Шлехт и другие. Повести и рассказы

Но теперь… Внезапная улыбка Системы меняла ситуацию. Не так уж сильно, но меняла. У него появились возможности. Нет, заниматься своим имиджем и устраивать оргии в платной зоне ему пока рановато. (Хотя… эхх… так хочется…)

Он должен, обязан поговорить с Анной! Он ведь и правда ничего о ней не знает. Может быть, он всë сам себе про неё выдумал. А на самом деле её вполне устраивает та жизнь, которой она живёт…

Что ж, в любом случае — решать ей.

Зато Павел больше ни в чём не сомневался. Теперь он точно знал, что ему следует делать.

5

«Пять утра. Пляжный туалет».

Ему всë-таки удалось передать Анне крохотную, свëрнутую в десять раз записку. Не сразу, но удалось. Несколько дней выжидал, пока она попросит передать соль.

Он всë рассчитал. Пять утра, смурное время перед рассветом. Даже бдительный Лысый к этому времени должен устать от своих бдений. А на свидание в такую рань женщина способна прийти, только если она настроена всерьёз и надолго. Таким образом, все точки над «и» сразу будут расставлены.

Пляжный туалет был как бы дополнительным бастионом. На тот случай, если Лысый всё-таки что-то заподозрит. Случай маловероятный, но всё-таки…

«Внутри было бы ещё безопаснее», — мелькнуло в голове у Паши. Но он тут же с негодованием отмëл эту мысль. Первое свидание с любимой в туалете — это, безусловно, свежо. К тому же ещё неизвестно, какие опасности таит в себе это заведение. Вдруг оно даже хуже, чем Лысый?!..

Хотя едва ли.

…К половине пятого он уже был в назначенном месте. Его сотрясала противная мелкая дрожь — то ли от волнения, то ли оттого, что не спал всю ночь. Да и морской ветер был ещё довольно пронзительным.

Нежно-розовая полоса, поблëскивая, лежала на горизонте: рассвет понемногу вступал в свои права. Даже сейчас, гуляя по берегу вокруг заветной кабинки, Павел не мог в сотый раз не отметить, какое всë-таки красивое это место — Остров Буян. Мы и правда в Раю; верно говорила чëртова кофемашина.

За спиной раздалось лëгкое покашливание. Павел резко обернулся — и тут же сердце его ухнуло куда-то вниз, а по спине поползли струйки холодного пота. Перед ним, улыбаясь, стоял Лысый.

— Свидание у сортира? — заметил он, чуть приподняв бровь. — Оригинально.

Павел молчал, сжав зубы. Говорить, в общем, было уже не о чем и незачем. Всë и так было предельно ясно.

— Аня себя неважно чувствует, — продолжал Лысый. — Я за неё. Вы, кажется, хотели сообщить нам что-то интересное?..

Павел облизнул пересохшие губы. Все мосты были сожжены и терять было нечего. Оставался только один путь. План «Б».

— А чего ты встал-то за километр? — тихо спросил Павел. — Подойди сюда. Я тебе на ухо нашепчу.

— Дураков нет, — ухмыльнулся Лысый. — Ладно, как хочешь. Можешь тусить тут хоть до бесконечности. А мы с Анютой переезжаем в более приятное место…

Он повернулся и похромал прочь — медленно, тяжело, увязая ногами в песке. Паша смотрел на его удаляющуюся спину, кусая губы от бессилия.

Лысый не блефовал. Он и правда запросто мог хоть сегодня переехать вместе с Анной в платную зону. А он, Павел, пока что не может себе позволить такую роскошь…

Собственно, сейчас он не может позволить себе даже роскошь отойти от пляжного туалета. Ибо именно здесь неким кощеевым яйцом лежит его последний шанс…

— Эй! — заорал Павел изо всех сил. — Вернись, поговорим, студень трусливый! Мешок с песком!

Лысый даже не обернулся. Видимо, он так привык к оскорблениям, что они его уже не задевали.

— Ане привет! — в отчаянии выкрикнул Паша. — Дома-то, небось, тебе такие девушки даже в мокрых фантазиях не снились!..

Показалось ему, или жирная спина действительно чуть дрогнула? Как бы там ни было, времени на креатив уже не оставалось:

— Дома ты полный нищеброд, ведь так? Поэтому и не хочешь возвращаться, трусло! Небось там у себя ты последняя шестëрка! За сорок тысяч оклада задницу рвëшь, я же прав?!

Во всей массивной фигуре Лысого читалось страшное напряжение. Хромота, обычно еле заметная, в эту секунду бросилась бы в глаза любому. Теперь он даже не подволакивал, а тащил за собой левую ногу, и было видно, с каким трудом ему это даëтся.

Зато Павла охватил восторг человека, падающего с обрыва:

— Нет! Я всë понял! Кому ты нужен в таком возрасте! Ты вообще не ходишь на работу! Пенсию отбираешь у старенькой мамы… Ещё небось и бьëшь её, так ведь, ничтожество?!

Он бездумно запустил руку в карман и нащупал там огрызок от яблока. Откуда оно там взялось? Он вообще не ел яблок, терпеть их не мог. Но сейчас это было неважно. Почти не сознавая, что делает, он размахнулся и запустил огрызком Лысому в спину.

Похоже, он попал. В «яблочко».

Ибо Лысый больше не удалялся. Наоборот — огромными прыжками приближался к нему. Павел едва успел отскочить — и занять более защищëнную позицию у двери туалета. Он ещё успел увидеть лицо Лысого, неузнаваемо искажëнное яростью.

В следующий миг Лысый бросился на него.

Два хрипящих тела слились в смертельном объятии. Чувствуя, как пальцы Лысого всë сильнее смыкаются на его горле, Павел всем телом повалился на него, прижимая к стене кабинки. Дверь оказалась чуть приоткрыта; ещё только одно маленькое усилие — и они окажутся внутри. Вместе… Пусть вместе. Пропади всë пропадом!..

Чувствуя, что теряет сознание, Павел собрал последние силы… и двое, которых ненависть сделала единым существом, рухнули в кабинку. Последнее, что он увидел, прежде чем ярчайшая вспышка заставила его зажмуриться — бледное лицо Анны с перекошенным ртом. «Пришла всë-таки…» — успел подумать он.

…Как всегда, он не спешил открывать глаза. И без того прекрасно знал, что увидит вокруг.

Там, на пляже, был не туалет. Там был портал на вылет. Бесплатный. Самое смешное, что он был там всегда — с самого начала. Лысый обманул его.

6

Павел был дома.

Лежал на диване, в любимой старой пижаме, которая когда-то, в полузабытой прошлой жизни, была синим спортивным костюмом. Рядом валялся смартфон. Это вдруг вызвало у Павла смутное воспоминание; каким-то неочевидным образом оно было связано с тем, что ему только что снилось.

Павел снова закрыл глаза, надеясь вспомнить свой сон. Но всё уже напрочь улетучилось, кроме самого ощущения, что снилось что-то очень интересное. Во всяком случае, смартфон там точно фигурировал. Надо бы, кстати, глянуть, сколько же времени он проспал…

Полез в мобильник. Оказалось — и пяти минут не прошло. Надо же! А чувство такое, как будто продрых часов двенадцать. И проснулся совсем другим человеком…

Что же всë-таки ему снилось?..

Он снова зажмурился. Вот: пожилая вахтëрша. Да, точно. Павел даже как будто увидел её воочию: вот она, скучает за казëнным столом — разбитная тëтка с игривыми седыми кудрями, грудастая, явно прошедшая в молодости огни и воды. Интересно, где он мог в реальности видеть такую женщину?..

Нет… как-то ничего не приходит в голову.

Снова полез в мобильник, нехотя вспоминая, чем он там занимался перед тем, как отрубиться. Что-то там, кажется, неприятное было с этой… с Иркой…

Да: она грубо послала его матом, а потом забанила. Павел перечитал экспрессивный диалог, пожал плечами — и с явным облегчением отправил номер в чëрный список. Даже странно, насколько мало это его теперь волновало.

Что же всë-таки ему снилось?.. Он и сам не понимал, почему этот дурацкий сон его никак не отпускает. Как будто тянулась оттуда тонкая ниточка тоски и нежности, которая никак не хотела рваться. Что-то было там такое важное, чего он явно не хотел забывать…

Он снова прикрыл глаза, всë ещё на что-то надеясь. Но реальность уже брала своë: теперь он не видел за веками ничего, кроме абсолютной черноты.

Ладно, пора просыпаться.

Прежде чем встать с дивана и воздать должное остатку уходящего дня, он ещё раз для очистки совести заглянул в смартфон. Теперь уже в любимую социальную сеть: не произошло ли там чего нового?..

Так-то ничего. Из непрочитанного было только уведомление — одно-единственное. Заявка в друзья. От некой Анны Кривцовой. Рыжая девушка на аватарке. Заявка висела уже полгода — странно, что он раньше еë не замечал…

— Ну правильно! — дошло вдруг до него. — Как же я мог её заметить? Она ведь и должна была вернуться в более раннюю временную точку!..

ЭПИЛОГ

На Острове Буяне, у самой кромки сосновой рощи можно увидеть кирпичные руины старой печи. В них встроена кофемашина. Но, если вы захотите угоститься кофейком, вас ждёт разочарование. Аппарат временно не работает.

На сей раз вы не увидите здесь даже вашего привычного меню с кофейными чашечками. Вместо него на мониторе упорно высвечивается одна и та же надпись:

«Если вы сейчас это читаете, значит, меня всё-таки выкинуло с Острова. Досадно. Но не надо слëз. Я такой токсичный человек, что будьте уверены: не пройдëт и года, как я вернусь сюда снова. Это неизбежно. Мне не привыкать.

До скорой встречи!

Всегда ваш —

Лысый».

ЕВА И ЧËРНЫЙ КВАДРАТ

— …А как ты относишься к произведению Казимира Малевича «Чëрный квадрат»? — строго спросила Ева.

Марат дëрнул худым плечом, цыкнул сквозь зубы:

— Никак не отношусь. Мне вообще как-то… фиолетово…

— Ясно, — ледяным голосом резюмировала Ева. — Значит, тебе наплевать на меня. И на всë, что для меня важно!

— Да с чего ты взяла? — вскинулся Марат. — При чëм тут ты вообще?..

— Да с того. Малевич — мой любимый художник. А его «Чëрный квадрат» — моя самая-самая любимая картина. И если ты любишь меня, как говоришь, то должен любить и…

— Ну хорошо, хорошо, — испугался Марат. — Буду любить чëрный квадрат. Хотя… — Его челюсти напряглись, словно пережëвывая непривычную мысль. — Не, не понимаю. Чего тут любить-то? Квадрат и квадрат. Ну, чëрный…

— Не пиши мне больше, — тихо сказала Ева. — И не звони. Когда поймëшь — дай мне знать…

Она повернулась — и пошла прочь, не оглядываясь, с нарочитой силой впечатывая тонкие каблучки в асфальт. Она знала, что Марат не станет её догонять.

*

На вечер у неё было запланировано ещё два свидания. Станислав. Это задачка будет посложнее, чем простоватый Марат. Взрослый, намного старше неё, ироничный, суховатый — он даже нравился Еве и в целом был в её вкусе. В иное время она, может, и замутила бы с ним. Но не сейчас.

…Они сидели в летнем кафе, и влажный ветер с Москвы-реки легко шевелил золотистые Евины волосы.

— Кстати, а как ты относишься к «Чëрному квадрату» Малевича? — спросила Ева.

Станислав чуть задумался

— К «Чëрному квадрату»? С уважением. Несомненно, это был адекватный ответ на запрос той эпохи. Свою роль в истории изобразительного искусства он сыграл, бесспорно. Хотя бы тем, что помог существенно раздвинуть границы зрительского восприятия. Но сейчас, конечно, обсуждать его всерьёз — немного смешно…

— Стас, тебе не стыдно? — тихо спросила Ева. Светлые брови Станислава чуть приподнялись над дорогими очками:

— Стыдно? За что?

— Это же просто мещанство — смеяться над тем, чего ты не понимаешь, — еле слышно продолжала Ева. — Ты его в оригинале-то хоть раз видел? Или только в журнальных репродукциях? Сходи в Третьяковку, постой перед ним… хотя бы минут пять. Послушай, что он тебе скажет. Неужели тебе не ясно, что это — всего лишь портал?..

— Портал… куда?.. — растерялся Станислав, машинальным жестом снимая и протирая очки. Ева усмехнулась:

— В самого себя, — бросила она, отодвигая стул и поднимаясь. — Извини, я всë поняла. У нас с тобой абсолютно разный культурный код. Мы не подходим друг другу. Нет-нет, пожалуйста, не провожай меня.

*

…С Ильëй, молодым перспективным айтишником, расстаться было труднее всего. В отличие от первых двух, это был не просто воздыхатель. Вот уже полгода у них с Евой длился роман, с каждым днём всё громче грозящий перерасти в серьëзные отношения. Скорее всего, и перерос бы — если бы Еву не угораздило некстати влюбиться совсем в другого человека…

Что ж, теперь всë кончено. Надо рвать когти — и чем раньше, тем лучше.

— «Чëрный квадрат»? — Илья мечтательно улыбнулся, стряхивая пепел в жестянку, стоявшую прямо на его голой безволосой груди. — Обожаю эту вещь. Вообще люблю старика Малевича, и раннего, и позднего. Но «…квадрат» — в особенности…

— И чем же он тебе так приглянулся? — сощурилась Ева.

— Понимаешь… мне всегда кажется, что он таит в себе бесконечное число возможностей, вариаций… Каждый раз я не могу отделаться от мысли, что там, за этим слоем краски — незаконченная картина, которую замазал художник… Каждый раз я пытаюсь разглядеть её. И эта картина — каждый раз новая… А значит, я могу смотреть на «Чëрный квадрат» бесконечно… Он никогда мне не надоест…

Ева потянулась, смачно зевнула, делая вид, что пытается скрыть зевок:

— То есть каждый раз, когда ты видишь закрашенную геометрическую фигуру, тебе приходят в голову такие мысли? Это ж, наверное, спятить можно…

— Тут ведь дело не в самой фигуре, а в личности художника, — попытался объяснить Илья. — В его замыслах. В бесконечности этих замыслов. В том, что он вкладывал или мог бы вложить в…

Ева резко присела на тахте — визг старых пружин заглушил конец фразы:

— Илья, тебе самому-то не смешно? Ну как можно быть такой наивной жертвой маркетинга, а?!..

— Почему жертвой? — огорчился Илья. — Это мои собственные мысли!

— Собственные? — расхохоталась Ева. — То есть тебе любую чушь можно вложить в голову — и ты через пять минут будешь считать её «своей собственной»? Никакого критического мышления, да?..

Она торопливо одевалась, от спешки не сразу попадая в рукава:

— Илья, пойми, это же квадрат, просто квадрат. Простейшая геометрическая фигура, выкрашенная чëрной краской. И ничего больше. Мне страшно думать о том, что кто угодно может вложить в твою голову любую идею любой степени сложности — и ты тут же с радостью побежишь её воплощать. У тебя же никаких фильтров… Прости, но я не могу быть рядом с таким человеком.

*

…Когда Ева, усталая, но довольная, вернулась домой, за окном уже начинало темнеть. Она толкнула дверь в комнату, нащупала выключатель. Вспыхнул тëплый, уютный свет.

Всë было на своих местах. Репродукция «Чëрного квадрата» по-прежнему висела над аккуратно застеленной кроватью. Ева вскочила на покрывало, прижала к стене ладони, звонко чмокнула квадрат в самую сердцевинку:

«Спасибо, Казимир».

ПИКОВЫЙ ВАЛЕТ

Тëплым апрельским днëм я шëл по набережной. Погода была изумительная: всë вокруг блестело, солнышко в кои-то веки обрадовало нас своей улыбкой, и мне просто хотелось прогуляться.

Какая-то сомнительная фигура, вихляясь, шла мне навстречу. Не поднимая глаз, я машинально попытался обойти её. Но фигура почему-то всë время оказывалась передо мной, и, наконец, я понял, что дорогу мне преграждают нарочно. Тогда я поднял глаза.