Полная версия
Все хорошо. Правда. Он лучший муж и лучший отец, какого можно вообразить. От него невозможно скрыть даже малейшую занозу — он всегда чувствует, когда мне плохо. Когда я злюсь или расстроена. Когда мне нужна помощь. Нам всегда хорошо вместе. А для младшего поколения семьи Уизли Гарри — кумир и настоящая душа компании. Он часами возился с ними, пока они росли. Ползал на коленках по всему дому, строил настоящую железную дорогу, устраивал битвы на подушках. Когда внуки собирались у бабушки в «Норе», Гарри всегда был с ними. Да что там говорить! Они до сих пор беззастенчиво вьют веревки из «дяди Гарри», а нашей младшей, Лили Луне, достаточно состроить грустное личико — и папа уже готов в лепешку разбиться, чтобы его драгоценная девочка улыбнулась…
Кстати, Рон такой же сумасшедший папаша. Гермиона в первые годы еще пыталась призвать его к здравомыслию, но без толку. Так что строгие родители — это мы с Гермионой. Нашим папам это испытание оказалось не под силу.
Да, сейчас все хорошо. Но нельзя сказать, что прошлое осталось позади. Есть раны, которые не заживают до конца. У Гарри до сих пор бывают дни, когда чернота поднимается из темных глубин памяти… У него сразу меняются глаза. И мы все хорошо знаем этот застывший взгляд, обращенный куда-то вглубь себя. Но теперь он уже не прячется, как раньше. Теперь он знает, что если довериться другу, разделить с ним свою ношу, станет гораздо легче.
С Гарри непросто. Но он всегда слышит меня. Он каждый день учится. А я… Я люблю его. Любым. Всегда.
И Гарри знает это.
Глава 4. Джордж
Битва за Хогвартс. Хорошенькая задачка…
Не каждому выпадает шанс рассказать о собственной смерти. Но мой врач давно меня предупреждал, что однажды мне обязательно нужно будет сделать это. Вынуть это, вывернуть наизнанку, вытряхнуть из себя. Почему бы не сделать это сейчас?
Я умер в ту ночь.
Нет, это не красивое выражение и не преувеличение.
Первый раз в жизни мы с ним были порознь. Не спрашивайте — я не помню, почему так вышло. Почему меня не было рядом с ним в тот миг. Где я был…
В первые годы мне часто снилось, что я бегу по коридорам Хогвартса, пытаюсь его найти. А когда наконец нахожу, протягиваю руки, он улыбается, взмывает вверх и улетает через разбитое окно… Он всегда в своей старой спортивной мантии для квиддича. Алое пятно его мантии исчезает в черноте ночного неба, а я остаюсь стоять внизу и смотрю в это проклятое окно.
Кажется, я до сих пор там стою. Хотя прошла чертова прорва времени.
Он ведь не просто мой брат — он это я. Лучшая часть меня самого.
Это была не боль — это смерть. Я был вырван из своего тела. Туловище без души — самое главное он унёс с собой.
Я хотел последовать за ним. Великий Мерлин! Это всё, чего я хотел. Но когда схватка разгорелась вновь, мы щелкали этих мразей, как тараканов, одного за другим, без всякого ущерба. И — что за проклятье! — у меня ни единой царапины.
Что было потом? Я почти ничего не помню. Какие-то обрывки. Большой зал и его бледное лицо в гробу. Кладбище. Мамины рыдания. А дальше — черный провал. Где я был и что делал? Лучше спросите у Рона. Он все это видел. Первое, что встает перед глазами, когда я пытаюсь восстановить события в памяти — это драка с Роном. Помню звон разбитого стекла. Как он со всей дури съездил мне по морде, а потом связал простыней, опрокинул на пол и молча сидел рядом, слушая все, что я думаю о жизни, о смерти, о нем, об этом чертовом мире и о своей чертовой судьбе. В конце концов я устал и охрип, а он просто сгреб меня в охапку и разрыдался. И его слезы… Они были горячее, чем расплавленный металл. Мне казалось, что ожоги на коже навсегда останутся.
Мы несколько дней боролись. Я не хотел жить, а он вломился в мою гробницу — простите, в комнату! — и прямо с порога отказал мне в праве умереть. Наотрез. Без обсуждений. И все-таки победил, паршивец. Рон вернул меня в мое собственное тело. Не отходил от меня даже на минуту. Я ненавидел его за то, что он не дает мне уйти туда, к нему…
В конце концов Рон разделил меня с ним. Заставил разжать пальцы и отпустить край алой спортивной мантии, позволить ему ускользнуть от меня в темное небо… Это было как вторая смерть. И — новое начало, от которого я отказывался с такой яростью. Согласиться жить в мире, где больше нет его? Ни за что! Я бы никогда не согласился, если бы не Рон. Я засыпал и просыпался на его плече, в его крепких, горячих руках. Он постоянно сидел рядом. Кормил. Поил. Заставлял умываться, помогал бриться и одеваться. И так день за днем. Потом укладывал в постель, поил сонным отваром и обнимал. Он храпел мне в ухо, но даже на мгновение не разжимал руки. Просыпался от моих криков, успокаивал. Снова обнимал. И так ночь за ночью.
Однажды утром я проснулся чуть раньше него. Лежал и слушал его сопение. Рон вцепился в меня, как клещ. Намертво. Упрямо. И рядом с ним было так тепло. Так спокойно. Внезапно я почувствовал нестерпимый стыд, такой, что впору было башкой об стену биться. Он всегда был такой… Немножко нелепый, что ли. Но в ту минуту он был такой теплый и до такой степени родной, что я в одно мгновение осознал, что вел себя, как последний эгоист. Что ему тоже чертовски больно, а мне было на это плевать. Что он будет сидеть со мной в обнимку до конца жизни, но ни за что не даст мне сгинуть. Что он мой брат. И он любит меня. Я никогда не ценил его по-настоящему, а он вломился в мой ад, разнес в щепки мой гроб и наотрез отказался уходить.
Он любил меня, черт подери. А я любил его.
Слезы сами хлынули. Я даже не успел осознать. Рон тут же проснулся, встрепенулся, обнял меня еще крепче и зашептал: «Я здесь, брат. Я здесь, я рядом…» Как и все ночи до того.
Я обнял его крепко-крепко. В первый раз за те дни. А потом плакал, пока в организме не кончилась вся жидкость. Оплакивал свое поражение и изнывал от чувства вины. Задыхался от нежности. От горя. От благодарности.
С того дня все потихоньку стало меняться.
Он победил. Малыш Ронни оказался настоящим львом.
Он не знает, разумеется, но Анджелина называет его моим Патронусом. «Эй, Джорджи, твой Патронус прислал сову. Поступил новый заказ из Будапешта». Что ж, нельзя найти определение точнее. Теперь он совладелец «Вредилок», крутой бизнесмен. Ничего этого не было бы, если бы не он. Когда я не мог сотворить даже простейшее «репаро», Рон каждый день заставлял меня ходить в Косой переулок. Ремонтировать поврежденный магазин, восстанавливать товары. Вспоминать рецепты и переписывать их от руки. Потом магия ко мне вернулась. И я учил его всему тому, что мы раньше делали вдвоем. Я злился, ругался, когда у Рона не получалось. Но он не сдавался и вскоре я уже с удивлением наблюдал, как из сделанной им хлопушки вылетают великолепные разноцветные бабочки…
Помню, мы как-то говорили с Роном, сидя вечером на крыльце. «Он наверное презирает меня за слабость», — посетовал я. «Неизвестно, что бы он делал на твоем месте, — тут же проворчал Рон. — И из какой задницы пришлось бы его вытаскивать…»
Мой Патронус. Долговязый, лохматый. Рыжий. С дурацкими шуточками и еще более дурацким ворчанием по любому поводу. Упрямый, как тролль. Теплый, как печка.
Только ради него стоило попробовать остаться в живых, знаете.
Я всем ему обязан. Тем, что дышу. Что не заперт в психушке, а живу как нормальный (ну, почти) человек. Что магазин — единственное, что осталось — не развалился, и по-прежнему работает и даже процветает. Да если бы не Рон, я бы и не женился. Тоже его рук дело. Анджелина тоже никак не могла научиться жить в мире без него. И я не мог. Так и покатилось… Она помогала мне, а я — ей. И однажды мы решили: раз уж он удрал и оставил нас здесь, лучше скоротать время вместе. Сначала вдвоем. Потом появился младший. Потом моя малышка Рокси… Так потихоньку и втянулись.
Стало ли легче? Не знаю. Иногда кажется, что да. Когда Рокси сверкает своими глазами-бусинками и поет мне свои уморительные песенки, я чувствую себя таким счастливым, что, кажется, еще немного и снова смогу сотворить патронуса… Но — нет. Не могу. Вряд ли когда-нибудь сумею. Я многое теперь не могу. И даже сейчас я порой думаю о том, что это чересчур. Ни один человек на земле не должен испытывать ничего подобного. Но потом в магазин вваливается Ронни, я слышу, как он выдает своим басом какую-нибудь смешную глупость. И мы хохочем…
Едва появляется мой Патронус — тьма отступает. Всегда.
Он также и на Гарри действует, знаете. Когда я смотрю на них вместе, всегда вспоминаю себя и… Тяжело произносить его имя. Да. Нас с Фредди. Мы родились вместе и всегда были, как единое целое. А эти двое, как два блуждающих огонька — нашли, узнали друг друга и слиплись намертво, как две карамельки на солнце. Такие же половинки. Иногда даже чувствую ревность, но это так… Минутный постыдный эгоизм. Сердца у Ронни на всех хватает с избытком. А что касается Гарри — я лучше второе ухо себе отрежу, и язык заодно, чем отниму у него хотя бы крупицу радости. Он хоть и не рыжий, но все равно мой брат. И я люблю его так же, как Билла, Чарли или Перси. Почти так же, как Рона.
А Фредди…
Я по-прежнему его тень. А он по-прежнему моя душа. Если бы не знал, что однажды встретимся, вообще не стал бы продолжать всю эту бессмысленную тягомотину. Но — знаю. Иногда шепчусь с ним по привычке (когда Рон не видит). Уверен, что он меня слышит. Однажды, помню, сидел на складе и шепотом жаловался ему на что-то. И тут же со стола упала коробка хлопушек. Ох и громкий был ответ на мое нытье… После того случая появилась целая линейка новых товаров. Спасибо, отличную идею подкинул.
Вы, конечно, можете считать, что я просто свихнулся. Дело ваше. Я точно знаю: он рядом. Всегда. Иначе я бы давно лежал в той же могиле, рядом с ним. Я чувствую, что он рядом. Просто теперь по-другому. Как чувствую? Да очень просто. Мы же одно целое. И потом, если представить, что меня бы тогда убили, а он бы остался… Я бы ни шагу от него не сделал! Не придумали еще во вселенной таких клещей, которыми можно было бы оторвать меня от него. Так что он точно где-то рядом. Жаль, что нельзя ни увидеть, ни поговорить. Хоть на одно мгновение…
Придется потерпеть. Доковылять до финиша своим ходом. Время пройдет, однажды я приползу к нему ветхим стариканом. А он будет таким же, как я. Как и всегда. «Ух, какой ты дряхлый, — усмехнётся он в седую бороду. А я отвечу, что все равно выгляжу лучше, чем он.
И мы снова будем вместе. Дред и Фордж.
Что вам еще сказать… Нас нельзя разделить, понимаете?
Нельзя. Только поэтому я жив.
Глава 5. Гермиона
При воспоминаниях о той ночи на меня всегда наваливается чудовищная усталость. Никогда больше я не чувствовала такого перенапряжения, такого страха, такой ярости и боли, как тогда. Еще когда мы летели из «Гринготтс» на драконе, мы уже были вымотаны и мечтали только о том, чтобы упасть и заснуть. Но, увы, спать в ту ночь не пришлось никому…
Глаза Рона в момент смерти Фреда.
Глаза Гарри, когда он слушал обвинения и ультиматум Темного лорда.
Безумное лицо Беллатрисы.
Вот что навсегда врезалось в мою память.
Было много кошмарного, непереносимого, но Рон, рыдающий, задыхающийся от горя и гнева, Гарри, совершенно опустошенный, без кровинки в лице… Я ощущаю боль, едва вспоминаю об этом. А еще вину — за то, что по возвращении в замок выпустила Гарри из виду, что мы тогда оставили его наедине с собственными мыслями. Но я не могла бросить Рона и Джинни, понимаете? Они оплакивали Фреда, мне нужно было поддержать их.
А Гарри воспользовался моментом. И улизнул. О, я точно знаю, что он все для себя решил в ту минуту, когда услышал тот жуткий голос! И едва стоило нам отвлечься, он тут же исчез, растворился. Оставил нас, чтобы выполнить условия Темного лорда и выкупить наши жизни ценой собственной… Воспоминания Снейпа стали лишь последней деталью в мозаике, ответом на многие вопросы. Финальной точкой. Но, что бы там ни думали остальные, эти откровения никак не повлияли на его решение — оно было принято намного раньше. Едва мы вошли в замок.
Я почти сразу это осознала, но все-таки потребовалось четверть часа, чтобы Рон немного пришел в себя и снова обрел способность мыслить. Те самые потерянные минуты, в сущности, и решили исход дела… Да, потом мы искали Гарри. Но, когда мы примчались к кабинету Дамблдора, его уже не было. Мы бестолково метались по замку, расспрашивая каждого встречного, и с каждой минутой уходила надежда на то, что мы его обнаружим. В конце концов у входа в Большой зал Рон налетел на Невилла, который и рассказал нам о своей встрече с Гарри. И самые страшные предположения подтвердились…
Он ушел, не сказав ни слова, тем самым избавив нас от мук выбора. Самого кошмарного и непереносимого выбора, который только обрушиться на человека. Пожертвовать другом ради спасения остальных. Спасти друга и подвергнуть остальных смертельной опасности… Задача без правильного ответа. И он решил ее сам, отлично понимая, что ни Рон, ни я не позволили бы ему сделать ни шагу. Либо пошли вместе с ним. И Гарри, разумеется, не мог этого допустить.
Во всем этом я, конечно же, разобралась потом, когда все закончилось. Но в то мгновение, когда Невилл рассказал нам о своей встрече с Гарри… Мысль о том, что я никогда больше его не увижу, взорвалась внутри как бомба. Помню, что Рона всего трясло, как в лихорадке. А Невилл смотрел на нас и еще долго не понимал, почему я кричу и плачу. Будто наотрез отказывался принимать страшную реальность. Он не мог выговорить ни слова…
В ту ночь я поняла, что бывают вещи гораздо страшнее смерти. Потери, которые невозможно принять и пережить. Боль, которая разрушает, ломает, уничтожает тебя изнутри. Когда Хагрид принес Гарри… Знаете, был миг, когда всех захлестнуло отчаянье. Безнадежность. Это было хуже, чем поцелуй дементора… Но всего лишь миг. Потом Волдеморт принялся глумиться над Гарри, Рон едва не воспламенился от ярости, слушая его мерзкую ложь. И потом, конечно, наш Невилл и его невиданная отвага…
Когда все побежали и снова завязалась драка, я нашла Джинни. Мне нужно было увидеть ее, хоть на мгновение. Если честно, я очень боялась за нее. Опасалась, что известие о смерти Гарри совершенно ее сломит. Но Джинни меня удивила — она, кажется, даже не плакала. Не позволила себе даже согнуться. В ней горела та же ярость, которой пылал Рон. Вокруг них двоих, кажется, даже воздух был наэлектризован.
А потом — вы знаете. Беллатрису, с которой мы сражались втроем, в итоге уничтожила миссис Уизли. Вот где горе и любовь действительно превратились в неудержимый огонь. Ни сила, ни безумие, ни блестящее владение темными искусствами не могли противостоять тому пламени, которым горела Молли Уизли в ту минуту. Она стояла у тела своего погибшего сына, она только что видела мертвого Гарри и на ее глазах едва не погибла ее любимая дочь… Без шансов. Такие испытания либо непоправимо ломают, либо придают такую силу, против которой никому не устоять. Думаю, она могла бы и Волдеморта разделать, если бы Гарри не вмешался.
Когда я его увидела… Я не могла это понять. В первое мгновение даже мелькнула дурная мысль, что Гарри решил стать призраком. Но это было так на него не похоже! Он бы не испугался сделать шаг вперед, никогда бы не испугался. И не стал бы терзать ни себя, ни нас бесплодными сожалениями. Не променял бы реальность на иллюзии… Нет, он был живой. Настоящий. Но все равно это был словно другой человек. Какой-то новый, знаете. Было впечатление, что Гарри даже стал выше на несколько дюймов. Я видела его в самых разных передрягах, но он никогда не был таким, как тогда… Трудно объяснить. Сила невероятная. Я наверное даже не вздохнула ни разу, пока они кружили, глядя друг на друга, когда Гарри так спокойно, безо всякой злости или нервозности, объяснял Волдеморту весь расклад. Он говорил так, будто уже победил. Он полностью контролировал это пространство, эту схватку, эту силу, которая скручивалась вокруг них гигантскими кольцами и вжимала нас в стены. Каждый, кто видел и слышал Гарри в ту минуту, понимал, что Гарри победил. Все, кроме Волдеморта — тот еще трепыхался, пытался глумиться, задеть побольнее. Но Гарри был для него абсолютно недосягаем, скрыт, будто под непроницаемым колпаком. А сам Волдеморт был максимально раскрыт, и каждое слово Гарри било в цель, поражало его, как пуля. Взрыв заклятия был лишь последним аккордом — все решилось гораздо раньше, в Запретном лесу.
Гарри рвали на части все утро и, когда он, наконец, вырвался из безжалостных объятий восторженных почитателей и нашел нас с Роном, на него невозможно было взглянуть без слез. Серый, с опухшими глазами, абсолютно выжатый. Из него будто вся энергия вышла, как воздух из воздушного шарика. Неизвестно откуда он вообще брал силы, чтобы переставлять ноги. Если честно, нам не хотелось мучить его расспросами, это было его решение. Гарри считал, что обязан немедленно рассказать нам с Роном всю правду. Расставить все точки над «i». Я слушала его, смотрела на его бледное лицо и это было, словно чудо. Помню, что время от времени он умолкал, морщился и потирал ладонью грудь — место, куда попало убивающее заклятие. А мне было больно смотреть на него. Рон в конце концов тоже не выдержал, обнял. А у Гарри даже не было сил отреагировать…
Тяжелее всего было на следующий день, во время похорон. Мне пришлось рычать на каждого, кто пытался к нему приблизиться (к счастью, таких было не слишком много). Гарри был похож на привидение и за те сутки едва ли произнес больше пяти слов. Я, если честно, боялась за него. Боялась, что он не выдержит. Он был на грани… Поэтому я увела чуть раньше, подальше от людей, от жутких звуков земли, падающей на крышку гроба. Гарри послушно шел и молчал. Он вообще как-то закрылся от всех, потух и умолк.
Тогда я упустила его второй раз — понадеялась, что Уизли заберут его к себе и присмотрят. Мне нужно было вернуться домой, купить билеты в Австралию и найти родителей. И самое сложное — восстановить им память и объясниться. Признаться. Я не предполагала, что Гарри снова ускользнет от всех, что вместо «Норы» он выберет дом Блэков. Потом Джинни рассказала, в каком виде его обнаружила спустя несколько дней. До сих пор мороз по коже, как подумаю, каких глупостей он мог бы натворить, если бы провел там в одиночестве еще несколько дней… Нет, я никого не виню, кроме себя самой. Рон спасал Джорджа, Джинни несколько дней не отходила от убитой горем матери. И они не могли иначе. Я до сих пор корю себя за то, что оставила его тогда. Хотя Гарри, как всегда, только рукой машет…
Я вернулась из Австралии в начале июля, когда он уже более-менее походил на человека. Рон расшевелил и выходил их обоих, и Джорджа, и Гарри. Ох, как я им горжусь, если бы вы знали. Именно тогда проявилась его подлинная сила, настоящая красота его души — когда все вокруг разваливалось на части, когда семья задыхалась от горя. Мой Ронни оказался незыблемой скалой. Опорой. Спасением, якорем для всей своей семьи. Они выстояли только благодаря ему и Джинни. Двое младших вытащили всех остальных…
Пожалуй, только я знаю, какой ценой ему все это далось. Когда я вернулась, все уже немного наладилось — Джордж каждый день спускался к обеду и даже ходил в магазин почти ежедневно, Гарри уже разговаривал и даже немного походил на себя. Но мне одного взгляда хватило, чтобы понять, через что пришлось пройти Рону…
Именно тогда мы с ним по-настоящему сблизились. Когда он доверил мне свою боль, свой страх и чудовищную усталость. Когда позволил мне разделить их с ним. Он обнимал меня, зарывался лицом в мои волосы и молчал — именно так он чаще всего прятал слезы. Дурачок, он думал, что я не замечаю… А потом клал голову мне на колени и закрывал глаза. И я долго-долго перебирала его апельсиновую шевелюру… Знаете, было удивительно наблюдать, как он мгновенно переключался. Однажды поздно вечером мы были вдвоем — все остальные уже спали. Рон и сам уже задремал, лежа у меня на коленях, пока я гладила его по голове. И тут мы услышали вскрик Гарри — он очень плохо спал, его постоянно мучили кошмары. Куда делся мой доверчивый сонный рыжий котенок? Уже через секунду Рон был похож на стрелу, выпущенную из лука, и был готов отражать атаку целой стаи дементоров. Он буквально взлетел по лестнице и через несколько секунд уже сидел рядом с Гарри… Каюсь, до того времени я и помыслить не могла, что у него такое золотое сердце. Что грубиян и лентяй Рональд Уизли способен на такое терпение, на такую заботу, на такую горячую любовь. День за днем, ночь за ночью, не проявляя ни досады, ни раздражения, не позволяя себе даже малейшей слабины… В те дни я узнала и полюбила его заново.
Днем я учила его варить сонные отвары, а потом мы то и дело сбегали с ним в сад и, найдя укромный уголок, мгновенно забывали обо всем на свете. Рон целовал меня с такой нежностью, что я до сих пор помню каждую минуту, проведенную с ним под теми деревьями. Он был немного потерянный. Он безмолвно молил хотя бы о капле тепла. О минутной передышке. Бедный мой… Он так неистово нуждался в любви и поддержке, что я без колебаний отдавала ему все, что могла. Нет, это было не то, о чем вы подумали. Ни единого лишнего жеста, ни одного пошлого намека. Он относился ко мне, как к принцессе. Признаюсь, в глубине души мне даже хотелось чего-то большего, но Рон был очень осторожен… Вообще после того печального инцидента в лесу, с тех пор, как он вернулся, Рон всегда уважал меня. Все наши подростковые проблемы остались в прошлом…
К концу лета мы обручились. Я лишь попросила не торопить меня и дать мне возможность спокойно закончить Хогвартс. Рон был готов принять любые мои условия, без возражений и споров — ему достаточно было только моего обещания. И когда он, сияя, как начищенная пуговица, надел кольцо мне на палец, скрепляя наш уговор, я уже была абсолютно уверена, что он будет самым прекрасным мужем. И не ошиблась. Даже сейчас, спустя много лет, мы до сих пор учимся друг у друга. Наша совместная жизнь оказалась весьма увлекательным приключением, полным неожиданностей. Как и у всех, у нас бывают и трудности, и радости, и взлеты, и падения. Но Рон — самый замечательный муж и самый нежный отец на свете. Он сглаживает острые углы моего непростого характера, а я не даю ему лениться и превращать наш дом в логово хаоса. Впрочем, когда они с Роуз и Хьюго объединяют усилия, приходится принимать жесткие меры… Но такова наша жизнь. Много веселья и творчества, немного беспорядка. И всегда много тепла и любви.
Я очень люблю своего мужа. А он — меня.
Нам очень хорошо вместе, я не могу представить рядом никого другого.
Это то, за что мы сражались. Единственное, ради чего стоит жить.
Глава 6. Молли
Я редко возвращаюсь к этим воспоминаниям — обычно они сами приходят ко мне помимо моей воли. В вечерней тишине опустевшего дома из каждого уголка выходят тени прошлого и обступают со всех сторон. И темные тихие комнаты наполняются голосами тех, кого давно нет на свете. Поэтому я не люблю вечера.
Мне немало довелось пережить. Я схоронила родителей, оплакала двух братьев и множество друзей, сгинувших в огне войны. Пережила смерть сына. Иногда оглядываясь назад, я удивляюсь тому, что после всего этого все еще сохраняю способность мыслить и радоваться. Но, видимо, нас, Пруэттов, не так-то просто сломать.
Едва мы переступили порог Хогвартса в ту ночь, я уже знала, что домой вернутся не все. Этот ужас, эту агонию сердца может понять только тот, кто так же, как я, смотрел на своих детей, гадая, кто из них доживет до утра… Мы все понимали, на что идем, и не было ни сомнений, ни колебаний, ведь решалась судьба всего нашего мира…
Это была самая страшная ночь в моей жизни, когда рушились стены и жизни, когда навсегда разбилось множество сердец. В том числе и мое. Мой мальчик, мой золотой, прекрасный мальчик навсегда ушел в чернильную темноту той страшной ночи. Ушел, улыбаясь… Я пытаюсь успокоить себя тем, что он не мучился, что он все-таки успел примириться с Перси. Слабенькое утешение, если честно. Не очень помогает. Двадцать лет — это не возраст для смерти. И никакая мать не должна хоронить своих детей…
Я часто спрашиваю небеса — почему именно Фредди? Почему не я? О, с какой радостью я бы поменялась с ним местами! Но на некоторые вопросы нет ответов. Когда-то я так же выкрикивала в темноту имена своих братьев, Гидеона и Фабиана. Они тоже погибли, сражаясь. Тоже были совсем молодыми и оставили семью в безутешном горе. Наши родители так и не оправились… Уже в юности я видела, как непоправимо ломаются и гаснут те, кто похоронил своих детей. Это всегда было главным моим страхом. Где-то в глубине души я всегда знала, что это случится, что мы не выйдем из этой войны без потерь. Но не могла даже подумать о том, что это будет именно Фредди…
Мой мальчик будто спал и улыбался во сне. Бледный, безмятежный, такой светлый… А Джордж, черный от горя, молча сидел у изголовья. Я никак, ничем не могла ему помочь. Разве можно утешить того, кого вот так разорвали на части? Едва ли кто-то может понять, через что ему пришлось пройти…
