Тень

Глава 16.

Серый ад

В один серый, дождливый вторник, когда небо нависло над колхозом «Заря», словно тяжёлое гнилое одеяло, за мной пришли. Два конвойных в форме, с лицами, искажёнными тем самым глухим безразличием, которое рождается в душе, когда видишь слишком много чужого дерьма. Они выросли перед дверью детского сада. Я физически ощутил, как мороз пробрался под куртку, заставив волосы на руках встать дыбом. — Ты, — коротко бросил один из них, ткнув в мою сторону пальцем. — Идёшь с нами. Я едва не расхохотался. Хотел сказать им, что давно перестал быть нормальным человеком, что намертво врос в это проклятое место вместе с плесенью и пустыми водочными бутылками Хомы. Но слова застряли в гортани, как ком сухой степной земли. Меня бесцеремонно взяли под руки. Я шёл к выходу, чувствуя, как разбитый асфальт уходит из-под сапог — будто сама оренбургская земля брезгливо выплюнула меня наружу. Дорога на призывной пункт оказалась долгой и изматывающей. Нас везли в кузове грузовика, который стонал и скрипел на колдобинах, как умирающий зверь. Внутри гулял ледяной сквозняк. Мы дрожали, но не от ноябрьской стужи, а от глухого, подступающего к горлу страха перед неизвестностью. Я тупо смотрел сквозь щель в брезенте: мимо проносились серые пустые поля, голые скелеты деревьев и редкие избы, казавшиеся вымершими. Их жители будто исчезли в один миг, оставив после себя лишь тишину, морок и пыль. Когда эшелон наконец доставил нас в часть, я понял, что угодил в ад. Но не в тот, книжный, со сковородами и серой. Этот ад был абсолютно серым, бетонным и бесконечным. Сержанты истошно орали, матерились, вбивали в нас устав табуретками и палками, но их глаза оставались такими же пустыми, как у безумного колхозного председателя. В новобранцах они не видели людей. Мы были для них просто номерами, безымянным пушечным мясом, призванным бездумно исполнять чужие приказы. По ночам я лежал на жёстких нарах, слушая, как хрипло храпит взвод, как кто-то тихо скулит во сне, утыкаясь носом в застиранную подушку. В эти часы мне казалось, что я уже мёртв. Что вся предыдущая жизнь в Бузулуке, школа, подвальное карате и угар в детском саду были затянувшимся бредом. А теперь я проснулся в настоящем мире, где не существует надежды, а есть лишь бесконечный холод, голод и распад. Но самое страшное караулило меня в караулах и на ночных дежурствах. Я начал замечать, что побеленные стены казармы при свете дежурных ламп начинают едва заметно шевелиться. Тени в углах ленинской комнаты сгущались, принимая ломаные, слишком знакомые мне формы. Голоса в голове, затихшие было на плацу, зазвучали громче, отчётливее. Они вкрадчиво твердили, что я не один. Что в этой части, среди сотен забитых солдат, затаилось нечто запредельно древнее и злое. И оно терпеливо ждёт, пока я окончательно сорвусь и потеряю рассудок. Именно тогда до меня дошло: армейская муштра — далеко не просто служба. Это глухая, бетонная ловушка. Местить, где человеческие души медленно забивают до смерти, а пустующие места занимают твари, выползшие из недр земли и из закоулков моего собственного сознания. Обратной дороги не существовало. Я понимал, что останусь в этом сером строю до тех пор, пока сам не превращусь в одну из безликих сущностей, охотящихся впотьмах за новыми жертвами. Но всё это — уже совсем другая история. Сухой отчёт о том, как один человека навсегда потерял себя в холодном ноябре девяносто третьего, найдя взамен нечто гораздо более худшее.

Глава 17.

Битва и боль

Служба в рядах российской армии с 1993 по 1995 год не имела ничего общего с плакатным «мужанием». Она за шкирку вырвала меня из угара оренбургской ссылки и швырнула в ледяную, грязную реальность. Там единственной ходовой валютой оставалась звериная выносливость, а единственным законом — тупая прихоть сержанта. В те годы дух не закаляли разговорами. Его методично выколачивали табуретками, вбивали сапогами и ломали палками по суставам до тех пор, пока он не переставал дрожать, превращаясь в монолитную, сухую кость. Я был бит. Жёстко, до кровавых соплей, без всяких метафор. Леденящий сквозняк в казарме промерзал до самого мозга, превращая спёртый воздух в острые иглы. Они глубоко кололи лёгкие при каждом вдохе. Намертво въевшаяся в обмундирование грязь, густо смешанная с потом и чужой кровью, покрывала кожу, словно вторая, дублёная шкура. И я бил сам. Иногда на ночных тренировках в каптёрке, когда кулаки с хрустом встречались с толстой деревянной доской. Но чаще это оборачивалось глухой битвой с самим собой. С подступающим желанием сдаться, со слабостью и с тем самым детским голосом в голове, который испуганно шептал, что я всего лишь мальчик, потерявшийся в лабиринте чужих жестоких правил. Тень внутри меня в эти минуты не выла — она хищно скалилась, впитывая армейское насилие, как сухой песок впитывает воду. Бойцы вокруг меня походили на безликих призраков. Они молча блуждали по серым бетонным коридорам, где время наглухо застыло в фазе вечного, отупляющего ожидания. Мы быстро научились смотреть в глаза чужой смерти. Без паники, без жалости — с той абсолютной, звенящей пустотой, которая рождается лишь тогда, когда чётко осознаёшь: человеческая жизнь — это грошовая стекляшка. И разбить её можно одним неосторожным движением. Мой взгляд на окружающий мир изменился под этими бесконечными гарнизонными дождями настолько сильно, что прежняя реальность стала чужой. Раньше деревья виделись просто деревьями, а небо — обычным синим холстом. Теперь в малейшем шевелении веток я безошибочно угадывал скрытую угрозу, а в любой наползающей туче караулил предвестник шторма. Земное пространство сделалось глубже, опаснее, но вместе с тем — стократ честнее. Я навсегда перестал верить в сказки. Слишком часто видел, как люди ломаются под железным весом обстоятельств, как добрые слова в одну секунду превращаются в заточенное оружие, а затяжная тишина оборачивается вестником скорой грозы. Страх, который в детстве парализовал до судорог, теперь стал моим постоянным спутником и наставником. Он приучил меня к предельной бдительности, научил ежесекундно ждать удара — даже если тот прилетит в спину из темноты. Вместе с этим пришла уверенность. Не то пустое, надутое самолюбие, что свойственно глупым подросткам, а тихая, ломовая уверенность человека, который лично прошёл сквозь ад и умудрился выйти из него живым. Я точно знал, что способен выдержать любую боль, пережить леденящий холод и стоять на ногах даже тогда, когда колени подкашиваются от усталости. Эта тектоническая сила родилась в огне страданий, закалилась в ледяной воде караулов и окончательно отточилась в драках. Она не кричала о себе и не хвасталась перед строем. Она просто глухо присутствовала внутри — неподвижная, как каменная скала, и неотвратимая, как ход самого времени. Когда в девяносто пятом я наконец перешагнул КПП и оставил за спиной гарнизонную грязь, холод и кровь, обратного пути к тому робкому мальчику уже не существовало. Домой возвращалось совсем иное существо. Я до костей выучил истинную цену человеческой жизни и дешёвой смерти. Прекрасно понял, что мир вокруг никогда не будет добрым, но он всегда останется предельно честным в своей жестокости. И именно в этой безжалостной честности я окончательно нащупал свою настоящую силу. Бузулук встретил меня теми же серыми пятиэтажками и покосившимися заборами, но я видел его изнанку насквозь. Я смотрел на город глазами человека, который вылез из могилы, отряхнул землю с бушлата и пошёл дальше. И одного этого знания мне было более чем достаточно.

Глава 18.

Тень на асфальте

Свобода не успела даже раскрыть крылья. Отец зажал её в своей железной руке прямо на перроне, стоило мне сойти с подножки армейского эшелона. На дворе стоял 1995 год. Воздух в Бузулуке пах вовсе не весной и не призрачными надеждами новой эпохи. Он удушливо вонял дешёвым табаком, сырой нефтью, палёным бензином и глухим, подступающим страхом. Город вокруг тоже казался неживым — он упрямо застыл в изматывающем безвременье, облезлый, серый, придавленный тяжёлым провинциальным небом. На центральной площади, прямо у поржавевших торговых рядов, копошился лоскутный вещевой рынок. Уличные торговцы в заношенных пуховиках топтались на картонках прямо в грязи, пытаясь сбыть палёную турецкую кожу и дешёвый китайский ширпотреб. В магазинах Бузулука царила звенящая, нищая пустота. Прилавки, когда-то заставленные советскими консервами, теперь встречали покупателей голыми серыми полками и редкими банками маринованных огурцов, покрытыми вековой пылью. Продукты питания исчезали быстрее, чем успевали завезти: масло, хлеб и сигареты выдавали по хлипким бумажным талонам, за которыми люди часами стояли в злых, замерзающих очередях. Зарплату на предприятиях не платили месяцами. Нефтяники, шахтёры, водители — все сидели на сухом пайке, выживая лишь за счёт огородов да копеечных бартерных подачек. Люди зверели от бесконечных задержек выплат, выходили на поржавевшие рельсы, устраивали глухие забастовки, но государству, казалось, было плевать на этот медленный паралич провинции. Из окон пятиэтажек по вечерам тускло мерцали экраны старых телевизоров «Рубин». Там, в глянцевом пространстве столичных новостей, правил вечно пьяный, отекший президент Ельцин. Его невнятное, заплетающееся бормотание, тяжелые взмахи распухших рук и нелепые танцы перед телекамерами выглядели как форменное издевательство над голодающей страной. Он дирижировал оркестрами за границей и клялся в верности западным партнерам, пока на окраинах его собственной империи мужики глушили палёную водку, чтобы заглушить животный страх перед завтрашним днём. Из динамиков редких «девяток» гремели хриплые кассетные шлягеры, но этот напускной шум не мог заглушить давящую тоску, разлившуюся по разбитым бузулукским улицам. Люди здесь не жили — они обречённо выживали, глухо и злобно, пряча глаза в воротники обветренных курток. — Давай, сынок, — хмуро бросил отец, Михаил Иванович. Его прокуренный голос казался таким же грубым и необработанным, как гравий, хрустевший под шинами проезжавших мимо ПАЗиков. — Время не ждёт. У нефтяников есть работа. Считать там сейчас надо много, а людей с головой и характером не хватает. Если зацепимся на промыслах, нам хотя бы продуктовыми наборами и тушёнкой долги отдадут. Дома шаром покати, Андрей. И понеслась. Вместо мирной гражданской жизни я сразу угодил на степные промыслы. Мой диплом бухгалтера и армейская закалка пришлись министерским дельцам как раз кстати. Нас возили на дальние участки по дорогам, которые окончательно перестали ремонтировать со времён распада Союза. Порой путь пролегал через вымирающие степные посёлки — жуткие, покинутые людьми места, где покосившиеся избы с заколоченными ставнями сиротливо врастали в сухой бурьян. В этих деревнях пахло гарью, застоявшейся колодезной сыростью и безнадёжностью угасающей провинции. По вечерам у редких уцелевших сельмагов собиралась хмурая молодёжь в спортивных костюмах, глушивщая дешёвый рояль прямо из горла, чтобы не сойти сойти с ума от надвигающейся темноты. Вскоре весь мой мир сузился до размеров кабины старого КАМАЗа. Внутри намертво пахло подвальной плесенью, застарелым рабочим потом, мазутом и тем самым специфическим, приторно-сладковатым запахом сырой нефти. Мне искренне казалось, что эта жижа насквозь пропитала саму ткань моей кожи, добравшись до костей. То была вовсе не обычная работа ради куска хлеба. Это ощущалось как новое проклятие, наложенное на меня в тот самый день, когда я сдал на склад армейское обмундирование. Отец часто повторял на буровых, что нефть — это кровь земли. Но я-то знал лучше. Я лично видел, как она течёт из недр. Это была чёрная, густая, маслянистая слеза, которую под гигантским давлением выжимали из живых жил планеты. И каждый раз, когда я вёз за собой тяжёлую наливную цистерну, мне казалось, что за моей спиной ворочается душа чего-то бесконечно древнего, слепого и злобного. Я тупо кивал отцу, отчаянно пытаясь отогнать ползущие в голову мысли. Мы ведь не просто доставляли горючее на базы. Мы тащили на себе нечто, бешено желавшее вырваться наружу. Тварь, которая только и ждала момента, чтобы хлынуть из стальной цистерны, залить всё живое вокруг и превратить осязаемый мир в чёрное, мёртвое, липкое море. Дороги чёрными змеями извивались по бесконечной, выжженной равнине Оренбуржья. Вечера сменяли рассветы не плавно, а какими-то ломаными рывками — будто невидимый кукловод грубо дёргал за грязную верёвку, переключая сценарии у меня перед глазами. На ночных перегонах я отчётливо видел, как придорожные деревья превращаются в скрюченные человеческие фигуры, обречённо машущие ветвями вслед тяжёлой машине, словно умоляя о пощаде. Ночи оставались самыми страшными. В глухой темноте, когда фары КАМАЗа вырезали узкий, дрожащий коридор света в бесконечной степной мгле, тени вокруг начинали жить своей собственной, обособленной жизнью. Они легко отрывались от стволов деревьев, от бетонных столбов, от моих собственных потаённых мыслей и молча ползли за нашей кабиной. Я физически чувствовал этот ледяной, липкий взгляд на своём затылке. Иногда в глухой дорожной тишине я начинал различать шёпот. То был не хрип уставшего отца и не завывание степного ветра в щелях уплотнителя. Звук поднимался прямиком из глубины истерзанной земли, из тех самых глубоких скважин, откуда станки качали свою чёрную кровь. Невидимый рот вкрадчиво шептал о том, что любая человеческая свобода — лишь глупая, дешёвая иллюзия. Что все мы — просто подневольные водители, обречённо везущие чужие грузы по разбитым дорогам, которые всегда ведут только в одном направлении. В одну сторону. Прямиком в темноту. — Ты устал, сынок, — глухо шептал отец иногда. Это случалось, когда мы останавливались на вынужденную ночёвку в пустых, заброшенных степных гаражах, где удушливо пахло столетней плесенью, сыростью и чьими-то забытыми грехами. — Но работа есть работа. Нефть ждать не будет. Я смотрел перед собой и точно знал: в один из дней, когда я наконец закрою глаза, я проснусь уже не на пассажирском сиденье грузовика. Я открою их в том самом страшном месте, где мазутная жижа течёт вечно, где нет ни солнца, ни воли, а есть лишь бесконечная, липкая тьма, которая терпеливо ждёт меня, как старый верный друг. И я буду чётко понимать, что это вовсе не финал. Это только начало. Начало того, что Михаил Иванович упорно называл обычной работой. А я давно называл это чистым адом. Шины натужно шипели, на ходу пожирая щербатый асфальт. И в тишине кабины мне раз за разом казалось, что это вовсе не каучук трётся о камни. То были чьи-то чужие, голодные зубы, с хрустом жующие древние кости бузулукской земли. Вокруг города, прямо посреди вековых казачьих земель, одна за другой вырастали хищные стальные вышки. Земля содрогалась от ударов тяжёлых долот, уходивших вглубь на километры. Моя Тень в те месяцы вела себя странно: она больше не пряталась под подошвами, а жадно вытягивалась в сторону свежих буровых скважин, будто прислушиваясь к тому, что происходило на страшной глубине. Мы упрямо копали землю, которая веками просила её не тревожить. Я сам, своими цифрами и расчётами, оформлял документы на вскрытие пластов, из которых теперь, тридцать лет спустя, на Бузулук хлынул ледяной загробный туман.

Глава 19.

Встреча с ней

Работа водителем на степных нефтепромыслах оставалась чистым, беспримесным адом. Этот кошмар мог вымотать даже парня с моими железными, переплавленными в армии нервами. Сырая нефть, которую мы сутками таскали в цистернах по разбитым оренбургским трактам, упрямо впитывалась в поры, в засаленную одежду, в саму человеческую душу. Ты продолжал отчётливо чувствовать этот удушливый дух, даже когда выдавались редкие выходные: тяжёлый, маслянистый, приторно-сладковатый, точь-в-точь как аромат гнилых цветов на кладбище. Но в девяностые я был ещё очень молод. А молодость — это слепая, упрямая броня. Она долго заставляет тебя верить в собственную абсолютную неуязвимость. Ты ходишь по краю, пока в один прекрасный день с размаху не поймёшь: эта копеечная защита никогда не спасает от по-настоящему страшных вещей. Я справлялся. Легко. Даже слишком легко для человека, вернувшегося из казарменного пекла. Тяжёлые дни без остатка уходили в бесконечную, серую полосу щербатого асфальта. Ночные смены намертво зажимали меня в промёрзших кабинах старых грузовиков, где раздолбанный радиоприёмник монотонно шипел глухой статикой, словно отчаянно пытался передать зашифрованные послания прямиком из преисподней. Но стоило смене закончиться, как мир менялся. Вечера принадлежали только мне. Бузулук после полуночи превращался в настоящий город-призрак. Улицы стремительно пустели, редкие уличные фонари мигали натужно и прерывисто, напоминая умирающие, затягивающиеся мутной плёнкой глаза, и ты оставался один на один с наползающими сумерками. Я подолгу гулял по этим безлюдным переулкам до самого рассвета, физически чувствуя, как израненная буровыми вышками земля глухо дышит под моими подошвами. В те месяцы я без труда влюблял в себя девчонок. Это получалось само собой, без малейших усилий. Армейская переплавка и подвальное карате оставили во мне хищную, опасную харизму. В моих глазах осело то глухое знание человека, который видел слишком много изнанки, но упрямо требовал от жизни большего. Они инстинктивно тянулись ко мне, слетаясь из своих серых пятиэтажек, словно ночные мотыльки на пламя прожорливого костра. Глупые, наивные девчонки провинциального городка даже близко не понимали, что этот огонь подпитывается голодом моей Тени. И он способен выжечь их дотла, не оставив даже горстки пепла. Кожа рук пахла соляркой, а в сумке рядом с ведомостями проходки лежали университетские учебники. Я поступил в университет. Запоем читал книги по философии и истории, жадно впитывая трактаты о том, по каким законам цивилизации строят свои дома и как именно люди уходят в небытие. Разум отчаянно искал логические формулы для того, что я с детства видел в тёмных углах хрущёвок. Но чем глубже я погружался в труды великих мыслителей, тем сильнее меня грызла изнутри одна страшная, удушливая мысль. Она не давала мне спать, превращая каждую ночь в затяжную духовную пытку. Я содрогался от осознания того, что в моей жизни никогда не было, нет и не будет подлинного, чистого света. Никакого Божьего промысла, никакой высшей благодати. Каждое моё спасение, начиная с младенческой горячки и удара об угол стола, каждая крупица обретённой мною силы — всё это было соткано не ангелами. Моя железная выносливость, моя подвальная ярость, моё упрямое умение дышать там, где другие ломались и плакали, — всё являлось лишь изощрёнными, долгосрочными происками демонических сил, обживших степные недра. Великие философы писали о свободе воли и высшем предназначении человека, но для меня эти концепции звучали как глупый, издевательский смех. Я чувствовал себя марионеткой, которую методично, шаг за шагом, взращивали для чего-то Braxton. Всё, с чем я соприкасался, неизбежно покрывалось налётом могильного холода. Демоны изнанки Бузулука вели меня на невидимом, прочном поводке, и моё поступление в университет, мои попытки найти истину в пыльных фолиантах были лишь попыткой раба осмыслить устройство своей клетки. Все эти книги на поверку оказались затянувшейся прелюдией. Слепой, интуитивной подготовкой к тому, чему только предстояло ворваться в мою жизнь. И потом она появилась. Это случилось 28 октября 1996 года, когда резкий степной ветер уже приносил на городские окраины едкий запах торфяной гари и подступающей лютой зимы. Я сидел в полупустом кафе на центральной бузулукской улице, тупо разглядывая мутные разводы на стекле, и цедил из граненого стакана остывающий кофе — горький, пережжённый, как сама окружающая нас действительность. Входная дверь с натужным скрипом распахнулась, впустив внутрь ледяной сквозняк вместе с охапкой сухих кленовых листьев. И в этот проём вошла она. В ней не было ничего бьющего наповал. Самая обычная провинциальная девушка, неброская, тихая. Светлые, растрёпанные ветром волосы, простые карие глаза, в самой глубине которых явственно читалась застарелая житейская усталость, но вместе с ней — какая-то потаённая, глубокая, почти мистическая надежда. Она молча прошла мимо стойки и села за соседний столик. В ту же секунду я физически ощутил, как ход времени вокруг нас тяжело замедлился. Вязкий воздух в помещении кафе сделался густым, плотным, словно кто-то разом выключил всю вентиляцию, намертво запечатав нас в этом моменте. Она медленно подняла голову и посмотрела прямо на меня. Изломанная судьба, которую невидимые жернова готовили долгими годами, наконец захлопнула свою ловушку. — Привет, — негромко произнесла она. Голос её прозвучал тихо, но в этой мягкой интонации таилась странная, непреклонная сила, заставившая меня окончательно замереть. — Привет, — выдохнул я в ответ. Хрупкий мостик перекинулся через бездну, и я кожей почувствовал, что прежняя, понятная мне жизнь только что оборвалась навсегда. Со временем её звали Ирина, и она стала моей женой. Но это случилось далеко не сразу. Сначала были долгие, путанные разговоры на двоих, глупые уличные шутки и лёгкий, спасительный смех, временно разгонявший степной морок. Но за каждым словом Ирины тянулся шлейф какой-то нездешней, чарующей тайны. Ночной Бузулук конца девяностых укрывал нас своим туманным саваном. Мы бродили под мигающими фонарями, и мир вокруг казался декорацией к нашему сумасшедшему, лихорадочному роману. Потом пришли первые поцелуи — сладкие, с едва уловимым привкусом полыни, и бесконечные ночи, проведённые вдвоём в пустой квартире. Когда мы были вместе, Тень испуганно жалась по самым дальним углам, не смея мешать нашему глухому человеческому счастью. Казалось, тепло Ирины способно согреть даже мою онемевшую душу, обмануть моих внутренних демонов и подарить мне иллюзию того самого недосягаемого света. А затем, как и должно было случиться в этом проклятом городе, наступила оглушительная, мертвенная тишина. Эта тишина навалилась на меня в тот самый день, когда до моих онемевших мозгов наконец дошло: Ирина — вовсе не обычная провинциальная девчонка. Она являлась чем-то несоизмеримо большим, древним и жутким. Чему-то, чему я, несмотря на все свои университетские книги по философии, не мог найти ни единого логического объяснения. Все мои прежние страдания о происках невидимых тварей обрели плоть и кровь в её силуэте. Однажды глухой дождливой ночью я вернулся со смены на нефтепромыслах. КАМАЗ остался остывать у хрущёвки, а я, пропахший соляркой и мазутом, поднялся на свой этаж. Замки открылись беззвучно. В гостиной нашей квартиры было темно, лишь тусклый свет уличного фонаря косо падал сквозь мокрое стекло. Ирина сидела в глубоком кресле у стены. Абсолютно неподвижная. Её лицо в полумраке казалось неестественно бледным, мертвенно-белым, словно высеченным из куска степного известняка. — Ты пришёл, — тихо произнесла она. Голос оставался прежним, но в этой мягкой интонации теперь явственно проступила странная, леденящая нотка. Будто слова падали на пол осколками колотого льда. — Да, — ответил я, чувствуя, как армейская бдительность заставляет мышцы инстинктивно напрячься. — Как ты? — Я в полном порядке, — беззвучно отозвалась она, даже не шелохнувшись. — Но ты должен знать кое-что. Прямо сейчас. — Что? — Я сделал шаг вперёд, сжимая в кармане куртки старый кованый гвоздь. — Я не такая, какой ты меня себе думаешь во все эти месяцы. Я подошёл к Ирине вплотную, наклонился, и в ту же секунду дикий, первобытный холод с размаху пробрался мне под кожу, полностью сковав дыхание. Так пахло в подсобках заброшенного железнодорожного депо. Так пахло из трещины под линолеумом. — Что ты имеешь в виду? — мой собственный голос сорвался на хрип. — Я не человек, — её карие глаза в темноте вдруг блеснули абсолютно гладкой, зеркальной чернотой, в которой не было зрачков. — Я — Тень. Та самая Тень, которую ты оставил на том свете, когда цеплялся за жизнь в младенчестве. Я приняла этот облик, чтобы войти в твой дом. И теперь ты мой. Я пришла, чтобы наконец забрать тебя обратно. Я отшатнулся назад, едва не сбив журнальный столик. Израненное сердце бешено заколотилось в грудную клетку. Моё страшное предчувствие подтвердилось с абсолютной, сокрушительной точностью. Наша семейная жизнь, поцелуи, ночи, смех, сама моя попытка любить — всё это было лишь долгой, изощрённой ловушкой тех самых демонов, от которых я пытался спрятаться в университетских аудиториях. Изнанка Бузулука не просто караулила меня за порогом — она спала в моей постели и дышала мне в губы. И в этот момент я понял: моя жизнь закончилась. Но не потому, что я умер. А потому, что я стал частью чего-то большего. Чего-то, что я не мог объяснить. И теперь я пишу это, чтобы вы знали: иногда любовь — это не счастье. Иногда любовь — это проклятие. И иногда, чтобы выжить, нужно принять свою тень. Но я не знаю, смогу ли я это сделать. Потому что теперь я понимаю: тень — это не просто тень. Это — я. И я — это она. И мы никогда не разделимся.

Глава 20.

Ломаный фарватер времени