Проба пера

На вопрос, как мы будем поддерживать легенду, я не переживал. Искренне восхищаясь Валериным умением импровизировать, был уверен — он что-нибудь исполнит в духе предыдущих операций.

Вот, например, однажды нам понравились две симпатичные продавщицы. Валера пригласил их отметить покупку новой машины — покататься и посидеть в ресторане. Естественно, никакой машины он не покупал, а денег на ресторан у нас не было. Девушки согласились, а после работы узнали, что на оформлении машины возникли «задержки», которые надо было «профинансировать». Машина ещё без номеров, покататься пока не получится, а на ресторан уже не хватает. В итоге мы замечательно проводим вечер в подъезде ближайшего дома.

Или вот когда он действительно купил машину — коричневую «шестёрку», старую «Жигули» шестой модели. Мы сначала пытались знакомиться, не выходя из неё, двигаясь параллельно с девушками. Не знаю, как на других машинах, но на шестёрке такой способ не работал.

Тогда я предложил Валере сидеть в машине и ждать сигнала — махну рукой, если всё идёт по плану. Сам подходил к девушкам на остановке (в Москве у метро выбор всегда был приличный), знакомился, и если разговор завязывался, говорил, что мы с приятелем на машине и можем подвезти. Если соглашались — махал рукой, и Валера подъезжал.

Отвезя девушек домой, брали телефоны, и, как правило, без проблем встречались на следующий день или через пару дней. А дальше — Валера говорил, что мы едем к нему на дачу, где «очень хорошо, всё есть». Кроме того, что дачи у нас не было, и везти было абсолютно некуда.

Девушки соглашались, а через несколько минут разыгрывалась сцена: ключей нет, взять их сейчас нельзя. Приходилось думать, куда ехать — уже совместными усилиями, с подключением самих девушек. Не знаю точно, что мешало нам сказать как есть, без выдуманных историй. Подозреваю, что горький опыт довольно быстро научил нас: «как есть» работает редко.

Вот краткая характеристика моего московского друга, от которого я многому научился. Конечно, можно было бы подробнее описать этот персонаж — как он любил завязать конфликт в баре, чтобы потом подраться двое на двое на улице. Пока однажды те самые «двое» не вышли с макаровыми и не приставили их к нашим головам. Это были те самые 90-е.

Но вернусь к лету 1998 года. Мы в баре в шесть утра, на правах гостей хозяев. Я в восторге. Ваня, похоже, думает: «Ну а как иначе — это же Москва». Посидели до десяти, поехали к другому моему другу, проспались. А вечером позвонила Оксана — моя старая знакомая. Не то чтобы отношения, но иногда встречались. Узнала, что я в Москве, и ждёт в гости. Я сказал, что приеду с другом.

Оксане тоже было 17. Симпатичная, стройная, с длинными каштановыми волосами и карими глазами. Характер — удивительно простой и лёгкий, даже для меня. Она ждала нас с подругой — немного полноватой девушкой, которая сразу понравилась Ивану. Родителей дома не было — уехали на дачу, как нам объяснили. И мы несколько дней жили у Оксаны — в квартире на высоком этаже семнадцатиэтажки. С балкона открывался красивый вид на широкий проспект.

Я был рад, что всё так удачно складывается: друзья с барами, гостеприимные и ласковые девушки. Ваня же всё принимал как должное — мол, а как иначе, это же Москва. Меня это только веселило. Разочаровывать Ваню не хотелось. Говорить, что нам просто везёт, и что Дед Мороз не существует, а всё это — цепь случайных совпадений, которая может оборваться в любой момент, я не стал.

Нет, я наслаждался моментом. Смотрел на то, как мой друг всё принимает как должное. Наша Тобольская жизнь тоже была не скучной, но Москва сразу втянула нас в водоворот приятных приключений.

Иван всегда был спокойным и рассудительным — и с той же спокойной рассудительностью влезал в любую авантюру. Даже моё предложение поехать вместе в Москву, не зная на сколько, к кому и на что там жить, он принял без колебаний.

Денег, у нас не было уже на второй день. Потом что-то одолжили друзья, как-то, где-то, что-то зарабатывали. Но всё это — от случая к случаю. А в основном — днём московские пляжи, вечером и ночью — прогулки по городу.

Таня

Во время одной из таких прогулок мы оказались уставшими в четыре утра на Казанском вокзале. Решили отдохнуть в зале ожидания, но кресла были неудобные, домой — к кому-нибудь в гости — не хотелось. Я предложил лечь в какую-нибудь электричку, доехать до конечной и выспаться, растянувшись на сиденье в пустом вагоне. А потом — продолжить освоение планеты.

Не знаю, как мне это пришло в голову — раньше я так не делал. Билетов у нас не было, но турникетов в те времена тоже не было. Могли появиться контролёры, но их не оказалось на первой утренней электричке, в которую мы сели, не разбирая конечного пункта. Нам было всё равно.

Проснулись — точнее, нас разбудил какой-то пассажир, сказав, что мы на конечной. Осмотревшись на вокзале, прочитали: «Куровское».

Куровское — пятитысячный городок в 120 километрах от Москвы по Горьковскому шоссе. Деньги у нас были, и мы, как абсолютно свободные люди, которым некуда торопиться, решили осмотреть достопримечательности.

Погуляв часа три-четыре и поняв, что городок себя исчерпал, уже возвращаясь на вокзал, мы встретили двух девушек, которые шли оттуда. Две принцессы — в чём-то лёгком, летнем — прошли мимо нас, дыша духами и туманами. Мысль, что мы можем просто так, не попытавшись познакомиться с этими феями, уехать, была невыносимой. Мы с Иваном, не сговариваясь, развернулись и пошли за ними.

Метров через пятьдесят увидели, что они присели на скамейку у местного дома культуры на центральной площади. Мы подошли, поздоровались, сказали, что не местные, и спросили — не могут ли они подсказать, где тут находится приличное кафе. И не желают ли составить нам компанию и рассказать о своём замечательном городке?

Девушек звали Таня и Лена, немного поговорив, они согласились составить нам компанию — но позже, у них были какие-то дела. Договорившись на вечер, мы разошлись.

Теперь встал вопрос с ночёвкой. Возвращаться мы передумали, а остановиться было негде. Но, как говорится, нам везло — мы, как теперь говорят, были в потоке. Зайдя на привокзальный рынок, начали узнавать у продавцов, не знают ли они, кто сдаёт квартиру. Достаточно быстро нашли вариант: двухэтажный дом сталинского типа, одна из трёх комнат сдавалась. В другой жила бабушка — настоящий «божий одуванчик», а третья была просто заперта.

Комната оказалась просторной: диван, кровать, стол, шкаф — и цена, которая для нас была не просто приемлемой, а почти смешной. Так решился вопрос с ночёвкой. По стечению обстоятельств мы прожили там всё лето.

Вечером пошли на встречу с Таней и Леной. У нас с Ваней были противоположные вкусы, и мы никогда не спорили из-за девушек — не сговариваясь, всегда понимали, кто с кем. Ване понравилась Лена — брюнетка с выразительной фигурой. А мне — утончённая Таня, с пронзительным взглядом голубых глаз, светло-русыми волосами и обворожительной улыбкой. Что-то в ней напоминало продавщицу из фильма «Достучаться до небес».

.

Был не жаркий, но солнечный день июля. И я встретил свою первую любовь. Она была именно такой, какой я её представлял — правда, понял это только когда увидел. Не больше и не меньше.

Позже я написал стих об этой встрече. Его даже напечатали в одной из московских газет — но об этом расскажу чуть позже.

В этот город не знакомый

Первый раз тогда попал.

Мне июль, лениво-сонный,

Вдруг тебя нарисовал.

Из волшебной этой краски

На палитре золотой

Акварели женской ласки,

Чуть разбавлены, мечтой.

Он спокойно, терпеливо

Выводил так, не спеша.

Даже кисть была красива.

Полотно? Моя душа.

Для тебя её открою,

Изменив судьбы кривую.

И теперь уже не скрою,

Что давно искал такую.

И всегда ждал этой встречи,

Быть не понятым рискуя,

В тот дождливый летний вечер,

Первый раз тебя целуя.

С девочками мы стали встречаться. Часто ходили купаться на лесное озеро — оно было всего в паре километров от нашего дома. Они нередко оставались у нас, а вечерами мы прогуливались к роднику, тоже лесному, за чистой и вкусной водой. Эти прогулки по вечернему сосновому лесу стали нашей традицией.

На работу мы с Ваней ездили в Москву, а вечерами возвращались в наш рай в шалаше. В Москве я иногда развозил фото из типографии по фото-салонам, были и другие подработки. Денег было очень мало, но на комнату и еду хватало. Девушки тоже были неприхотливыми. И то, что у нас в 17 лет было своё жильё — пусть и скромное, но без зависимости от родителей — выгодно отличало нас от сверстников.

Да и времена были, как я уже не раз говорил, «переходно-периодовые». Не избалованными были все. И чувства — взаимными.

В сентябре Ваня вернулся в Тобольск, а я остался с Таней в Куровском. Мы работали в Москве. Я нашёл работу по открытию новых торговых точек по продаже духов на разлив — был тогда такой бизнес. Таня работала продавщицей этих духов.

Мама помогла с ещё одним заработком — попросила своего знакомого, который занимался импортом кожгалантереи и серебряных украшений, давать мне продукцию под реализацию. Я, в свою очередь, тоже отдавал её под реализацию в магазины. Особенно хорошо всё продавалось на московских вокзалах.

Подробнее нашу жизнь с Таней описывать не стану — она, наверное, похожа на жизнь всех счастливых молодых пар. Прогулки по паркам, признания, написанные на пляжном песке, страсть, которая не покидала нас ни днём, ни ночью. О том, что это и есть счастье, я догадался намного позже. Тогда мне казалось, что так будет всегда.

До ноября мы жили в той же комнате, потом решили, что не стоит переплачивать, и переехали к Таниной маме. Нам предоставили отдельную комнату в трёхкомнатной квартире старой пятиэтажки на пятом этаже. Но через полгода мы снова переехали — в однокомнатную квартиру, которую решили арендовать. Совместное проживание с родителями, как известно, имеет свои бытовые и психологические неудобства.

Проводы

В декабре 1998 года мне исполнилось 18 лет, и встал вопрос — служить или не служить. У мамы были некоторые влиятельные связи, и я, в принципе, мог бы избежать армии. Но я решил, что пойду. Оглядываясь назад, могу сказать: это решение сильно повлияло на мою жизнь. Не уверен, что в лучшую сторону.

Таня, конечно, отговаривала. Но я чувствовал: если не пойду — перестану себя уважать.

В армию я ушёл 14 мая 1999 года из подмосковных Химок. Меня провожали мама и отец, который к тому времени переехал из Тобольска в Москву с новой семьёй. С Таней мы накануне поссорились — в последние недели перед армией это случалось часто. Я не был уверен, что мы ещё вместе. Чувства к ней были сильные, но моя гордыня часто брала верх. Я упрямился больше, чем следовало. Таня была мудрее — почти всегда мирилась первой. Моё эгоистичное решение её обидело, и среди провожающих её не оказалось.

Ранним утром, в тёплый майский день, полупьяных парней (я был трезвым, проводов не делал) — посадили в автобус. Началась служба.

На сборном пункте в подмосковном городе Железнодорожном я провёл пару дней. Ничего особенно интересного. Помню, как один парень сильно расстроился — его отправили домой, мол, ниже нормы роста. Запомнилось и то, как зал с тридцатью кроватями вдруг замирал, когда заходил кто-то в военно-морской форме. Все старались стать незаметными — на флоте служили три года, и желающих не было. Офицер отбирал нужное количество и уводил с собой парней, которые сразу грустнели.

Через два дня я услышал свою фамилию — значит, за мной приехали. Подошёл к выходу, увидел бравого, мускулистого сержанта в форме ВДВ. Рядом — несколько призывников. В моём личном деле, как я успел заметить на медосмотре, было написано: «Годен в ВДВ». Логично решил — это моя команда.

Пристроился к ним, спросил: «Куда мы?» — В Тулу, служить в ДШБ — десантно-штурмовой батальон.

Пока ждали офицера, сержант дал команду приседать — чтобы время даром не теряли. И тут мимо нас пробежал невысокий прапорщик, выкрикивая мою фамилию. Вид у него был, в отличие от молодцеватого сержанта, невыразительный. Я признался, что он ищет меня, и напрягся, когда он приказал следовать за ним.

Пошёл, надеясь, что это формальность, и скоро вернусь — к своим, с которыми за несколько минут уже почти породнился. Боевое братство, как известно, навсегда.

Но меня и ещё двоих ребят забрал этот старший прапорщик М. из неопределённого вида войск. Мы сели в УАЗ и поехали. На наши вопросы он весело отвечал: — Попали вы в ЖДВ — железнодорожные войска. Шпалы тоже кому-то класть надо.

Это нас сильно печалило. За нас вроде бы должны были договориться — за каждого в отдельности. Но стопроцентной уверенности, что всё получилось, ни у кого не было.

Как выяснилось позже, прапорщик оказался комендантом райского местечка — санатория для высшего командного состава «Архангельское», расположенного всего в семи километрах от Москвы по Ильинскому шоссе, рядом с одноимённым посёлком. Прапорщик оказался жизнелюбом и юмористом. Все договорённости наших родителей оказались в силе, и мы — я, Саша Т. и Паша В. — прибыли в подмосковные «Елисеевские поля».

Санаторий находился рядом с музеем «Усадьба Юсупова», собственно — на её территории. Сам дворец Юсупова стоял на холме: красивое, высокое, жёлтое здание с белыми колоннами.

Перед дворцом — большое ровное поле с аккуратно подстриженным газоном и арочными тенистыми аллеями по краям. На противоположной стороне поля — два четырёхэтажных корпуса санатория, построенные в 1936 году, выдержанные в монументальном стиле сталинского ренессанса, тоже окрашенные в жёлто-белые цвета.

Между ними — мощёная фигурной плиткой балюстрада с смотровой площадкой, огороженная белыми колоннами. Вид с неё — потрясающий: сразу под ногами — длинная лестница, ведущая к Москва-реке, текущей в сторону столицы и потому чистой, с кувшинками по берегам. За рекой — поля и леса.

Наша часть состояла из тридцати человек. Мы были взводом обеспечения и обслуживали санаторий: склады, прачечные, кухни, КПП и, конечно, уборку территории — мусор, листья, снег.

Попав в казарму, я заметил телефон в кабинете комвзвода. Старослужащие сказали, что если не наглеть — можно позвонить. Я позвонил маме, сообщил адрес места службы.

Около месяца нас комплектовали для отправки в учебку, где предстояло пройти курс молодого бойца — КМБ — и принять присягу. Всё это время нами занимался Дима Ч., уже год отслуживший и назначенный старшим над пополнением. Дима был из Ставрополья, и вполне соответствовал своей должности: бегал с нами кроссы, занимался физической подготовкой, пока мы ждали прибытия остальных призывников.

Госпиталь

Во время очередного занятия, проходившего за казармой, окна из комнаты отдыха — «Ленинской», название которой сохранилось с советских времён — позволяли дембелям наблюдать за нашими успехами. Один из них, с кличкой «Шар», увидел меня прогуливающимся спокойным шагом. Мы бегали по очереди, и в тот момент была моя очередь отдыхать.

Шар воспылал праведным гневом. По возвращении группы с зарядки он встретил нас на крыльце и приказал мне вернуться и продолжить бегать — пока он не скажет «стоп». Я возразил: командовать мной его никто не назначал, а от своего командира я такого приказа не получал. Тем более, командир знал, что я не «забил» на занятия и действовал по его команде. Дима Ч. мои слова подтвердил. Но Шару это уже было неинтересно — он пошёл на принцип.

Шар был детиной под два метра ростом, крепкого телосложения. Но к моменту прихода в армию мой характер уже был сформирован. Драться мне приходилось часто — и на дискотеках, и на так называемых «стрелках». Проигрывал редко, отступать не привык. Про дедовщину мы слышали все, и линию поведения я выбрал заранее — ещё на гражданке.

Шар стоял на крыльце. Поняв, что я не подчиняюсь, попытался ударить меня ногой. Я рефлексивно схватил его ногу и дёрнул на себя. Шар упал, сильно ударившись спиной о ребро крыльца. Простонав, он поднялся и, неожиданно для меня, нанёс удар в нос. Я думал, что он себе что-то сломал — падение было сильным, и на продолжение не рассчитывал. Пошла кровь. Нас разняли.

Я пошёл умываться в казарму — но не бегать. Нос оказался сломан, и меня отправили в госпиталь на две недели. Там мне вправили нос, но сказали, чтобы я через шесть месяцев вернулся — для проверки и возможной корректировки последствий операции.

Лежал я в двухместной палате, рядом — дембель, судя по рассказам. Он жаловался, что «дух» нынче пошёл борзый, и что в его время такого не было. Я, на тот момент ещё даже не принявший присягу, по армейской неуставной иерархии был «запахом». Слушал его рассказы и мотал на ус. Афишировать свой срок службы не стал, а напрямую он не интересовался — сразу признав во мне бывалого служаку.

Только недели через две, за пару дней до выписки, я случайно проболтался — спросил что-то насчёт присяги. Дембель сразу погрустнел и стал молчалив.

Учебка

Лучшее средство от любви — бег в противогазе. (армейская мудрость)

После лечения я сразу попал в учебку — учебную часть, где уже находился мой призыв. Группа была укомплектована. Кормили плохо, но физподготовкой занимались много. Иногда нас отправляли на работы — строить дачи офицерам.

Сделаю небольшое отступление.

Я не знаю, как было в советское время, но во время моей службы офицеры не стеснялись использовать солдат — пришедших служить родине — в личных целях. Это было нормой. От прапорщика до генерала.

За время службы я видел, как солдаты строили дачи, пахали огороды, делали ремонты квартир, машин, и выполняли другие работы, никак не связанные с несением службы. Вспомнил, как в одной книге читал: солдат, находящихся под арестом на губе, отправляли чистить сортир на даче генерала. Там описывался советский период. Значит, так было всегда.

Про царскую армию у меня сомнений нет: если в советской и постсоветской не допускалось рукоприкладство, то в царской — это было в порядке вещей. А уж об использовании солдат и говорить нечего.

Но у меня, что называется, пробел в образовании. Или в воспитании слабина. Я не могу понять, почему такое положение вещей повсеместно считается нормой?

То есть, я — как сознательный человек, любящий свою страну — пошёл прислуживать офицерам? Или родину защищать?

А если наоборот — не сознательный, но не сумевший откосить — был пойман и отправлен копать огород товарищу прапорщику? Так может, и правильно, что не хотел идти чернорабочим за бесплатно к какому-то ленивому «сапогу», открыто злоупотребляющему своим служебным положением?

Понятно, что, находясь на службе, солдату очень проблематично отказаться от заманчивого предложения поехать на выгрузку навоза к теще лейтенанта. Потому что расстроенный лейтенант, прапорщик, полковник, майор и так далее — имеют массу способов выразить своё разочарование в эгоистичном нежелании солдата поучаствовать в благородном деле помощи «отцу-командиру».

Самое простое — лишение увольнительных, наряды на самые тяжёлые работы, караулы и так далее.

Это противоречивое — для меня — положение вещей сильно колебало мою непоколебимость в отношении правильности моего выбора относительно службы.

Вернёмся. Учебная часть находилась в подмосковном городе Красногорске, род войск — РВСН (ракетные войска стратегического назначения). Именно эти войска занимаются запуском ракет с ядерными боеголовками. Один раз, за какие-то заслуги (уже не вспомню), в то время, когда я был в наряде по кухне, меня закрыли на целый час в комнате без окон и дверей и доверили открывать тушёнку для обеда всей части. Может, банок 50–100. Это считалось большой удачей — все понимали, что голодный солдат будет есть сколько сможет, и это не запрещалось. Голодными мы были, кормили, как я уже сказал, плохо (и это в подмосковной учебке, элитной, судя по названию войск). В основном в рационе я помню сушёный горох с тушёнкой, который после приготовления превращался в неприглядную коричневую жижу. Или каким-то чудом прессованную в брикеты сушёную перловку с той же тушёнкой. С тушёнкой, конечно, звучит уже не так плохо, но порции были небольшими, и в процентном соотношении горох тушёнкой только пах.

Один раз, перед присягой, мы ездили на стрельбище, где выстрелили по три патрона. По утрам бегали по три километра, сержанты уставали и меняли друг друга, так как бегали мы по кругу. Интересно, что перед каждой зарядкой перед строем спрашивали, кому нужно в санчасть. Кто заявлял о своём желании (как правило, человек 5–8 ежедневно из 100), спокойно отправлялись к врачу, пропускали зарядку и не имели никаких последствий. Я немного гордился тем, что ни разу не откосил.

Также в учебке мы были свидетелями традиции, которая называлась «день духа». В этот день старослужащие «деды» менялись местами на один день с недавно призванными (до полугода) «духами». Выглядело это забавно: деды прятались по всей части, но если их находили «молодые», заставляли делать уборку, искать сигареты, пробивали фанеру (удар в грудь) или давали лося (удар в лоб через подставленные ладони) — в общем, всё то, что в обычное время делают деды с молодыми. Я видел, как один дед начал возмущаться и не соглашался принимать такие правила. Его убедили свои, «мягко надавив на психику».

Наверное, не все знают традиционную иерархию неуставных отношений во время двухлетнего срока службы. Приведу краткое описание, как это было в частях, где я служил (некоторые моменты могут отличаться в зависимости от рода войск, места и времени службы — то есть, в каком году служили):

Запах — не принявший присягу солдат, срок службы, как правило, не больше двух месяцев. Он, как правило, не особенно страдает от тягот и лишений неуставных отношений, так как при побеге из части не подлежит уголовной ответственности как не принявший присягу. Его стараются не трогать, если только непосредственные командиры, как правило, в рамках устава.

Дух — после присяги до 6 месяцев службы. Тут начинаются все «прелести», заключающиеся в попытках старослужащих нащупать предел прочности солдата.

Слон — от 6 месяцев до года службы. Это такой же дух, немного более опытный.

Череп / Черпак — от года до 1,5 лет службы. Уже заслуженный солдат, который уважает деда, но непосредственно не подчиняется. Скорее, при получении каких-то пожеланий в уважительном тоне от старшего призыва, переподчинит их слону или духу. Но, как правило, уже неприкасаемый.

Дед — от 1,5 лет до ухода предыдущего призыва. Командует всеми, не подчиняется никому

Дембель — месяц-два до демобилизации. Человек практически уже гражданский, в дела старается не вмешиваться, офицеры тоже, как правило, не трогают.

Повторюсь, что это было в тех частях, где я был, и всё ещё зависит от человека. Бывали и ушлые дембеля, которым хотелось гонять духов или даже дедов, бывали и духи, которых не погоняешь. Большое значение имеют индивидуальные качества — умение постоять за себя, подмазаться, ну и так далее. Об этих отношениях написано немало книг, подробнее писать не буду.

Служба

С Таней мы помирились, она уже приезжала ко мне в госпиталь и собиралась приехать на присягу. На присягу она приехала, как и мои родители, и мой друг детства — Слава У. Во время парадного прохода после присяги случилась досадная накладка. До присяги мы два месяца ежедневно маршировали, все движения были отточены, команды выполнялись чётко, и выглядело всё торжественно и красиво. Но после присяги, во время марша, включили музыку — команд было не слышно (всё время тренировались без музыки). В общем, получилась свалка, и командир части стоял красный, закрыв лицо руками. Вот такие недочёты на ровном месте. Нам было жаль, что так получилось — хотелось пройти как на репетициях, это было внушительно и по-военному.

За нами приехал наш взводный, поставил меня старшим и приказал вести строй из восьми человек на выход из части. Я — при родителях, девушке и друге — принял командование. И, как говорится: «Становись! Равняйсь! Смирно! Левое плечо вперёд! Шагом марш!» — и повёл свой маленький отряд к выходу.