Фиолетовые жирафы

Странное ощущение привлекло его внимание — как будто кто-то застрял у него в груди.

«Значит, только для пользы? Для людей? Ведь для людей можно», — мысли проносились в его голове с привычной скоростью.

— Да, — почти вслух сказал он, словно приняв какое-то решение.

Плечи его вновь расправились, руки зашевелились, походка обрела свою стремительность, и на лице появилась знакомая озорная улыбка. К эстраде Морфей подошёл таким, как всегда — сияющим и задорным мальчиком.

Самсон издали увидел Морфея, как-то лениво махнул ему рукой, приглашая сесть рядом. Морфей прискакал и плюхнулся.

— Ты один? — коротко спросил он.

— Да, — забасил Самсон. — Мама после кладбища очень устала, я думал остаться с ней, но она рассердилась, сказала, что если я не хочу, чтобы она расстраивалась, то должен пойти на концерт.

— Это здорово, что ты пришёл, — просто сказал Морфей. — А где Таис?

— Пруди и Таис уже за кулисами. Таис играет вторым номером, Пруди — четвёртым.

На сцене появилась Микаэла Натальевна. Она всегда вела концерты, и не было ей в этом деле конкурентов. Казалось, если бы она даже говорила не о музыке, а декламировала таблицу умножения, зал бы всё равно слушал её, заворожённо внимая каждому слову.

Публика затихла. Теперь Морфей увидел взрослых: женщины сидели в первом ряду и приготовились слушать.

Мама Морфея обернулась в зрительный зал, нашла глазами Морфея, заулыбалась и помахала ему рукой. Он вскочил и замахал обеими руками. Самсон потянул его на место, и Морфей упал в кресло.

Первый исполнитель — щуплый мальчик в нелепой оправе — отыграл пьесы хорошо. Пьеса не была сильно сложной, но сыгранная достойно, она оставила своё впечатление. Микаэла Натальевна объявила Таис. Та выпорхнула на сцену — самая маленькая ученица, села за инструмент, но пришлось ещё подкладывать подушки — ножки её не доставали даже до приставной скамеечки и просто болтались в воздухе. Она вызвала умиление одним своим видом.

Нинэ, щурясь от солнца, смотрела на свою дочку.

Таис заиграла. Звуки полились из-под её пальцев, сначала робко, но с каждым тактом всё увереннее. Казалось, что она не просто играет — она разговаривает с инструментом, доверяет ему свои тайны, которые никто не знает. Её маленькое тело качалось в такт, а глаза были устремлены куда-то вдаль, туда, где музыка рождается прежде, чем её слышат люди. Это было что-то серьёзное по звучанию — возможно, полифония, хоть и простенькая. И вдруг, буквально через два такта, Таис словно стала расти и набирать мощь вместе с музыкой. Она играла легко, но глубоко. Это было неожиданное исполнение от такой маленькой и невесомой девочки, и эффект был такой, как если бы она заговорила басом.

Таис уже сползла со стульчика, снова по-детски задрав коротенькое платьице об угол подставки. Лицо её сияло. Зал застыл ещё на полсекунды, прощаясь с улетевшими звуками, и разразился аплодисментами.

Она поклонилась, как её учили, и пошла за кулисы, впрочем, не выдержала шагать, и остаток пути пробежала.

Нин, сидевшая, в кресле в первом ряду, обернулась к Нинэ, сидевшей за ней:

— Какая молодец! Ты посмотри, как великолепно отыграла! — с искренней улыбкой сказала она.

Нинэ отмахнулась, в глазах её стояли слёзы.

— Что ты машешь, — продолжала Нин, — я тебе серьёзно! Ну скажи, Нино, — обратилась она за поддержкой к матери Морфея.

— Да, да, — поспешно ответила та.

Нин снова развернулась к сцене. Игра Таис ей очень понравилась, и она искренне сказала об этом Нинэ. Но произведение-то простенькое, подумала она между тем.

Третьего исполнителя никто из дам не слушал. Нинэ ещё не отошла от услышанного. Нино — где была Нино? — она мысленно расставляла чашки и раскладывала гостинцы для чаепития.

А Нин шептала последнее наставление дочери. «Соберись, следи за руками, нужно сосредоточиться», — говорила она чуть быстрее обычного.

Имя Пруди уже прозвучало, и, выходя на сцену, она всё ещё слышала советы матери. На сцену вышла королева — собранная, подтянутая, спокойная. Только ручки, сжатые в кулачки, побелели. Поклонилась, села за инструмент, сыграла три ноты и замерла.

Зал молчал. Через секунду Пруди снова начала, но прервалась на том же месте. В горле появился предательский комок. Зал продолжал молчать. Все понимали: ребёнок переволновался.

— Всё хорошо, мы слушаем! — крикнул кто-то из зала.

Пруди вновь начала пьесу и снова оборвала. Около неё уже стояла Микаэла Натальевна, гладила по плечу и что-то шептала на ухо, потом отошла.

Пруди не могла пошевелить даже пальцем. Всё её тело сковал не страх — это был ужас. Слёз не было, ничего не было, как будто не своя. Она занесла руки над клавишами и сыграла всё те же три ноты. И продолжала сидеть.

Зал зашушукал, а Микаэла Натальевна уже почти бегом подошла к девочке и вывела её из-за инструмента за кулисы.

Нин потребовалось усилие, чтобы встать с кресла. Она зашла за кулисы, взяла дочь за руку, приобняла её и прошептала:

— Пойдём домой.

Она не ругалась, не кричала, не обвиняла, не читала нотаций. Она шла молча, крепко держа ребёнка за руку. «Боже, что с Пруди, — думала она, — сердце колотится в грудной клетке. Что с ребёнком, бедная моя девочка, как ей тяжело. Надо дать ей молока с мёдом и уложить в кровать. Пусть отдохнёт, это нервы».

Лицо Нин при этом оставалось каменным.

Пруди ничего не понимала и ничего не чувствовала. Она покорно шла с матерью, потом также покорно выпила молока, легла и мгновенно уснула крепким сном.

Концерт тем временем подходил к концу. Наступило оживление. Часть родителей уже ушли из зала готовить столы для чаепития. Часть детей позже вертелась с ними. Среди них Самсон, Морфей и Таис. Морфей помогал маме раскладывать угощения. Таис подошла к нему с неизменной улыбкой.

— Хорошо, — сказала она.

— Да, — ответила он деловито. — Я помогаю маме.

Таис потопталась, потопталась и отошла к Самсону.

— Как хорошо сейчас, — вновь сказала она уже Самсону.

— Что хорошо? — угрюмо ответил тот.

— Всё хорошо, — открыто сказала Таис, глубоко вдохнув, словно нюхая и дыша этим «хорошо».

— Не всё хорошо, — забубнил Самсон. — Между прочим, Пруди провалилась, и теперь будет сильно переживать.

— Да, — согласилась Таис. — Очень жалко Пруди. Но ведь вокруг всё равно так светло и хорошо…

Самсон посмотрел на неё с явным осуждением:

— Бессердечная ты и эгоистичная.

Таис задумалась:

— Почему? Мне же правда жалко Пруди.

— Так не жалеют, — сказал Самсон. — Когда жалеют, не бывает хорошо, и никто не радуется.

Он пробубнил это и вышел из комнаты.

Концерт закончился, дети и родители стали рассаживаться за столы. Таис ловко умостилась к Морфею.

— Ты рад, Морфей? — спросила Таис.