не вспоминать. И всё-таки, Данте медленно продолжал, смотря в глаза то одному то другому.

Итальянец начал говорить таким тоном, будто рассказывал мрачную историю.

– Некий человек, которого мне бы не составило никакого труда найти самому… естественно – дон запнулся, будто ком застрял в горле, – совершил сегодня вечером страшное преступление.

Язык заплетался, пока эмоции продолжали накатывать. Данте моментами выкрикивал некоторые слова.

– Он ранил мою жену, воткнув нож ей в спину. Не один раз, а несколько! В нашей среде такое не считается случайностью! Сейчас она спит наверху, на втором этаже. Спасибо её привычке всегда и везде надевать шубу. Однако! Человек, посягнувший на жизнь моей спутницы жизни, должен понести наказание, причём такое, чтобы сам молил о смерти. Я знаю, вы в этом деле, – Данте провёл пальцем воображаемую линию вдоль дивана, – настоящие профи, господа!

На лицах всей «Стаи» на мгновение появилось сочувствие. Больше всего изменился в лице Ганс, ибо он единственный видел Эмилию, и она оказала на него сильное впечатление. Владимир после речи дона хотел сказать что-то в роде: «Ну и наградил же Господь итальянцев даром так пафосно разговаривать!» но сдержался, ибо алкоголя внутри него было ещё слишком мало, чтобы он перестал думать, о чём говорит. Ивар, казалось, в разговор не встревал и мысли его были о чём-то своём, а неуважение Бьёрна к Данте росло: Он слушал, не меняя лица. Но внутри уже всё кипело.

«Поразительно… У тебя не хватило мозгов приставить к жене охрану. Или же ты просто донельзя самоуверен? Всё как-то странно и похоже на разыгранный спектакль… Нужно будет поговорить с ребятами», – всё размышлял главарь. – «И всё-таки, не нравится мне тот ублюдок, что на днях нас нашёл. Если бы я знал, что под удар пойдёт женщина, ответ был бы однозначный…»

– Конечно… да! –начал немец после того, как Бьёрн похлопал его по плечу. – У нас свои каналы в бедном квартале. Большинство преступников ведь там живут. Будьте уверены, мы всё сделаем, но…

– Иногда я позволю себе закрывать глаза на последствия вашей… работы – Данте перебил гостя понимая, к чему тот ведёт. – Но это только в том случае, если вы меня не разочаруете.

Бьёрн, поднялся первым – на выход. За ним последовали и остальные. Видно, люди они были крайне немногословные, ибо только у самого порога Ганс и Ивар выдавили из себя: «До скорой встречи, мистер Кортезио».

– Очень скорой! Ха-ха! – добавил Владимир, добродушно приправив свои слова хриплым смехом. Видимо, он был крайне доволен выпивкой и рассчитывал, что через время ему удастся испить ещё. Дверь захлопнулась и, по уже привычному сценарию, «Стая» пешком шла до ближайшей телефонной будки о чём-то рассуждая.

А Данте… А что Данте? Он, конечно, тешил себя надеждами встретить столь желаемого гостя уже завтра. Сейчас ему, конечно же, стало ощутимо легче. Итальянец уже видел, как утром, чуть солнце встанет, он пойдёт в свой бар. Там он порешает важные дела, проведёт пару встреч, выслушает болтовню о положении дел в бизнесе. Затем выпьет, но лишь слегка, ибо сегодня уже перебрал. Наконец, он приедет домой, и увидит на пороге коробочку, а в ней – сердце.

Правда были сомнения, что Данте вообще сможет встать следующим утром. Весь сегодняшний день будто был создан только для того, чтобы принести ту боль и страдания, коих он не испытывал уже очень давно. В голове у Данте промелькнула мысль, что он и полжизни не прожил, а уже размяк: уже не тот, что был раньше и всему виной он сам, ибо нарушил правило, которое самолично придумал.

«Ну, если уж такое в голову лезет, то точно спать надо», – заключил дон, с печальной улыбкой смотря на бутылку, которая только что пополнила ряды пустых, стоило Бьёрну и его людям отойти от дома. А они и не думали ложиться спать: им предстояло потратить ночь дабы найти обидчика Эмилии. Для них это дело касалось не столько возможности получить покровительство, сколько всей той подлости и жестокости насилия по отношению к невинной женщине.

– Я разве не говорил вам ещё в начале всей этой канители, что мне это всё не нравится и лучше нам и дальше делать всё своими силами и не отсвечивать! – ворчал Владимир, – А если во всей этой истории вскроется наше участие? Нам же… Нам же больше не нальют!

– Мальчик-то дурак, Володя, – говорил Бьёрн. – Кто ему скажет, что мы тут замешаны? Если он заподозрит нас, то я буду рад тому, что он не полный идиот. Позвоним тому уроду, что подставил нас, пошлём его к чёрту, а дальше – сами по себе. Как и прежде.

– Хорошо, что Эмилия осталась жива. – встрял Ганс, – Иначе, всё могло бы обернуться куда хуже для нас.

– Эмилия?! Это имя жёнушки дона? – удивлённо спросил Ивар, повернув своё лицо к немцу. – Ты её видел, да? А ну-ка, Ганс, рассказывай, хорошенькая?

– Тише, брат. – скомандовал Бьёрн, пока Ганс в мыслях одобрительно отвечал на вопрос Ивара. – То, что пострадала женщина – плохо в любом случае. Её имя и то… хорошенькая ли она, ничего не значит и значить не должно. А то, что она жива – это действительно лучше, чем если бы мы могли быть виноваты в её смерти.

«Стая» остановилась возле той самой будки на углу.

– Мы пришли. Звони, Ганс, – главарь не переставал указывать. Немец вздохнул, дверь скрипнула, а далее для всех наступила тишина – губы звонящего двигались беззвучно для остальных.

– Слушайте, – почти прорычал Ганс, как только услышал, что на звонок ответил знакомый голос. – Нас не устроила Ваша так называемая «помощь». Мы от неё отказываемся и впредь будем работать сами, как и до этого.

– Хм-м… – протянул голос. Затем он заговорил грозно, приправляя речь иронией и сарказмом. – Вы действительно считаете, что в состоянии спокойно продолжать работать без меня? Теперь – точно нет! Не пройдёт и дня, как вашего главного и Вас, Ганс, в том числе, начнут подозревать. Вы думаете, вы способны противостоять всему городу? Держу пари, завтра вечером ваша банда будет висеть на крюках вместо нескольких свиных туш с мешками на головах. Ведь Данте отказал вам, и вы решили напасть на его жену. Бедная девушка пострадала из-за вас, Ганс. Неужели вам не стыдно? – из трубки раздался холодный смешок. Баритон будто прекрасно знал, что Эмилия задела какие-то струны в душе немца, и так безжалостно оскорбил его чувства, запятнал его честь. Ганс швырнул трубку на рычаг, чуть не разбив её вдребезги.

Вся «Стая» столь редко наблюдала Ганса в гневе, что, когда он вышел из будки, они не могли скрыть своего удивления и даже лицо Бьёрна в этот момент было не столь безжизненно как обычно. Но каждый из них понял, что дело складывается далеко не лучшим образом и вариантов оставалось совсем немного.

– Ведь если мы придём к нему завтра, пусть и без трофея… Мы придём и постараемся всё объяснить. Мы же не стали бы идти, будь мы виноваты, так? – Ивар старался хоть что-то предложить.

Глава IV: Chi cherca – trova

Было всего-то полпятого утра, когда Данте уже открыл гараж и сел за руль своего чёрного Кадиллака. Мысли итальянца были скомканы. Его вчерашние размышления и планы на будущее… от всего этого осталась лишь идея, которой дон сейчас и следовал: поехать в свой бар и возобновить запасы виски в организме. Сейчас, кажется, он был готов посмеяться в лицо тем, кто заявлял, будто бы человек по большей части состоит из воды. Он был готов посмеяться, но не смог бы этого сделать, так как не спал всю ночь и вовсе неизвестно, что за сила сумела заставить его объезжать машины на дороге вместо того, чтобы врезаться в одну из них и хотя бы таким образом вздремнуть от потери сознания.

Прошлой ночью Данте выпроводил гостей, затем решил, что сон избавит его от дурных мыслей – эти события чудом удержались в его голове лишь по той причине, что, открыв дверь в спальню, он увидел Эмилию. Та лежала на кровати: в сознании, смиренная и тихая. Девушка взглянула на мужа глазами, полными слабости и боли. Она тепло улыбнулась ему, когда увидела, как с лица его вмиг сошло всё напряжение и разочарование, но, честно говоря, взгляд Эмилии всё ещё расстраивал дона. Всему виной стыд за себя: за все те пороки, которыми только мог обладать молодой, бахвальный и опрометчивый мальчишка. Он, имея влияние, деньги, да ещё и нарушив своё же правило, не мог обеспечить своей женщине безопасность. Но её улыбка… В ней собралось всё тепло Рима – будто все жители вечного города отдали часть себя ради того, чтобы осчастливить одно единственное личико Эмилии. Весь её холод куда-то ушёл, вся её грациозность куда-то испарилась. Она наивно смотрела словно обычная девчонка из какой-нибудь Тосканы, которая никогда не имела богатств в своём роду, простая словно голубь. Карие глаза, на свету напоминающие столь любимый итальянцами кофе, начали поблёскивать. Эмилия еле сдерживала слёзы. Всё-таки, девушкой она была гордой: не хотела показывать свою слабость даже в такой сложный момент и расстраивать мужа ей не желалось ровно так же. Попробуй объяснить этому бедняге, у которого голова тогда не соображала совсем, что это не слёзы печали, а слёзы радости от того, что всё сейчас хорошо.

– Любимая! Я так рад, что вижу твои глаза. Родная моя, – говорил Данте с самой широкой улыбкой на всём белом свете. Его язык с сильным трудом изворачивался как мог, дабы произносить слова. Затем он с печалью продолжил. – Эмилия, прости меня! Мне стыдно, невероятно стыдно. Я не смел подвергать тебя опасности! Мне жаль, очень жаль!

Итальянец свалился на кровать и уснул, только губы его коснулись тоненьких, нежных ручек жены. Он едва удержался от того, чтобы не рухнуть своим телом в ноги девушки. Кулаки его и не смели разжаться, чтобы, не дай Бог, отпустить Эмилию. Казалось бы, не смотря на весь ужас прошедшего дня, самый его конец оказался как нельзя лучше. Так думал и Данте, если судить по его радостным хмыканьям во сне. Но стоило начаться новому дню и сон для дона уже абсолютно не представлялся возможным, ибо приснился ему ужасный кошмар.

Он начинался вполне обычно: Данте и Эмилия гуляют по городу. На улице тепло, оба любящих сердца бьются в унисон, а молодые люди в чьих грудях живут эти сердца, смотрят друг на друга, улыбаются и не думают отрывать взгляд. Дона восхитила эта часть сна, ибо искреннюю радость на лице жены, столь сильную, что скрыть смех было невозможно, он не видел уже несколько месяцев. Пытаясь задобрить её подарками, новым авто и дорогущими платьями, он не замечал ничего, кроме вымученного согласия и лишь слегка подобревших глаз, ведь главную мечту жены он был не в состоянии исполнить. Или же, ему просто не хотелось бросать всё и уезжать в Италию. А во сне, в этом прекрасном сне девушка наконец смеялась. Данте готов был вечно наслаждаться этим звуком счастья, но тут его жену вдруг прервал некто другой. Его гомерический хохот не был признаком чего-то доброго: жуткий силуэт из темноты сопровождал своё присутствие надвигающимся гулом сильного ветра, совместно с лязганьем цепей – вот на что это было похоже – таков был его холодный, осипший смех. Будто бы человек, который его издавал, почти не имел голоса, шипел словно змея. Звук был монотонный и никак не умолкал. Когда итальянца начало это раздражать, он злобно крикнул во тьму, требуя от незнакомца, чтобы тот заткнулся. Но вдруг, кромешную темноту перекрыла белая вспышка, – выстрел. Данте очутился на коленях, руки его в крови, а на них мёртвая жена и всё это под непрекращающийся хохот: сиплый, абсолютно бесчеловечный.

Как и все кошмары, этот был сумбурен. В нём было мало деталей, он был не слишком долгий, но смех прямиком из сна засел в голове итальянца и не вылезал оттуда всё то время, что он ехал в бар, а уж там он встретил кое-кого такого, что образ трупа его покинул и Данте сделался настолько улыбчив, насколько позволяло его тогдашнее состояние.

Дон толкнул дверь из тёмного дерева, даже не обратив своего пристального внимания на вывеску у окна рядом с заведением, на которую он всё время с чувством достоинства глядел и мысленно произносил слова, написанные на ней: «Гадкий Койот». Данте сам придумал это название и очень гордился тем, как точно оно описывает всю подноготную его города. Всё то, что происходило в нём последние лет тридцать, любой человек, которому чуждо нарушение закона, назвал бы не иначе как немыслимая гадость.

И лишь из-за того, что Данте привык осматривать свои владения перед тем, как сделать то, зачем пришёл, он заметил Матео, который стоял чуть поодаль от входа, справа. По-видимому, отдавал какой-то приказ одному из своих солдат. Слева же от двери была расположена барная стойка, а за ней стоял бармен Чарли. Он был чернокожим и являлся, как он сам считал, в вечном долгу перед Данте за то, что тот принял его на работу, смиловавшись над его бедностью и не принимая во внимание тёмный цвет кожи. Бармен всегда был очень рад видеть дона.

– Доброе утро, мистер Кортезио! – окликнул итальянца юноша так громко, что о его появлении в баре могла прознать вся улица. Белоснежные зубы Чарли показались наружу, лицо светилось от счастья. – Рад видеть Вас! Очень рад!

– Я тоже рад видеть тебя, Чарли. – сказал Данте, пытаясь выглядеть воодушевляюще. Он решил подойти к юноше, дабы перекинуться парой слов ради приличия и всё-таки совсем немного выпить. – Ещё ни свет ни заря, а ты уже тут! Всегда уважал тебя за трудолюбие, парень!

– Спасибо Вам за похвалу! – юноша закончил протирать барную стойку и принялся наливать виски в рокс из первой попавшейся бутылки. – Но я ведь живу в баре. На складе, слева от стойки. – юноша бросил мимолётный взгляд на невзрачную, маленькую дверцу слева от него.

– Да как же так, Чарли? – удивился дон. – Тебе двадцать лет, кажется. Пора уже и девчонок к себе водить, а? – Данте выдавил из себя смех, стараясь не показывать, как ему плохо. При своих людях он всегда выглядел уверенно, готовым отпустить колкую шуточку. Заметив, как юноша неловко засмеялся в ответ и вздохнул, тон его сменился на более заботливый. – Если вдруг мы мало тебе платим или у тебя проблемы, то ты только скажи и мы всё решим.

– Да что вы, сэр, ничего не случилось. Какие могут быть проблемы! – Чарли снова засиял. Ему не хотелось, чтобы Данте подумал, что юноше у него плохо. Меньше всего Чарли желал расстроить хозяина бара. – Квартиру я недавно арендовал, только не себе, а маме. Живёт теперь одна наконец-то. Соседи её по комнате вечно жаловались на мамин характер. Больше пары недель не выносили. Приходилось всё время искать новую комнату… Теперь-то поживёт одна! Я ей продукты привожу хорошие. Она счастлива. А я слишком привык к бару. Мне правда удобно тут. К тому же, всегда смогу Вас застать здесь.

– Ладно-ладно, Чарли. Дело твоё, я тебе верю. Рад за миссис Смит! Но если что, ты… – кто-то прервал Данте тем, что приобнял его, а затем похлопал его по плечу.

– Рад тебя видеть, друг! Снова пьёшь стоит только утру наступить? – рассмеялся Матео. Как ни странно, но сегодня, кажется, у него был отличный настрой. – Пойдём присядем за стол, позавтракаем да поговорим. Последний раз, как мы виделись дело было не до разговоров, согласен?

– А почему бы и нет. Да, конечно, я не против. – мрачно ответил дон. Стоило Данте выпить рокс виски прямо перед тем, как Матео повёл его за стол, как дону стало заметно хуже. По крайней мере, встреча с капо уже не вызывала у него былой радости. Два итальянца присели друг напротив друга. Они сидели на диванах из красной кожи за столом из тёмного дерева. На всех столах в заведении лежало по одному ножу и вилке с каждой стороны. А пол под ногами был дубовый, такой же, как и барная стойка.

– Ну, расскажи мне, – начал Матео крайне бодро. – как проходят дни дона? Ты подумал на счёт «Стаи»? Что собираешься делать с этими чудаками?

– Бьёрн, его брат Ивар, Владимир и Ганс? – спросил Данте, будто уточняя у капо о той ли «Стае» идёт речь. Неудивительно, что парень туго соображал после вчерашнего. – Ты знаешь, они приходили ко мне. Я только сейчас понял, что какое-то странное совпадение. Только ты мне о них рассказал, как на следующее утро я вижу у себя на пороге этого… Ганса.

– То, что ты умудрился запомнить их имена – вот это странно. Хотя, в тебе я никогда не сомневался, – смех капо вновь озарил помещение. – Чтобы узнать что-то о тебе им пришлось выйти из тени, а стоило им выйти оттуда, как мои ребята их вычислили и принесли мне дела. Не мне тебя этому учить. Ты и сам знаешь, как работает это дело. О! А вот и Чарли с моим любимым пирогом!

Бармен нёс у себя в руках две тарелки с выпечкой, которая была на совесть полита малиновым сиропом. Вместе они создавали такой прекрасный аромат, что Данте, не евший ничего со вчерашнего дня и потерявший много сил за последние сутки, откусил за раз четверть круга и даже вероятность стошнить прямо на стол его не удержала. Капо так удивился аппетиту своего друга, что на его лбу сразу стали заметны все морщинки. Он опустил взгляд к себе в тарелку, его орлиный нос зашевелился в попытках полностью насладиться запахом пирога, а затем, отрезав маленький кусочек ножом, он его пережёвывал, издавая такие звуки, будто бы это было вкуснейшее блюдо за всю его жизнь.

– Когда ты приходил недавно, то не был столь весёлым. Что случилось с тобой, друг? – улыбаясь спрашивал Данте. Пирог был действительно вкусный, и тошнота даже не подступала. – Может быть, дама какая-то сердце твоё наконец пленила? Сколько знакомы мы с тобой, не припоминаю, чтобы у тебя был хоть с кем-то роман.

– Ну, во-первых, ты сам придумал правило, помнишь? – Матео вновь взял кусочек в рот. Немного промолчав, он продолжил. – А, во-вторых, на кой чёрт мне женщина, если красивей твоей Эмилии она не будет? Моя жена, если она будет, должна быть непременно красивей твоей! Кстати, как поживает твоя избранница?

– Правило… избранница… – Данте поперхнулся. Прокашлялся. Еда застряла где-то в груди, и он вдруг понял, что солгать точно не сумеет. Хотя, ещё минуту назад он подумывал промолчать, если вдруг до этой темы дойдёт. Но что-то щёлкнуло. Может, усталость. Может, этот чёртов пирог, который в один момент стал безвкусным. Он сунул в рот ещё кусок, не прожевал, заговорил, будто торопясь, будто если не сказать сейчас, то язык онемеет. – Вчера… я вышел из дома. А она лежит у ворот. Кровь. Вся спина, – Данте сжал руку, словно держась за рукоять ножа и ритмично имитировал колющие удары. – Матео, ты представляешь?! Нож. Кто-то просто… просто машина рядом. И вот кто-то наблюдал. Будто хотел убедиться, что я увижу. Что я… – дон запнулся, посмотрел в тарелку, на малиновый сироп, который вдруг стал напоминать нечто другое. – Что я точно буду это помнить.

– Я как чувствовал, друг. Стоило мне догадаться, – скороговоркой проговорил Матео. Во время рассказа Данте он и бровью не повёл, лишь еле слышно вздохнул, услышав о трёх ударах, которые пережила девушка. – Поэтому я и спрашиваю тебя, всё ли с ней хорошо? Вчера, так уж случилось, моя машина стояла рядом с домом той подруги Эмилии, к которой она часто захаживает, когда вы в ссоре. Не спрашивай, что я там делал. – капо слегка покраснел и неловко посмеялся, на миг опустив глаза. – Отношения иметь нельзя, но мечтать о них ты не запрещал, верно? Так вот, потом я увидел чёрную машину, что припарковалась прямо впереди меня. В голове моей на секунду показалось странным, что с «Фиатов» и «Кадиллаков» ты пересадил ребят на невзрачные «Форды», но Эмилия без колебаний сама села в машину и я подумал, что ты просто решил сменить стиль, знаешь? Меньше выделяться было бы довольно хорошим решением.

Данте вновь с ног по самую голову пропитался стыдом и сожалением. Сейчас он был готов убить себя прежнего за то, какой он был беспечный и за то, что ему пришлось за это пережить. Тарелка почти опустела. Остался один маленький кусочек, полностью залитый сиропом и его, кажется, не хватило бы, чтобы вновь сделаться хоть немного бодрее.

– Знаешь, Матео, – дон набрался сил рассказать ещё кое-какую деталь вчерашнего вечера. Несмотря на то, что его друг был всего-то капо, а он стоял на несколько ступенек выше него, разница в возрасте и безмерное уважение к другу иногда меняло для Данте роли в семье. – Вчера вечером у меня был разговор со «Стаей». И я заключил с ними сделку. Сегодня они подадут мне того, кто напал на Эмилию и разделаются с ним у меня на глазах. Так, как они это любят делать.

– Ну, а ты, стало быть, пообещал им что-то типа свободы? – Матео хихикнул с пирогом во рту. – Ты обратился к ним: к этим сумасшедшим вместо того, чтобы обратиться к проверенным людям. – капо показал столовыми приборами в свою сторону. Матео говорил с повышенным тоном, но быстро понял, что главный из сидящих за столом не он. Затем продолжил разговор в типичном для него сегодня, сияющем настроении. – Впрочем, дон не я, решать было не мне. Но, уверен, в тот момент ты просто был голоден. А как ты знаешь, La fame dà cattivi consigli!

– Голод даёт плохие советы? Да, точно… – говорил Данте, будто напрягая все извилины в своём мозге, чтобы вспомнить, что значат последние слова Матео. Стоило пирогу закончиться, как дон снова сделался серым. Ещё и слово «голод» уж точно не самым лучшим образом повлияло на его настроение. – Вовремя ты решил вспомнить итальянские пословицы. – Данте устало вздохнул, прикрыв лицо руками. Видно, ему опять стало плохо.

– И с каких это пор тебе стало трудно понимать пословицы на твоём родном языке? – с лёгким упрёком задал Матео вопрос другу. Он всегда при подходящем случае шутливо журил дона в том, что тот слишком сильно любит Америку. – Мы – итальянцы! Не забывай это, дружище. – Капо вдруг поднял глаза слегка вверх и мечтательно добавил, делая ударение на каждом слоге. – Рим, Флоренция, Тоскана! Сицилия в конце концов! Вот что должно сниться нам по ночам.