Последний Лотос Юнь

И боится.

— Линь.

Он медленно перевёл дыхание.

— Здесь написано: «Когда память станет цепью, ищи не того, кто держит замок. Ищи того, кто первым назвал её свободой».

Где-то глубоко под ними что-то ответило низким гулом.

Не механизм.

Или не только механизм.

Стены словно услышали голос Линя и начали просыпаться.

Мэй вытащила нож.

— Скажи мне, что это часть твоего плана.

Линь смотрел в темноту впереди, и в его глазах впервые за всю ночь было не упрямство, не азарт и не знакомая тихая радость найденной истины.

Там было узнавание.

— Нет, — сказал он почти шёпотом. — Это то, что план прятал от нас.

И проход впереди осветился изнутри бледным, невозможным светом.

Глава 2

Глава 2. Звёзды

Свет за поворотом не был похож ни на лампу, ни на экран, ни на аварийное сияние старых технических коридоров, которые Мэй видела в заброшенных кварталах Хэйаня. Он не бил в глаза, не дрожал и не отбрасывал резких теней; наоборот, казалось, будто сама темнота впереди стала тоньше, глубже, прозрачнее и теперь изнутри показывала то, что должно было быть спрятано за камнем.

Мэй держала нож так, чтобы клинок не поймал лишний отблеск. Это движение было привычным, почти неосознанным. Любая вещь в руке могла выдать тебя раньше голоса: металл, дыхание, страх. В Тени Лотоса этому учили раньше, чем читать полные документы Совета. Сначала тело. Потом тишина. Потом вопрос, стоит ли вообще говорить.

Линь, конечно, вопросами пренебрегал с той же лёгкостью, с какой другие люди пренебрегали лужами на дороге.

Он сделал шаг вперёд.

Мэй тут же схватила его за воротник и дёрнула назад.

— Ещё раз шагнёшь в сияющую неизвестность с лицом счастливого идиота, и я привяжу тебя к трубе.

Линь не возмутился. Он даже, кажется, не был удивлён. Только поправил воротник, который она смяла, и посмотрел на неё с тем терпеливым выражением, от которого Мэй обычно хотелось либо ударить его, либо защищать ещё яростнее.

— Во-первых, неизвестность не сияет. Сияет то, что мы ещё не успели правильно назвать.

— Во-вторых?

— Во-вторых, я не счастливый идиот.

— Сомнительное заявление.

— Я историк, который, возможно, стоит перед единственным нетронутым архивным уровнем до Реформы памяти.

— То есть счастливый идиот с образованием.

Он улыбнулся краем губ, но взгляд не оторвал от поворота. Свет ложился на его лицо снизу и делал его старше. Не на годы, а на тяжесть. В такие мгновения Мэй особенно ясно видела, сколько всего он не говорил ей вслух: сколько раз возвращался из вылазок с чужой кровью на рукаве и делал вид, что просто испачкался в подвале; сколько ночей читал запрещённые фрагменты до рези в глазах; сколько имён записывал в свои тонкие листы, потому что Совет отнял у этих людей даже право быть мёртвыми по-настоящему.

Свет впереди звал его не красотой. Обещанием ответа.

Именно поэтому Мэй не доверяла этому свету.

— Стой за мной, — сказала она.

— Технически, я знаю больше о возможных символах защиты на стенах.

— Технически, если из стены вылетит что-то острое, первым умрёшь ты.

— Справедливо.

— Иногда ты пугающе разумен.

— Только когда рядом сестра с ножом.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он сказал это легко, как всегда, но в замкнутом каменном проходе слово «сестра» прозвучало иначе. В Хэйане родство редко называли без причины. В документах Совета семья была ячейкой гражданского распределения, бытовой единицей, ответственностью, которую можно было перераспределить вместе с жильём и нормой. Для Мэй это слово означало не запись и не право. Оно означало Линя: его пальцы в чернилах, дурной чай из водорослей, дурацкую привычку читать во время еды, голос, который умел вытащить её из самой тёмной злости одним сухим замечанием.

Её ближайший круг был так мал, что вокруг него можно было сомкнуть ладонь. И если мир снова попытается отнять то, что помещалось в этой ладони, Мэй не станет договариваться с миром.

Она пойдёт первой.

Проход за поворотом оказался шире, чем должен был быть под распределительным узлом. Старый бетон сменился тёмным камнем, гладким от времени, но не разрушенным. По стенам шли линии, похожие то ли на трещины, то ли на письмена; они не светились сами, но когда фонарь Линя проходил над ними, в глубине камня вспыхивали слабые серебристые искры, словно кто-то замуровал туда холодные звёзды.

— Это не контур Совета, — сказал Линь.

— Поздравляю. Мы уже это поняли по тому, что здесь красиво и не пахнет бюрократией.

Он провёл пальцами над стеной, не касаясь её.

— Нет, я серьёзно. Смотри на швы. Здесь нет следов поздней заливки. Этот уровень не строили под архивом. Архив построили над ним.

Мэй не любила, когда мёртвые вещи оказывались старше живых зданий. В Хэйане всё старое было либо запрещено, либо превращено в доказательство величия Совета. Если что-то не попало ни в музей, ни в учебник, ни в закрытый реестр, это означало, что оно уцелело не случайно. Его прятали так хорошо, что сама память города выросла поверх.

— Ты знал? — спросила она.

— Догадывался.

— Это слово историки используют, когда хотят сказать «да», но боятся, что их ударят?

— Иногда.

— Линь.

Он наконец посмотрел на неё.

— Я нашёл несостыковку в старых схемах водных линий. До Реформы памяти здесь был не распределительный узел, а храмовый сектор. Очень старый. Потом его закрыли, перестроили, часть данных уничтожили. Но в одном списке поставок за год до закрытия значилось «обслуживание нижнего свода». Свод не может нуждаться в обслуживании, если его нет.

— И ты решил, что лучший способ проверить — украсть ключ у смотрителя воды ночью.

— Лучший из доступных.

— Ненавижу, когда у тебя логика не хуже, чем безумие.

Линь тихо рассмеялся, и этот короткий звук на секунду сделал подземный ход менее чужим. Мэй пошла дальше, считая шаги и расстояние до последнего поворота. Она привыкла измерять мир так: где спрятаться, где ударить, сколько секунд до двери, сколько вдохов до тревоги. Линь измерял его иначе: слоями времени, потерянными словами, чужими попытками заставить ложь выглядеть древней. Иногда ей казалось, что он видит не стены, а следы рук, которые их когда-то поставили.

В конце коридора открылся зал.

Мэй остановилась у входа так резко, что Линь едва не врезался в неё.

Под Хэйанем, под очередями за водой, под трубами и дронами, под всеми серыми этажами города, где людям оставили только нормы, проверки и одинаковые слова, лежало пространство, которое не подчинялось ни одному чертежу Совета. Круглый зал уходил вверх так высоко, что фонарь не доставал до свода. По окружности стояли чёрные колонны, гладкие и узкие, словно стебли какого-то каменного леса. Между ними висели пустые рамы без экранов, без стекла, без видимых креплений. В центре зала был круглый помост, а над ним — не купол, не потолок и не техническая панель.

Над ним было небо.

Мэй знала, что это невозможно. Они находились глубоко под городом. Над ними должны были быть бетон, трубы, распределительный узел, крыши, грязный воздух Хэйаня и то низкое серое покрывало, которое люди их времени называли небом только по привычке. Но над помостом мерцала тёмная глубина, в которой горели тысячи точек света. Не проекция — слишком тихо, слишком живо. Не экран — звёзды не повторяли рисунок учебных карт Совета, где созвездия были заменены на навигационные сетки и гербы исторических эпох.

Это было небо, которого Мэй никогда не видела.

И именно поэтому оно показалось ей не прекрасным, а почти оскорбительным.

— Что это? — спросила она.

Линь не ответил.

Он стоял рядом, задрав голову, и свет звёзд ложился ему на лицо так бережно, словно зал узнавал его лучше, чем родной город. Мэй впервые за долгое время увидела в его глазах не усталость и не упрямство, а чистое, почти детское потрясение. Таким он, наверное, смотрел на первые запрещённые книги, когда им обоим было слишком мало лет, чтобы понимать: за некоторые страницы убивают.

— Линь, — повторила она.

— В 3054 году людям оставили только потолок, — сказал он тихо.

Мэй хотела дерзко ответить, потому что именно так обычно спасалась от чужой боли, но слова не пришли. Она тоже смотрела вверх. Звёзды не грели, не обещали, не объясняли, как выжить. Они просто были. И этого внезапно оказалось достаточно, чтобы внутри что-то неприятно сжалось.

Она почти рассердилась на себя за это.

— Если ты сейчас заплачешь от восторга, — сказала она, — я сделаю вид, что не знаю тебя.

Линь улыбнулся, не отводя взгляда от неба.

— Ты уже использовала эту угрозу.

— Она универсальна.

— Тогда предупреждаю заранее: я, возможно, скажу что-то торжественное.

— Я тебя толкну.

— Впервые в жизни я готов рискнуть.

Он шагнул к ближайшей колонне. На её поверхности не было привычного текста — ни упрощённых знаков Совета, ни технических кодов, ни государственных печатей. Только древние линии, сложные и плавные, будто письмо ещё помнило жест руки, а не только приказ. Линь достал тонкий сканер из внутреннего кармана, но устройство мигнуло красным и погасло.

— Не работает? — спросила Мэй.

— Работает, — сказал он медленно. — Просто не понимает, что видит.

— Наконец-то у твоих игрушек появилось что-то общее со мной.

Он коснулся колонны пальцами. По камню прошла слабая волна света. Мэй мгновенно оказалась рядом, схватив его за запястье.

— Ты только что тронул неизвестный древний объект голой рукой.

— Да.

— Почему?

— На нём было имя.

— Если на стене будет написано «прыгни», ты тоже обсудишь это с научной точки зрения?

Линь не отдёрнул руку. Его взгляд стал совсем другим — не восторженным, а сосредоточенным до опасности.

— Здесь написано «Юнь».

Мэй отпустила его запястье не сразу.

Династия Юнь была для Совета удобным началом. Её показывали детям на учебных панелях как древнюю силу, которая принесла людям порядок после эпохи войн. Её императоры на официальных портретах стояли под знаком Небесного Указа с одинаково пустыми лицами. В школах говорили: Юнь поняла, что свобода рождает хаос, а хаос — голод; поэтому мудрые правители создали первый великий закон Единства, из которого спустя века вырос современный Порядок. Всё звучало так гладко, что даже ребёнку хотелось уснуть.

Линь никогда не верил гладким историям.

— Покажи, — сказала Мэй.

Он провёл пальцами по знаку, переводя медленно, вслух, будто боялся, что быстрые слова разрушат смысл.

— «Клятва дома Юнь перед Небом и народом: император служит Небу, но не говорит от его имени».

В зале стало очень тихо.

Мэй не была историком. Она не знала всех тонкостей древних формул, не умела спорить о династических печатях и могла перепутать три имперские ветви, если Линь спрашивал её до чая. Но даже она поняла, почему его лицо побледнело.

Совет учил другому.

Совет учил, что Небесный Указ стал голосом Неба через императора. Что власть говорила от имени порядка. Что непокорность власти была непокорностью миру.

А здесь, под городом, в камне, который кто-то пытался похоронить под двумя тысячами лет бетона, было написано обратное.

— Значит, Юнь не создала Указ, — сказала она.

Линь повернулся к ней. В его глазах уже горело то самое выражение, из-за которого Мэй однажды назвала его самым опасным человеком без армии.

— Или создала не то, что Совет называет Указом. Или сопротивлялась тому, что позже присвоили её именем. Пока рано делать выводы.

— Ты уже сделал.

— В голове — да. На бумаге — пока нет, значит, формально я осторожен.

— Твоё формально однажды получит нас обоих в могилу.

— Возможно. Но не сегодня.

Мэй хотела сказать, что именно сегодня у него для этого отличный шанс, но в этот момент одна из пустых рам между колоннами дрогнула. По её краям пробежал свет, воздух внутри потемнел, и на месте пустоты появилась строка текста. Потом ещё одна. Потом десятки.

Линь замер.

Мэй не умела читать древнее письмо свободно, но отдельные слова знала по его бесконечным урокам, за которые когда-то требовала оплату едой. Она узнала «клятва». Узнала «память». Узнала «свидетель». Узнала «Лотос».

Линь подошёл к раме так, будто перед ним стоял живой человек.

— Это не архив Совета, — сказал он. — Это свидетельский слой.

— Переведи на язык людей, которые не влюблены в документы.

— Здесь хранили не приказы, а показания. Тексты, которые нельзя было изменить после внесения. Если это правда, то…

Он не договорил. Мэй поняла почему. Для Линя слово «нельзя» рядом с «изменить» было почти чудом. В Хэйане переписывали всё: списки погибших, причины арестов, даты голода, старые речи, фотографии, даже семейные карточки. Человек мог однажды проснуться и узнать, что его отец не умер на работах, а был «переведён в неизвестный сектор за нарушение гражданского равновесия». Через год это уже значилось во всех реестрах. Через десять лет дети учили это как факт.

Если существовало место, где запись нельзя было переписать, значит, где-то всё ещё была память, которую Совет не сумел поставить на колени.

Линь читал быстро. Слишком быстро для человека, который сохранял осторожность. Мэй отошла на несколько шагов, чтобы видеть весь зал. Красота звёзд ей уже не мешала. Зал больше не казался чудом. Чудеса редко бывают безопасными.

— Линь, быстрее.

— Здесь упоминается падение Восточной империи Юнь. Не как в официальной хронологии. Слушай: «В день, когда столица открыла ворота лжи, истинная ветвь была объявлена мятежной...»

— Линь.

— «...стражи Лотоса вывели последнюю свидетельницу через южные ворота...»

— Линь.

Он наконец услышал её тон и обернулся.

— Что?

Мэй подняла руку, призывая к тишине.

Сначала был только далёкий гул механизмов распределительного узла. Потом — вода в трубах, где-то наверху. Потом слабая вибрация в стене. И под ней другой звук: металл по камню. Регулярно. Осторожно.

Шаги.

Не старые механизмы. Не эхо.

Люди.

Линь мгновенно погасил фонарь. Зал не стал тёмным — звёздного света хватало, чтобы видеть силуэты, но недостаточно, чтобы различить лица с дальнего входа. Мэй уже тянула брата за колонну.

— Сколько? — прошептал он.

— Пятеро. Может, шестеро. Один с тяжёлым оружием. И ещё что-то летит.

— Дрон?

— Маленький.

— Нас отследили по ключу.

— Ты сейчас правда хочешь обсудить причину?

— Нет.

— Прогресс.

Они укрылись между колоннами в тот самый момент, когда в коридоре появился первый свет. Белый, резкий, современный. После мягкого сияния звёзд он показался почти грубым. На входе возникли двое в броне архивной охраны, за ними третий, затем старший наблюдатель в чёрном плаще с серебряной полосой на воротнике. Над его плечом завис маленький разведывательный дрон, похожий на насекомое с одним стеклянным глазом.

— Нижний зал активен, — сказал один из охранников в передатчик. — Подтверждаю несанкционированное проникновение.

Мэй почувствовала, как Линь рядом с ней напрягся.

— Они знают о зале, — прошептал он.

— Потом удивишься.

— Если Совет знал, почему не уничтожил его?

— Линь.

— Да. Бег.

— Не бег. Сначала тихо.

Она сняла с пояса тонкую чёрную пластину и вложила ему в ладонь.

— Если я скажу «вниз», падаешь на пол.

— Это твой план?

— Это часть, где ты не задаёшь вопросов.

— Мне не нравится эта часть.

— Она моя любимая.

Дрон отделился от группы и поплыл между колоннами. Мэй ждала, пока он окажется достаточно близко, и в эту короткую паузу в ней проснулось то, что всегда приходило перед движением: не холод, не спокойствие, а яркая, почти весёлая ясность. Мир сужался до линий. Расстояние до дрона. Угол света. Дыхание охранника. Рука Линя рядом. Её сердце билось быстро, но не от страха. В такие мгновения Мэй чувствовала себя живее всего — и ненавидела всех, кто заставлял её использовать эту жизнь только для того, чтобы выжить.

Дрон повернул стеклянный глаз.

Мэй метнула пластину.

Она не была тяжёлой, но попала точно в соединение под линзой. Дрон дёрнулся, ослеп, ударился о колонну и с треском упал на камень. Одновременно Мэй рванулась вперёд. Первый охранник поднял оружие слишком высоко; она прошла под его рукой, ударила в горло ребром ладони, развернулась и ногой сбила второго с равновесия. Не убила. Пока. Линь просил без лишней крови, а Мэй иногда была добра к его просьбам, если они не мешали ей жить.

— Вниз! — крикнула она.

Линь упал на пол как человек, которого уже много лет тренировали не спорить с сестрой в определённом тоне. Над ним прошёл разряд. Свет ударил в колонну, и по залу прокатился низкий звон. Звёзды над помостом дрогнули.

Старший наблюдатель выругался.

— Не повреждать центральный контур! Взять живыми!

— Как лестно, — сказала Мэй, выхватывая второй нож. — Нас уже хотят живыми.

— Обычно это хуже, — отозвался Линь с пола.

— Знаю.

Она ушла от второго разряда, но третий задел плечо. Рука на мгновение онемела, и Мэй разозлилась уже по-настоящему. Не от боли. От наглости. Охрана Совета всегда била так, будто тело человека было неисправной вещью, которую нужно временно отключить.

Она не была вещью.

Она метнулась к ближайшему охраннику, ударила его коленом под броневую пластину, вывернула оружие и бросила его Линю.

— Держи!

Он поймал неуклюже.

— Я историк!

— У историков тоже бывают тяжёлые аргументы!

— Это не смешно!

— Зато эффективно!

Линь, к его чести, не стал изображать бойца. Он просто ударил рукоятью по панели у колонны, которую до этого пытался прочитать. Панель вспыхнула. По полу от неё разошлись круги света, и рамы между колоннами одна за другой начали оживать. Тексты, лица, печати, обрывки голосов — всё поднялось вокруг них сразу, слишком много, слишком быстро. Охранники замешкались на долю секунды.

Мэй использовала эту долю.

Через несколько ударов путь к центральному помосту оказался открыт, но ненадолго. Из коридора уже бежали новые люди. На этот раз больше. Где-то наверху включилась тревога, глухая, тяжёлая, как сердце города, которому сообщили о чужой воле.

Линь стоял у помоста, глядя на его поверхность. На круглом камне проступали линии: лотос, меч, звёздная дуга и знак, похожий на раскрытый глаз.

— Это не просто архив, — сказал он.

— Скажи мне это на бегу.

— Он реагирует на свидетельство.

— На что?

— На голос. На память. На того, кто пришёл не за приказом, а за правдой.

— Линь, если сейчас начнётся твоя торжественная речь, я выберу охранников.

Он посмотрел на неё быстро, почти виновато.

— Мне нужно тридцать секунд.

— У тебя десять.

— Двадцать.

— Пятнадцать, и это из любви.

Он улыбнулся — в самой неподходящей, ужасной, невозможной ситуации — и положил ладонь на знак лотоса.

Мэй встала между ним и входом.

Охранники входили уже не осторожно. Приказ «живыми» делал их смелее, но не умнее. Первый попытался взять её числом, второй — скоростью, третий целился в ноги, чтобы лишить движения. Мэй встретила их так, как умела: коротко, точно, без красоты, если красота мешала. Она не дралась как солдат. У солдат были стойки, команды, привычка держать линию. Мэй была линией, которая менялась раньше, чем в неё успевали ударить.

В ней было слишком много жизни, чтобы стоять неподвижно.

Линь за её спиной говорил на древнем языке. Голос его сначала сбивался, потом стал увереннее. Мэй не понимала всех слов, но слышала знакомые корни: память, свидетель, небо, Юнь. Зал отвечал ему. Звёзды над помостом становились ярче, рамы вращались вокруг центрального круга, воздух густел, словно под землёй собиралась гроза.

— Мэй! — крикнул Линь.

Она ударила последнего охранника в висок, оттолкнула его в сторону и обернулась.

В центре помоста над знаком лотоса поднялась сфера. Сначала маленькая, как капля воды, потом всё больше, пока не стала размером с человеческую голову. Внутри неё было то же невозможное небо, что и над залом, только глубже. Звёзды двигались там медленно, по своим законам, и между ними тянулись тонкие золотые линии.

— Это карта? — спросила Мэй.

— Нет, — сказал Линь. — Дверь.

— Дверь куда?

Он не ответил сразу.

Вот это ей не понравилось.

— Линь.

— Я думаю, она ведёт к началу записи.

— Записи чего?

— Того дня, когда пала Юнь.

Мэй уставилась на него.

— Ты только что сказал так, будто собираешься открыть дверь в день.

— Возможно.

— Дни не имеют дверей.

— Я тоже так думал десять минут назад.

— Замечательно. Рада, что вечер расширяет твой кругозор.

Старший наблюдатель поднялся на ноги у входа. На его лице больше не было чиновничьей уверенности. Теперь там был страх — острый, злой, слишком личный для человека, который просто охранял забытый подземный зал.

— Остановите их! — крикнул он. — Не дайте архиву открыть свидетельство!

Линь услышал. Мэй поняла это по его лицу.

Иногда одно чужое слово делает больше, чем все доказательства. Наблюдатель не сказал «механизм». Не сказал «контур». Не сказал «запрещённый уровень». Он сказал «свидетельство» — так, будто знал, чего боялся.

Линь протянул руку к сфере.

Мэй схватила его за запястье.

— Нет.

— Мэй…

— Не смей говорить со мной этим голосом.

— Мы нашли не хранилище. Мы нашли путь к моменту, который они пытались вырезать из памяти. Если сейчас уйдём, они закроют зал, уничтожат всё, что смогут, и больше мы сюда не попадём.

— Значит, украдём что-нибудь и вернёмся позже.

— Позже не будет.

Она ненавидела эти слова. В Хэйане ими слишком часто прикрывали смерть: позже не будет, выбора нет, иначе нельзя. Но сейчас Линь говорил не как Совет. Он говорил как человек, который всю жизнь шёл по следу и наконец увидел, что след уходит в огонь.

— Ты не знаешь, что там, — сказала она.

— Не знаю.

— Не знаешь, можно ли вернуться.

— Нет.

— Не знаешь, убьёт ли нас это.

— Не знаю.

— Тогда почему ты смотришь так, будто уже решил?

Линь сжал её руку. Не сильно. Просто напомнил: я здесь. Я ещё здесь.

— Потому что ложь, которая построила наш мир, не началась в Хэйане. Она пришла оттуда. Если мы хотим когда-нибудь перестать только красть воду на одну ночь, нам нужно понять, кто первым назвал цепь порядком.

Мэй молчала.

В коридоре снова послышались шаги. Больше людей. Больше оружия. Секунды сжимались вокруг них, и всё же мир на миг стал странно тихим. Мэй смотрела на брата и думала о том, что ненавидит его за это — за ясность, за упрямство, за способность идти туда, где она не могла защитить его силой. Ненавидит и любит так сильно, что это почти одно и то же, только с разными лезвиями.

— Если это нас убьёт, — сказала она, — я найду способ разозлиться на тебя после смерти.

Линь улыбнулся.

— Я в этом не сомневаюсь.

— И если там окажется древняя библиотека, которая захочет тебя усыновить, я её сожгу.

— Принято.

Она отпустила его запястье, но не отошла.

— Вместе.

Линь посмотрел на неё, и на этот раз в его глазах было не только желание ответа. Там была благодарность, которую он, к счастью, не стал произносить вслух. Мэй бы не пережила ещё одного «спасибо» в такой момент.

Они коснулись сферы одновременно.

Зал исчез не сразу.

Сначала погасли голоса охранников. Потом тревога стала далёкой, будто её опустили под воду. Колонны вытянулись вверх, звёзды над помостом рванулись вниз, и Мэй вдруг поняла, что падает не телом, а памятью. Перед глазами мелькали лица, которых она не знала: женщина в белом траурном платье, мальчик с императорской печатью в руках, горящая башня, чёрное знамя на ветру, кровь на ступенях, лотос, закрывающийся над чьим-то именем. Она пыталась удержать нож, но ладонь больше не чувствовала рукоять. Единственным настоящим оставалась рука Линя.

Мэй вцепилась в неё так, что, наверное, причинила боль.

Он не отпустил.

Потом всё стало белым.

И вдруг — воздух.

Настоящий.

Не фильтрованный, не металлический, не пропущенный через трубы и очистители, не пахнущий мокрым бетоном и электрической гарью. Воздух ударил в грудь так резко, что Мэй закашлялась. Под ладонями была земля. Не крыша, не камень, не ржавый металл. Земля — влажная, холодная, живая. Между пальцами торчала трава.

Мэй замерла.

Трава была настоящей.

Она видела траву в закрытых садах верхнего сектора, за стеклом, под лампами, где растения росли для красоты чиновников и очищения воздуха в их частных домах. Видела на старых изображениях. Видела сухие жёсткие пучки у заброшенных стен. Но здесь трава покрывала землю целиком, уходила к склону, шевелилась от ветра, и каждая тонкая зелёная линия существовала без разрешения Совета.