Заварушка в Койот Сити

– Я сам ничего не понял, Володя, – задумчиво говорил немец, опустив глаза вниз, дабы ветер, который начал усиливаться, приносил меньше дискомфорта. – Вчера вечером мужчина, который нам звонил, сказал, что этот Данте против наркотиков, что он очень вспыльчивый, идущий на поводу у эмоций парнишка без мозгов, и что мы легко сможем склонить его к себе.

– Ты бы хоть поинтересовался, кто это столь щедрый, что такой информацией с тобой делится, – продолжал ворчать Владимир. Одной из причин, по которой он был столь расстроен, было то, что он с товарищами полдня провёл впустую, так до сих пор и не убив ни единого плохиша. Такая зависимость от крови наблюдалась не только у него, но и у других участников «Стаи».

– Вот сейчас до будки дойдём, я и позвоню. Узнаю всё, что нас интересует. Меня самого вся эта ситуация неслабо так разозлила, так что ты не один такой недовольный.

Ивар и Бьёрн не проронили ни слова. Сейчас они оба предпочитали больше слушать. Кроме того, они пытались продумать, что им делать дальше, так как обдумывание действий со стороны банды лежало на плечах этих ребят. Наконец, все подошли к телефонной будке на углу улицы. Ганс заранее отвёл себе роль переговорщика, потому как именно он из всей «Стаи» был наиболее красноречив. Немец вошёл в будку, на мгновение прикрыл глаза, восстанавливая в памяти цифры, и пальцы сами заскользили по диску. Трубка у плеча, гудки. Осталось только ждать, пока на том конце возьмут.

– Алло! Да, это Ганс. Вы вчера нам звонили и убедили нас обратиться к некоему Данте Кортезио. Как ни странно, Вы точно назвали адрес и довольно натурально описали характер парнишки, но, скорее всего, сегодня он был не в настроении. Возникли сомнения, что до наркотиков ему есть дело, – говорил немец, стараясь звучать максимально вежливо. – Я ни в коем случае не хочу сказать, что Ваша информация оказалась ложной и бесполезной. Я лишь хочу сообщить, что этот человек нам вряд ли поможет и что нам стоит продолжать работать в одиночку. Благодарим Вас за попытку нам помочь! И ещё… Было бы здорово, если бы мы смогли узнать Ваше имя.

– Сладкие речи оставьте для других, Ганс. Ждите вечера, сидя дома у телефона. Вы ведь оставили на обратной стороне фотографий ваш номер, как я говорил? Он позвонит вам. Всего доброго. – Даже не дав собеседнику ответить на вопрос, таинственный баритон самолично окончил разговор. Гансу пришлось довольствоваться гудками с трубкой у уха, в которую никто не говорит.

Немец повесил её и вышел из будки.

ГлаваIII: Красное на чёрном

Через какое-то время за Бьёрном и его друзьями приехала машина такси и отвезла их в неизвестном направлении, так что, если бы за ними кто-то наблюдал, он бы, скорее всего, подумал, что Ганс позвонил в именно в службу такси, а не кому-либо ещё. Это играло на руку не только загадочному баритону из трубки, но и самим ребятам из «Стаи», потому как любые нелогичные связи в криминальном мире обычно порождают непонимание и опасность для жизни всех причастных к такого рода узам.

Наступил вечер. Начали появляться огни на столбах. Некоторые люди уже возвращались с работы, а жена Данте всё никак не приходила домой. Как ни странно, дона редко когда волновали поздние прибытия Эмилии. Он уже привык к тому, что она – женщина светская: любит гулять ночами, выпивать с подругами. Единственное, что беспокоило итальянца сейчас – это довольно натянутые отношения с юной избранницей, которые ему не удалось уладить этим утром. Он планировал провести сегодняшний день с ней, но азарт в его крови и желание познакомиться ближе с новым потенциальным врагом, настолько сильно затуманили его разум, что даже про решение конфликтов с женой пришлось на время забыть.

А сейчас Данте просто занимался своим любимым делом: смаковал виски, слушал пластинки своих любимых исполнителей. В особенности, он любил песни Фрэнка Синатры и Луи Армстронга. Работы первого, казалось, олицетворяли жизнь Данте. Столь же легко в последние годы он шёл по тропе жизни, насколько были легки песни голубоглазого. В случае с Луи, Данте был далеко не первым и не последним из тех, кого тот самый голос, узнаваемый из тысячи других, покорил до глубины души.

В один момент итальянцу надоело пить виски сидя, ведь он делал так уже множество раз. И именно в этот вечер ему вдруг захотелось выпивать, смотря в окно из своего дома. На втором этаже была большая комната со стульями и длинным овальным столом. Она использовалась для проведения заседаний Комиссии Коза Ностры. По каким-либо другим причинам Данте туда заходил очень редко, разве что полюбоваться издалека на город, который он считал своей собственностью.

Впрочем, по этой же самой причине он и пришёл вновь в эту комнату. Дон раздвинул шторы над одним из трёх больших окон и, успев лишь ухмыльнуться от вида на город, он сразу же заметил в нескольких метрах от своего дома силуэт, что полз на коленях, еле-еле перебирая ноги.

Уличные фонари предательски освещали дорогу таким образом, что Данте лишь спустя несколько секунд, как только свет пал на руки, укрытые чёрными перчатками, понял, что видит жену. Дон мигом бросился спасать свою любовь. Некий автомобиль стоял неподалёку, едва заметный в ночной мгле. Однако, как только Данте выбежал на улицу и приблизился к жене, водитель дал газу. Проскользнула мысль, что машина стояла рядом не просто так, но уже тогда, когда её и след простыл.

Ошарашенный, Данте упал на колени перед Эмилией. Человек в его положении часто должен был бы видеть нечто похожее. Подумаешь – женщина с парой-тройкой ножевых в спине – чего только в беспредельном гетто не увидишь: и не такое творили за лишнюю десятку в кармане. Но всё же, промышляли подобным не все. В кругу итальянской мафии за такое ты навсегда обретал дурную славу. А дон, ко всему прочему, не мог поверить в то, что видел. За годы порядка он привык, что даже охрана ему не нужна, ибо его власть и сила безоговорочны и безграничны! Витала в воздухе эта непрописанная истина. Один человек – тот, что был главным, точно в это верил. А теперь кто-то посмел усомниться в нём, усомниться в его величии. С каждой каплей крови, упавшей на асфальт, его гнев был всё более неудержим, ежесекундно мысли застилались туманом. Наконец, дон продумал хоть какой-то план. Позволив опереться на себя, он помог раненной девушке зайти внутрь.

В тот момент она почти потеряла сознание, ведь физической боли не испытывала никогда. Если бы её родители, не приведи Господь, услышали бы из её спальни крик, а потом обнаружили, что тумбочка «повредила» их доченьке мизинчик или локоток – в ту же секунду подлая вредительница полетела бы в топку. На лице дона проступал пот, а кулаки так сильно сжимались, что, будь Эмилия в полном сознании, могла бы воспротивиться. Мысли его были заняты кое-чем ещё помимо раненой жены. Был нанесён удар по его самолюбию и авторитету, но, конечно же, думать об этом в моменте было сложно. Три удара в спину близкого человека отражались на Данте вдвое сильнее, потому как ничто и никого он не любил так, как свою изящную, совершенную и неотразимую даму сердца. Как только дверь захлопнулась, он сразу принялся вспоминать, где оставил аптечку. Всё это время дон без устали повторял жене:

– Эмилия! Любовь моя! Дорогая! Держись, милая. Я сейчас всё сделаю, – пришлось вернуться мыслью в те времена, когда было всё не так гладко: те самые годы, когда Данте и его друзья из семьи могли получать по столько пуль в неделю, что и пальцев одной руки могло для подсчёта не хватить.

Кому-то и правда с тех пор не хватает пальцев. Эмилия, благо, такого не застала. Дон не заводил отношений, пока не стал на сто процентов уверенным, что его никто не тронет. Данте очень любил женщин и считал, что большинство из них не заслуживают убиваться из-за опасной работы мужа и ни в коем случае не должны переживать боль от потери столь близкого человека. Оттого в его семье существует правило: «Однажды ступивший на путь криминала, обязан до конца дней своих жить, не заключив брак. Есть лишь одна семья, которую вы должны любить и почитать, и это – Семья Кортезио».

Конечно же, пару лет назад в этом правиле появилось исключение, но лишь для самого Данте, который с первого взгляда полюбил Эмилию больше, чем деньги. А деньги и уважение он любил очень сильно. Как это всегда бывает, несоблюдение правил влечёт за собой последствия, а привыкание к жизни без хлопот превратит вас в слабого и капризного человека. Так, например, Эмилия, удачно выйдя замуж и более не испытывающая проблем с освоением в новом городе, только и делала, что заводила скандалы из-за дел мужа, изо всех сил стараясь убедить его бросить всё и уехать в какой-нибудь город в Италии. Данте, конечно же, хотел остаться в Америке, продолжить своё дело и уйти на покой уже будучи очень и очень старым. В этом вопросе, как он заключил: «Я был и останусь непреклонен». Разногласия привели к тому, что Эмилия начала часто и подолгу пропадать, желая уйти в себя и справиться со своим желанием вернуться на родину с любимым мужем и кучей вечнозелёных купюр в чемоданах.

Происходящее сейчас – всего лишь следствие прошлых допущений. Данте принёс аптечку из своего кабинета и, когда подошёл к жене, обнаружил, что она лишилась чувств. Дышать становилось всё труднее. Даже после того, как дон нащупал пульс, волнение не прекращалось. Он старался быть максимально аккуратным, при этом, обычно, шагая по жизни размашисто, без мыслей о последствиях, сейчас он был похож на нейрохирурга, который был настолько профи, что ему доверили провести первую в мире операцию на мозге.

Аккуратно перевернув жену, дон обработал раны и сделал перевязку. Его не заботил ни залитый кровью пол, ни порванная шуба, валявшаяся там же. Данте за пару секунд будто забыл о роскоши и полностью погрузился в то время, когда жил на улице, которую местные итальянцы прозвали Povera street. Прозвали её так потому, что она была будто бы свалкой, куда жизнь скидывала всех бедных и малообразованных людей. В той местности почти все дети мечтали стать гангстерами и знали, что единственным баром в районе заправлял главный криминальный авторитет того времени – Алессандро Пуччи. Он получил прозвище «Истинный мэр» и каждый малец считал своей целью на него работать и решать проблемы района и улицы.

Все, кроме Данте, который проводил вечера в маленькой городской библиотеке на окраине, читая книги и слушая пластинки, которые старый библиотекарь приносил из дома. Там, окружённый полупустыми пыльными стеллажами, он впервые услышал Луи Армстронга, Фрэнка Синатру и понял, что хочет говорить так, чтобы никто не мог угадать его происхождение.

Любознательный юноша хотел везде сойти за американца и подкупать своей эрудицией. Деньги благодаря этому у него всё же водились – за выполнение домашних заданий и контрольных работ малолетние прохиндеи, пусть и несколько центов, но всё же отдавали. Популярности, тем не менее, это всё ещё не добавляло.

Местные дети плевать хотели на попытки сойти за своего или на умение говорить красиво. Была важна лишь сила, с которой ты бьёшь в челюсть и ловкость рук, с которой ты обчищаешь редко когда бывавших тут чиновников. Недавно мигрировавший в Штаты мальчик ощущал себя чернокожим артистом, которого любили, поддерживали долларом его начинания. Однако, заезжал на концерт он с чёрного входа, а после мероприятия не грех был плюнуть в артиста или жестоко избить. Данте также становился грушей для битья, и почти всю среднюю школу ему приходилось то перевязываться, то зашиваться. Без ножа, конечно, тоже дела не обходились, поэтому опыт во врачевании был. Оставалось лишь не растерять его за столько лет полного спокойствия.

Благодаря шубе, что была надета на Эмилии во время нападения, раны на спине оказались далеко не столь ужасны и фатальны, как могли бы быть, но Данте было достаточно взглянуть на сгустки крови, выступающие сквозь белый бинт, и окрашивающие его в тёмно-красные цвета, как ему становилось ужасно больно. Он около часа нависал над женой, как только закончил свою «операцию». Лицо девушки, повёрнутое на бок, расплылось в безмятежной улыбке. Это было сигналом: всё прошло успешно.

Возможно, ей сейчас снился хороший сон, в котором она после месяцев в ужасном настроении, наконец-то смогла переехать с мужем в Италию. И там они живут в его доме, налоги на который вполне легально оплачиваются, дабы свою старость дон мог встретить и провести чисто и без лишних хлопот. Да только Эмилия не хотела ждать старости. Она хотела вернуться домой и прожить там жизнь. Пока девушка визуализировала мечту у себя в голове, Данте на тот момент решил слегка прибрать в доме. Кинув пиджак на столик и закатив рукава рубашки, он принялся возвращать своему шикарному поместью его шикарный вид. Сейчас он стал походить на место преступления: от самого порога до середины комнаты каплями протянулся кровавый след и это слабо вписывалось в концепцию дома, который должен радовать глаз.

Вычищая жилище от последствий чьей-то недюжинной смелости, дон невольно вспоминал свою жизнь несколькими годами ранее. Проигрывая ситуации словно на плёнке, в сознании задержалось первое «мокрое» дело. В тот день – кажется, это был один из тёплых летних вечеров, всё было готово для свершения казни над неким чиновником, который решил украсть денег, не сообщив об этом истинному начальству. Тогда в маленьком и неприметном домике за городом было совершено убийство, с которого и начался путь Данте по карьерной лестнице – именно с той самой секунды, как он впервые нажал на курок своего М1911, который, кстати, до сих пор носит с собой. Ни тогда, ни сейчас та часть его биографии сожалений не вызывала. Данте сумел абстрагироваться от настоящего и даже позволил себе ухмыльнуться, уйдя в ностальгию.

Наконец он закончил. Уборка и перевязка – всё это оказалось неожиданно живым, почти знакомым: дон успел забыть, как пахнет кровь, как дрожат пальцы, когда зашиваешь дорогого сердцу человека. Однако, благодарить тех, кто устроил ему вечер воспоминаний он не собирался. Данте бережно отнёс жену в спальню, укрыл одеялом и вышел. Несмотря на гнев, он оставался мужем. Но как только дверь за ним закрылась, лицо его переменилось – такой злобы он не чувствовал уже давно. До сего момента он привык считать себя довольно холодным и расчётливым, но теперь у него бы язык не повернулся столь явно соврать себе или кому бы то ни было по поводу здравости собственных мыслей. Столь неожиданным было произошедшее сегодня, что голова дона была забита местью, воплями, молящими о пощаде, литрами крови и ещё… литрами виски, стоящим в шкафу на первом этаже. «Нужно всего лишь выпить, да…» – размышлял дон, хлеща с горла новую бутылку. В дальнейшем, осушая следующую, он, не переставая говорил про себя – «Кто посмел?! Такое неуважение! Ко мне и к моей семье! Да какой ублюдок мог?!»

Итальянский мат лился из уст Данте не переставая, с того самого мгновения, как он не выпил бутылку, а с силой грохнул её о журнальный столик. Он уже почти собрался надеть пиджак и выйти вершить справедливость, понятия не имея, куда и зачем. Но тело не слушалось. Данте был разбит, выпотрошен, и только виски, литры виски, которые чудом ещё не попросились наружу, держали его душу на плаву, не давая ей захлебнуться в собственной злобе. Он тупо уставился на пиджак, лежавший на столике. Пропитанный крепким напитком, он теперь больше походил на плохо выжатую тряпку, чем на часть гардероба дона. Каждое движение Данте было резким, злым. Пиджак, разумеется, это не могло не коснуться. Одно небрежное движение и он уже валялся на полу. Вместе с фотографиями, что оставил Ганс. Они лежали под пиджаком, и теперь, казалось, успели пролететь несколько футов, прежде чем беспомощно шлёпнуться на дубовые доски.

– Ч-что? Фотографии?! А, точно. Немец… – дон скривился, словно от зубной боли, и потянулся к снимкам. Взгляд сам упал на второй кадр: тот, что утром остался без внимания. Сейчас же снимок бросился в глаза итальянца так как куда меньше пострадал от попавшей на него жидкости. Видимо потому, что Ганс положил его снизу, когда бросал фотографии на стол. Этот кадр куда лучше показывал натуру Бьёрна и его друзей: стоя в том же порядке, что и на первом фото, главарь банды держал в правой руке сердце. Данте показалось, будто на нём виднелись следы укуса. Хотя, возможно, всему виной было лишь не самое лучшее качество снимка. Владимир и Ивар, застывшие по обе стороны от Бьёрна, держались за что-то длинное, изогнутое – похожее на человеческий позвоночник. И прямо над головой русского виднелась слегка подтёкшая надпись, сделанная будто бы кровью – «Вскрытие показало, что пациент умер в результате вскрытия».

– Хотел бы я увидеть, как то же самое происходит с тем, кто посмел напасть на мою жену, – мечтательно протянул дон, не отрывая глаз от фотографии и продолжая размышлять вслух. Его тон с каждым словом становился всё более жестокий и безжизненный. Глаза загорелись ярким пламенем, когда он в очередной раз посмотрел на труп. – Матео всегда был фанатом чистой работы, как и все люди в нашем деле, но я не хочу, чтобы эта тварь просто упала на пол со свинцом в башке! Я хочу его сердце…

Двумя пальцами левой руки итальянец коснулся снимка в том месте, где Бьёрн держал сердце поверженного врага. Данте несколько секунд представлял будто он сжимает внутренности обидчика его жены. Воображение разыгралось так, что дон уже какое-то время сидел и медленно сжимал ладонь перед собой, прикладывая заметные усилия. Глядя в тот момент на него, трудно было поверить, что он не псих какой-то, а человек, на чьих руках не один десяток жертв. Неужели ранение жены настолько сильно ударило по нему? Он сам её зашил. Она выживет. Но это не отменяло ни капли её крови, ни того, что она теперь будет носить шрам, навсегда изувечивший её обворожительную спину. Однако, дело было не только в ранении. Главное – это неуважение. Колоссальное, наглое, демонстративное. А для Данте, как и для любого итальянца, уважение значило слишком много.

– Как бы мне сейчас пригодились эти психи, – глубоко вздохнул дон. – Бог будто знал в какой день мне их послать. Жаль только слегка поторопился. На несколько часов…

Итальянец начал уставать от разглядывания фотографии. Ему уже надоело смотреть на неподвижные лица членов «Стаи», но расставаться с этим куском бумаги не хотелось. Он уже собрался отложить снимок в сторону – и тут на мгновение задержал взгляд на обратной стороне. Вначале его окатило удивление, а затем невероятно быстро оно переросло в радость, облегчение. Лицо его расплылось в улыбке, которую привыкли видеть в компании Данте все его друзья и верные ему люди. А всё дело в том, что на обороте красовались цифры, написанные аккуратным почерком, будто специально. Но Данте сейчас не волновало, каким образом на этом фото оказался номер телефона. Неутолимым желанием было набрать его, увидеть на своём пороге этих четырёх психов и воспользоваться их страстью к жестоким убийствам.

– Добрый вечер, Ганс. – начал Данте, как только услышал на том конце провода знакомый голос. Дон старался говорить строго, ровно так же, как и сегодня утром, но подозревал, что его озорное настроение просачивалось даже сквозь телефон. – Если хотите ещё раз обсудить ваше с друзьями дело, я вас жду через полчаса. Поторопитесь, я не терплю опозданий.

Первым словом немца после услышанного было: «Спасибо!», затем Данте бросил трубку. Он достал виски, роксы на каждого члена «Стаи» и только тогда заметил, что комната нуждается в очередной уборке, но ему уже было на это плевать. Он хотел увидеть Бьёрна и уже предвкушал как тот приносит ему сердце того, кто посмел воткнуть нож в жену самого влиятельного человека в городе. Всё это время дон не мог и представить себе лицо этого безумца, у которого хватило смелости на такой поступок, но его крик, его мольбы о помиловании он слышал отчётливо, каждый раз, когда думал о мести. Ухмылка не сходила с лица. Наконец, он услышал приближающийся звук мотора, а затем и стук в дверь, которую хозяин дома поспешно открыл.

– Проходите-проходите. Не стойте на пороге. Забыли, что зима на дворе? – говорил Данте с присущими для итальянцев скоростью и эмоциональностью. Гости переглянулись: таким они не ожидали увидеть дона. Но как только дверь захлопнулась, он вернулся к своему привычному стилю общения. – Прошу прощения за беспорядок. Сегодняшний день с самого утра пошёл не совсем по плану.

Гостиная выглядела совсем не так, какой её запомнил Ганс: из крайне приветливой и уютной комната превратилась в угнетающую, и это – после того, как Данте удалось вымыть с пола кровь Эмилии. Впрочем, гостей волновал лишь один вопрос: что же заставило дона изменить решение и как об этом заранее узнал их таинственный знакомый. В частности, Владимира также заинтересовал вопрос о стоимости всего того виски, что был ранее в ныне пустых бутылках рядом с креслом.

– Неужели у тебя появился конкурент, Владимир? – шёпотом сказал Ивар из-за спины русского, заметив, как тот уставился на результат алкогольных пристрастий своего новообретённого «визави».

Данте опустился в своё кресло. Ганс, Бьёрн и Владимир заняли диван и, видимо, были не чужды символизму, потому что их лидер снова оказался в центре. Ивар предпочёл идти куда медленнее своих товарищей, глазея на всё вокруг. Оттого, даже когда все сели, он ещё рассматривал потолок с его увесистой, точно сверкающей при свете дня люстрой. Ему было трудно скрыть своё любопытство и юношескую натуру даже при всей суровости жизни. Бьёрн смотрел на брата, будто ожидая, что тот вот-вот подойдёт и можно будет начать разговор. Но Ивар всё глазел по сторонам. Бьёрн вздохнул, опустил глаза, и на его лице мелькнула улыбка. Тот, кто увидел бы её в этот миг, прочёл бы: «Он такой же, каким я был в его возрасте». Все кроме Ивара в «Стае» по годам больше были приближены к Матео, а вот Ивар, казалось, был немного моложе Данте. Возможно, сейчас ему было столько же, сколько дону в день его первого убийства.

– Думаю, мы можем начать, – неловко перетянул на себя внимание Ганс. Ему всё ещё было не по себе после сегодняшнего утра. Других, как было видно, утреннее происшествие задело куда меньше. – Очень рад снова видеть Вас, господин Кортезио.

– Мы не можем начать. Мы не можем начать, пока роксы пусты, – сказал дон вполне серьёзно, будто речь шла не о виски, а о чём-то более важном. Когда очередь наполнить сосуд дошла до Владимира, тот ладонью показал, чтобы Данте не наливал. – Вы что, не пьёте, Владимир?

Лицо Владимира в момент, когда ему был задан этот вопрос вмиг изменилось. Он смотрел на дона как на безумца, заявившего что Советский союз однажды распадётся. Ивару удалось сдержать смех, Ганс смотрел на русского, будто ожидая услышать от него какую-то глупость, а Бьёрн сверлил итальянца взглядом, желая прочитать его истинные мысли.

– Нет-нет, что Вы, мистер. Я просто всегда пью только со своего стакана, – спокойно заявил Владимир. Через секунду на столе уже стоял гранёный советский стакан, который до этого был в кармане пальто. Будучи знакомым с некоторыми русскими и их любовью к выпивке, Данте по-доброму посмеялся и наполнил стакан до половины.

После того как все выпили, наступила неловкая пауза. Очевидно, Данте хотел изучить новых знакомых, но не меньше этого хотела и «Стая». Стоит отдать Бьёрну должное: его взгляд был настолько твёрд и казался лишённым чувств, что итальянец даже не хотел долго задерживать на нём свой взор. Владимир же – наоборот. Только осушив свой стакан, он стал теплее во всех смыслах слова. Данте даже показалось, что на фотографиях на месте Владимира стоял кто-то совсем другой – до такой степени его каменное лицо на снимках отличалось от ныне доброго и безобидного Володи. Было также заметно, что деньги редко когда посещали кошельки Бьёрна и его ребят. Пальто Ганса, имея всего несколько зашитых мест по сравнению с пальто Владимира выглядело как новое, ибо верхняя одежда последнего, казалось, полностью была сшита из заплаток. От первоначального вида этого пальто остался разве что карман, в котором русский держал свой стакан.

И вот, несколько таких одеяний, залатанных как после схватки с медведем, надеты на людях, которые воевали во Второй мировой, которые видели, как за одну минуту землю покидают сотни душ. За все прожитые года они наверняка не украли ни цента. Сейчас они сидят напротив человека чуть ли не в два раза их младше. Одетый похлеще любой звезды Голливуда, сидевший тут, пока они рисковали жизнью, не проработавший ни дня, весь светится от счастья не в силах хоть на минуту обойтись без самодовольной ухмылки.

В общем-то, наступил момент для той самой игры, когда враги переглядываются, пытаясь выведать друг о друге как можно больше и не хотят говорить вслух о том, что они враги. Но всё и так было ясно как божий день. Данте с подросткового возраста был поклонником литературы. Американской в особенности. Но всё же, настолько в своё время его покорило произведение о детективе, живущем в Лондоне, на Бейкер-стрит, что он неоднократно осматривал незнакомых людей, молча рисуя для себя картину: чем этот человек живёт и кто он есть на самом деле. Были, конечно, случаи, когда итальянец оказывался в корне не прав, но когда он угадывал… Эти моменты доставляли ему истинное наслаждение, и о неудачах уже можно было забыть.