Моя Панацея

— Извините меня за этот глупый непрофессионализм. Мне правда… мне очень жаль погибших там людей.

Киллиан с искренним, неподдельным изумлением посмотрел на меня из-под своих густых ресниц. Он явно никак не ожидал, что такая сдержанная, колючая и вечно обороняющаяся девушка, как я, может так искренне растрогаться из-за обычных строчек в прессе.

— Все люди имеют полное право на эмоции, Эйва, — его тон неожиданно стал ровным, глубоким, а в черных, обычно бездонных глазах промелькнуло теплое, искреннее сочувствие. — Никогда не вините себя в непрофессионализме просто из-за того, что в вас всё еще осталась хотя бы капля живого, человеческого.

В этот самый момент тяжелая дверь палаты с негромким стуком приоткрылась, и в комнату зашел крепкий санитар в стерильной форме, объявив, что первая операционная уже полностью готова, продезинфицирована и ожидает пациента Ланце. Время вышло.

— Ну что же, Киллиан… сегодня мы наконец-то избавимся от этой вашей проклятой болячки, — с ободряющей, поддерживающей улыбкой произнесла я, пытаясь вернуть себе маску уверенного доктора, и принялась умелыми движениями готовить его к транспортировке, проверяя фиксацию катетеров.

— Жаль, я ожидал отдохнуть на этой больничной койке подольше под вашим присмотром, — негромко, хрипло рассмеялся он.

Его смех был потрясающим — бархатным, глубоким, идущим откуда-то из самой груди. От этого звука по моему телу разлилось странное, совершенно непривычное чувство — словно тебя аккуратно, с заботой укутали в тяжелый, теплый и уютный шерстяной шарф посреди морозной, ветреной зимы.

— Ну, видно, не судьба мне расслабляться, — добавил Киллиан, внимательно, не отрывая взгляды, наблюдая за каждым движением моих рук. — Готовьте меня к бою, красавица.

Красавица?..

Моё сердце на какое-то мгновение просто остановилось, пропустив сильный такт, а затем забилось с удвоенной силой где-то в районе ключиц. Да, конечно, мужчины множество раз в моей жизни называли меня красавицей, обольстительной девушкой и прочей смазливой, дежурной чушью на студенческих вечеринках. Но обычно за всеми этими фальшивыми комплиментами стояло лишь одно — примитивное желание поразвлечься, поиграть и воспользоваться мной на одну ночь. А тут… в его хриплом голосе не было ни единого, даже самого слабого намека на похоть или пошлый подтекст. В самой глубине его темных, азиатских глаз виднелась какая-то странная, детская, открытая и абсолютно искренняя радость от того, что он видит меня рядом.

Этот простой, небрежный комплимент заставил меня покраснеть так сильно, что я физически, кожей почувствовала, как запылали мои щеки и уши. Чтобы хоть как-то скрыть это внезапное, позорное смущение, я судорожно уткнулась носом в его медицинскую карту, делая вид, будто сотый раз перепроверяю какие-то сверхважные лабораторные показатели перед началом анестезии.

Я молча помогла санитару выкатить тяжелую кровать и довезти каталку по длинным коридорам до массивных двойных дверей операционного блока. Перед тем как герметичные створки с тихим шипением захлопнулись, отрезая пациента от внешнего мира, Киллиан успел ободряюще, коротко подмигнуть мне, словно это не ему сейчас предстоит лечь под нож, а мне самой.

Оставшись на пару минут одна в пустом коридоре, я прислонилась спиной к прохладной кафельной стене и сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, отчаянно пытаясь унять бешеный стук сердца. Предательская краска на щеках постепенно остывала, уступая место привычной, холодной профессиональной собранности. Нужно было взять себя в руки. Это была моя вторая в жизни серьезная сольная операция в качестве ординатора. Отец, конечно, будет стоять прямо напротив меня в роли первого ассистента, контролируя каждый миллиметр моих действий, но главный инструмент — скальпель — сегодня будет зажат именно в моих пальцах. И учитывая, кто именно перед нами лежит на столе, и какие долги связывают наши семьи, права на малейшую дрожь или ошибку у меня просто не существовало. Я развернулась и решительным, твердым шагом направилась к умывальникам, смывать лишние эмоции, страхи и готовиться к главному бою.

Операционная встретила меня привычной, стерильной прохладой кондиционеров и слепящим, хирургическим светом огромных бестеневых ламп. Киллиан уже был глубоко под общим наркозом, его крупное тело казалось расслабленным, голова была намертво зафиксирована в специальном металлическом зажиме, а операционное поле в районе левого виска тщательно выбрито и обработано темно-коричневым антисептиком.

Отец стоял напротив меня, полностью экипированный, его взгляд над марлевой маской был ледяным, пронизывающим и запредельно требовательным. Я сделала финальный глубокий вдох, полностью унимая остаточную дрожь в пальцах, взяла протянутый медсестрой скальпель и сделала первый аккуратный, точный надрез кожи в теменной области, ровно над местом локализации абсцесса. Потекла первая кровь, которую ассистент тут же убирал электроотсосом. Затем последовала трепанация — ювелирное, аккуратное вскрытие костного лоскута с помощью фрезы. Стружка летела в стороны, обнажая нужные слои.

Когда перед нами наконец натянулась белесая, пульсирующая твердая мозговая оболочка, под ней отчетливо, пугающе угадывался синеватый контур гнойного очага. Мы подобрались к самому главному, критическому этапу. Абсцесс сидел глубоко в тканях, в опасной, микроскопической близости от моторной коры — важнейшей зоны головного мозга, отвечающей за произвольные движения ног и всей нижней половины тела. Одно неверное движение, и проводящие пути будут перерезаны навсегда.

Я аккуратно отложила скальпель, взяла длинную, тонкую пункционную иглу, предназначенную для аспирации гноя, и медленно, миллиметр за миллиметром, затаив дыхание, начала погружать её в податливую ткань мозга. Моя рука была напряжена до предела, каждый мускул контролировал глубину. Всё шло просто идеально, по учебнику. Я отчетливо почувствовала кончиком иглы легкое сопротивление — плотную капсулу абсцесса — и приготовилась проколоть её, чтобы начать откачивать токсичную жидкость.

— Выше бери, Эйва! Ты уходишь влево, черт тебя дери! — резко, неестественно громко прямо мне под руку скомандовал отец.

Ему, видите ли, показалось со своего угла обзора, под каким неправильным наклоном я держу инструмент. Его вечный, удушающий перфекционизм и страх облажаться перед семьей Ланце сыграли с ним злую шутку. Вместо того чтобы просто спокойно подсказать или скорректировать меня словесно, он на безумных эмоциях дернулся всем телом вперед и бесцеремонно, грубо толкнул мою руку в районе локтя, пытаясь самостоятельно перехватить контроль над иглой.

Это была секундная, глупая и роковая ошибка. От его резкого, неожиданного толчка моя правая рука с зажатой острой иглой судорожно дернулась вглубь раны и резко ушла вбок. Инструмент с силой, вслепую пропорол нежнейшие, тончайшие проводящие пути моторной коры мозга Киллиана.

В ту же секунду один из мониторов слежения бешено, надрывно запищал на всю операционную, фиксируя резкий скачок артериального давления и мгновенный сбой в нервной проводимости пациента. Время остановилось.

— Назад! Пошла вон от стола! — яростно рявкнул отец, мгновенно бледнея под маской и буквально отпихивая меня плечом от операционного поля, сам лихорадочно хватаясь за зажимы и инструменты. — Давление стремительно падает! Физраствор, быстро! Анестезиолог, что с показателями?!

Я послушно отступила на шаг назад, тяжело, со свистом дыша и в полном ступоре глядя на свои ладони в окровавленных латексных перчатках. Меня начало мелко, неудержимо трясти. Я знала анатомию центральной нервной системы слишком хорошо, чтобы не осознать весь ужас произошедшего в эту секунду: моя игла только что вдребезги, в кашу разнесла те самые кортикоспинальные волокна, которые посылают двигательные импульсы от коры мозга к нижней половине человеческого тела.

Мониторы продолжали надрывно, панически пищать, но для меня все звуки вокруг словно утонули в густом, вязком тумане. В операционной развернулся настоящий, филигранно отрепетированный ад: медсестры судорожно меняли капельницы, отец что-то хрипло кричал, брызжа слюной, пытаясь остановить внутреннее кровотечение и исправить то, что исправить в этой жизни было уже абсолютно невозможно. А я просто стояла посреди этого кафельного, стерильного холода, опустив руки, не в силах сделать больше ни единого движения.

Внутри меня в этот миг будто взорвалась бесшумная вакуумная бомба, начисто выжегшая весь кислород в легких. Сердце колотилось где-то в самом горле, дыхание стало частым, поверхностным и прерывистым, а к подбородку подступила тяжелая, кислая тошнота. Мои руки в пропитанных чужой кровью перчатках мелко, неудержимо дрожали, и я никак не могла это остановить. Весь мой заносчивый, выпестованный годами цинизм, вся спесь гениального ординатора, считавшего себя непогрешимым преемником великой фамилии, в одну секунду превратились в серый, бесполезный прах.

Я смотрела на неподвижное, скрытое зелеными стерильными простынями тело Киллиана Ланце. Парня, который еще какие-то полчаса назад своим неподражаемым бархатным голосом называл меня красавицей и заставлял меня глупо краснеть. Того самого маленького, угрюмого мальчишки с пожелтевшей папиной фотографии, которого я когда-то видела на банкете.

Голова раскалывалась от осознания масштаба произошедшей катастрофы. Это была моя операция. Мой скальпель, моя игла, моя персональная ответственность перед законом. И плевать, трижды плевать, что отец лично толкнул меня под локоть, плевать на его вечный, гребаный, параноидальный контроль — на официальной бумаге и перед Богом ведущим хирургом числилась я, Эйва Маклауд.

Мысли путались, сменяя друг друга с бешеной, сумасшедшей скоростью. Как я смогу завтра посмотреть ему в глаза, когда он окончательно очнется от этого наркоза? Что я скажу этому человеку, когда он поймет, что больше никогда в своей жизни не сможет сделать ни единого самостоятельного шага? Он унаследовал огромную, теневую криминальную империю, в которой любая слабость или физический дефект караются мгновенной смертью от рук конкурентов, а я.… я только что лишила его малейшей возможности защищаться.

Я сделала его инвалидом.

Эти четыре страшных слова крутились в моей голове, как заезженная, поцарапанная пластинка, намертво забивая собой панические крики отца и писк медицинских приборов. Я сделала его инвалидом. Я сделала его калекой.

Отец тем временем продолжал что-то быстро, лихорадочно делать над открытой раной, его руки двигались на автомате, но я видела, как побелели его костяшки под перчатками. Он отчаянно пытался спасти то, что сам же и разрушил своим чертовым, трусливым вмешательством. Но мне в тот момент было абсолютно плевать на его скрытые мотивы. В эту секунду я ненавидела его всем своим сердцем, всей душой. И себя я ненавидела еще в тысячу раз сильнее.

— Эйва, отойди от стола! Сними перчатки и немедленно выметайся отсюда! — наконец рявкнул отец сквозь зубы, даже не оборачиваясь в мою сторону.

Я плохо помню, как стянула с себя липкую резиновую ткань перчаток, как на ватных ногах вышла в пустую, полутемную предоперационную. Пальцы совершенно не слушались, во рту мгновенно пересохло, а к горлу подкатил такой плотный, горячий ком, что было физически больно делать вдох. Я с силой включила ледяную воду в умывальнике и принялась судорожно, до красноты тереть руки щеткой, хотя никакой реальной крови на коже не было — латекс не порвался. Ледяная вода быстро смывала мыльную пену, но она была не в силах смыть это жуткое, липкое и удушающее чувство вины, которое теперь останется со мной до гробовой доски.

Его бархатный, глубокий смех, его издевательское «великая Америка», его небрежное, теплое «красавица» — всё это эхом отдавалось в моих ушах, смешиваясь с шумом льющейся воды. Как я вообще смогу зайти к нему в палату? Как я смогу перевести взгляд на его неподвижные ноги, зная, что они больше никогда не пошевелятся из-за меня? Из-за нашей проклятой семьи. Наша маленькая, элитная семейка Маклаудов снова осталась по уши должна семье Ланце. Только на этот раз долг был слишком огромным, неподъемным, и расплачиваться за него придется явно не деньгами и не дутой медицинской репутацией.

Колени окончательно подогнулись, не выдержав веса этой правды, и я просто сползла спиной по холодной кафельной стене на пол, обхватив голову руками. Мне до безумия хотелось закричать во весь голос, разрыдаться, проснуться от этого кошмара, но слез не было. Был только дикий, парализующий страх перед тем неминуемым моментом, когда Киллиан откроет свои черные глаза и попытается пошевелить пальцами ног.

Конец моей великой, так и не начавшейся истории. Конец моей блестящей карьере. Я мертвец…

Я до сих пор, спустя столько десятилетий, отчетливо помню, как сидела тогда на том холодном больничном полу, пряча лицо в ладонях. Сейчас, спустя сорок пять лет, я смотрю на свои старые, покрытые морщинами руки и всё еще физически чувствую ту ледяную воду, которой пыталась смыть несуществующую кровь в далеком восьмидесятом году.

Отца я так и не простила. Пусть я уже глубокая, слабая старушка и прошло множество лет с того страшного случая, слова «я тебя прощаю» мой отец от меня так и не услышал до самого своего последнего вздоха. Когда его хоронили, я принципиально не явилась на траурную службу. Его погребением, венками и прочей лицемерной чепухой занимались его любимые дальние племяшки, поскольку единственная дочь не посчитала важным и нужным заниматься подобным фарсом после того, что он сотворил. Он прожил долгую, сытую жизнь со своей идеальной, фальшивой репутацией великого хирурга, но для меня навсегда остался трусливым человеком, который одним своим дерганым, глупым движением сломал две живые жизни разом. Мою и Киллиана.

Смешно и горько. Я ведь в итоге посвятила медицине всю себя без остатка, провела сотни сложнейших нейрохирургических операций, спасла жизни, которые другие именитые врачи считали абсолютно безнадежными, но люди в медицинском сообществе до сих пор видят во мне лишь холодную, расчетливую железную леди без чувств. Профессор Эйва Маклауд. Великое, громкое имя, за которым на самом деле скрывается лишь выжженная пустота и вечная боль.