Операция была назначена на шесть утра. У нас оставалось всего четыре часа. Четыре часа относительного покоя перед тем, как я возьму в руки трепан и скальпель, чтобы войти в его мозг.
Тогда, сидя в той темной палате под монотонный писк кардиомонитора и стук капель, я еще не знала, что эта ночь станет лишь завязкой. Что дальше нас ждут годы катастроф, предательств, побегов и любви, выжженной на руинах наших прошлых жизней. Нам оставались считанные часы до момента, когда хирургический софит вспыхнет над его обнаженной черепной коробкой, а мой отец встанет напротив меня с противоположной стороны операционного стола.
Но в тот момент существовали только двое: наследник мафиозного клана, засыпающий на грани бездны, и молодая женщина-врач, которая впервые в жизни поняла, что готова сжечь весь мир дотла, лишь бы спасти его.
Я положила подбородок на скрещенные на постели руки, не спуская глаз с его лица, и приготовилась встречать самый главный рассвет в своей жизни. Время в четвертой палате текло по своим, особым законам. Оно то растягивалось в бесконечную, вязкую тишину, где слышался только шелест дождя за окном да тяжелое дыхание Киллиана, то стремительно пролетало, отмеряя короткие вспышки кардиограммы.
Я смотрела на него в упор, разглядывая каждую мелочь, которую пропустила во время первой, панической встречи.
У него были удивительно длинные, темные ресницы, отбрасывавшие глубокие тени на бледные, бескровные щеки. На левой бровью белел тонкий, едва заметный шрам — сувенир из той жизни, о которой я раньше читала только в детективных романах или слышала из шепотков в подворотнях. Теперь эта жизнь дышала мне прямо в лицо.
В моей голове путались два совершенно разных человека. Первый — тот, кем я его себе представляла: дерзкий, высокомерный сын криминального авторитета, привыкший к подчинению и страху в чужих глазах. Второй — беспомощный мужчина перед моим взором, чей организм сейчас изо всех сил цеплялся за бытие, борясь с опаснейшей инфекцией.
«Кто же ты на самом деле, Киллиан Ланце? — задавала я себе вопрос, рассеянно крутя на пальце недорогое серебряное кольцо. — Опасный хищник или просто заложник собственной фамилии, унаследовавший вместе с миллионами грязную войну и пулю в висок?»
Ответа не было. Был только неровный свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь мокрое стекло и вырисовывавший на противоположной стене палаты причудливые, движущиеся тени.
Где-то около четырех часов утра за дверью послышался глухой, сдержанный шум. Тяжелые шаги, не принадлежавшие больничному персоналу, затем тихий, но повелительный шёпотом обмен фразами. Амбалы в серых плащах с кем-то разговаривали.
Я мгновенно подобралась, как натянутая струна, чувствуя, как внутри снова закипает прежняя настороженность. Рука сама собой легла на пухлую папку с историей болезни, точно на щит.
Ручка двери с тихим щелчком опустилась. В образовавшийся проем сначала заглянул один из охранников, быстро оценил обстановку, проверил взглядом меня, сидящую у постели, и лишь затем отступил в сторону, освобождая дорогу.
В палату беззвучно вошел мужчина. На вид ему было лет сорок пять. Высокий, подтянутый, в идеально скроенном пальто из дорогой темной шерсти, несмотря на ранний час и проливной дождь. На его лице застыло выражение глубокой, въевшейся усталости, но в каждом движении, в том, как он держал осанку и молча снимал смуглые кожаные перчатки, чувствовалась та же самая властная «порода», что и у Киллиана.
Он даже не взглянул на меня сразу. Его тяжелый, проницательный взгляд мгновенно приковался к спящему на койке Ланце, затем переместился на мониторы, считывая показатели с ловкостью человека, которому далеко не в первый раз приходится стоять у палаты интенсивной терапии.
Только убедившись, что Киллиан дышит ровно, он медленно повернул голову в мою сторону.
— Вы его лечащий врач? — голос прозвучал тихо, но удивительно объёмно, заполняя собой всё пространство палаты. Разрез глаз у него был точно такой же, как у Киллиана — слегка раскосый, придающий лицу хищное выражение.
— Временный лечащий врач и ассистирующий хирург, — отчеканила я, поднимаясь с табурета и выпрямляя спину. Моя ординаторская гордость снова вздернула подбородок. — Доктор Эйва Маклауд. А вы…
— Марко, — коротко представился он, не назвав фамилии. — Старый друг семьи.
Он сделал пару шагов ближе к койке, остановившись буквально в полуметре от меня. От него веяло дорогим табаком, холодным дождем и металлом.
— Как он? — спросил Марко, глядя на бледное лицо Киллиана.
— Нам удалось сбить критический пик внутричерепного давления, — ответила я профессиональным, ровным тоном, заставляя себя забыть о том, что этот человек наверняка носит под пальто огнестрельное оружие. — Но это лишь временная отсрочка. Абсцесс прогрессирует. Через два часа мы забираем его в операционную. Профессор Маклауд будет проводить трепанацию и дренирование очага.
Мужчина на мгновение зажмурился, сжав пальцы в кулак так, что кожа на костяшках побелела. На его скулах заиграли желваки.
— Он должен выжить, доктор, — тихо, но с леденящей душу угрозой произнес Марко, снова открывая глаза. В них не было мольбы. В них было простое предупреждение. — Если Киллиан не проснется после вашей операции… эта клиника перестанет существовать. А вместе с ней — и все, кто в ней работает. Вы понимаете меня, девочка?
Я почувствовала, как по коже пробежала волна мурашек. Это не были пустые слова или больничный шантаж убитого горем родственника. Отец не соврал. На кону действительно стояли наши жизни, заложенные в карточную игру высшего руководства синдиката.
Но вместо того, чтобы испугаться и сжаться, мой характер выдал привычную реакцию. Я шагнула навстречу этому человеку, посмотрев ему прямо в глаза с ледяным презрением.
— Не смейте мне угрожать в моей же палате, — процедила я сквозь зубы. — Вы пришли сюда смотреть, как умирает ваш босс, или давать мне указания? Если бы не я, он бы скончался ещё три часа назад от отека мозга, пока ваши «серые плащи» протирали штаны в коридоре. Так что убавьте тон, Марко. Мы сделаем свою работу. А вы сделайте свою — не мешайте нам спасать ему жизнь.
Мужчина замер. На секунду в его глазах проскочило искреннее изумление. Очевидно, с ним давно никто не разговаривал в подобном тоне, тем более двадцатичетырехлетняя девчонка в запятнанном чаем медицинском халате.
Затем его губы исказились в сухой, едва заметной ухмылке.
— Упрямая, — тихо резюмировал он. — Совсем как твой отец в молодости. Альберт не ошибался в профессоре Маклауде. Надеюсь, ты унаследовала от него не только гордыню, но и руки.
Он еще раз взглянул на Киллиана, наклонился и сдержанным, почти отцовским жестом легко коснулся его плеча.
— Мы будем ждать снаружи, — добавил Марко, поворачиваясь к выходу. — Если что-то пойдет не так — дай знать сразу.
Он вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь стойкий запах дорогого табака и висящее в воздухе смертельное обещание.
Я тяжело опустилась обратно на табурет, чувствуя, как ноги окончательно перестают служить. Руки мелко дрожали.
Пять часов утра. До операции оставался ровно один час.
За окном начал медленно разгораться рассвет — грязный, серо-голубой, расплывающийся в затяжном тумане. В коридоре зашевелилась больничная жизнь: послышался скрип тележек с медикаментами, шаги дежурных медсестер, далекий шум включающихся стерилизаторов.
Я повернулась к Киллиану. В свете наступающего утра его лицо казалось еще более бледным, почти восковым.
— Ты слышал его, Ланце? — тихо прошептала я, бережно касаясь его холодных, сухих пальцев. — Они уже строят планы на случай твоей смерти. Так что у тебя просто нет права подвести меня. Ты обязан проснуться. Хотя бы для того, чтобы снова сказать мне какую-нибудь гадость.
Его рука оставалась неподвижной, но мне показалось, будто пальцы едва ощутимо ответно сжались вокруг моих. Или это была лишь игра моего уставшего, воспаленного воображения?
Спустя тридцать минут дверь палаты снова распахивается. На пороге стояли санитары с операционной каталкой и старшая медсестра.
— Доктор Маклауд, пора, — строго сказала она. — Профессор уже в предоперационной. Просил передать, чтобы вы не задерживались.
Шоу начиналось. Партия выходила на финишную прямую. Я поднялась, сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и кивнула санитарам:
— Перекладывайте. И подключайте портативный монитор. Мы идём в операционную.
Глава 4. Ромашки и порох
Каждая мышечная судорога, каждый шаг по залитому рассеянным светом коридору клиники отдавали в теле тупой, нарастающей болью. Вчерашняя многочасовая экстренная смена буквально высосала из меня все соки. Когда отец после тяжелейших консультаций и утренних распоряжений сухо бросил мне: «Иди домой, Эйва, отдохни четыре часа перед операцией, ты валишься с ног», я даже не стала спорить. Настаивать на своем в таком состоянии было бессмысленно. Дрожащие от усталости пальцы плохо подходят для микрохирургии.
Выйдя из стеклянных дверей больничного комплекса, я на ходу запахнула пальто, спасаясь от пронизывающего ветра. В голове стоял сплошной гул. Поймать такси у ворот клиники удалось быстро: желтая машина вынырнула из предрассветного тумана, взвизгнув мокрыми шинами по асфальту.
Всю дорогу до дома я просидела на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное боковое стекло. За окном мелькали одинаковые серые фасады Манхэттена, залитые редким светом фонарей, но я почти не регистрировала их. Мысли возвращались к тяжелому разговору с отцом, его откровениям о семье Ланце и тому темному омуту, в который нас затягивало все глубже.
Такси затормозило у моего дома — старого пятиэтажного здания с массивным кирпичным фасадом и коваными балконами. Я на автомате расплатилась с водителем, вылилась из теплого салона на улицу и, преодолевая свинцовую тяжесть в ногах, направилась к подъезду.
Тяжелая дубовая дверь парадного поддалась с привычным скрипом. Внутри пахло старым камнем, сухими духами дежурной консьержки и прохладой. Не дожидаясь медлительного, шумно сопевшего лифта, я медленно поднялась по широкой мраморной лестнице на третий этаж.
Ключ в замке моей квартиры повернулся дважды с сухим, металлическим щелчком. Я переступила порог своего убежища, нащупала на стене выключатель и на секунду зажмурилась от резкого желтого света. Сбросив туфли прямо у двери и едва найдя в себе силы запереть замки обратно, я на автопилоте прошла в единственную жилую комнату. Прохлада и темнота квартиры встретили меня молчанием. Лишь где-то на кухне остывал не выпитый с утра кофе, наполняя воздух едва уловимым горьковатым ароматом.
— Отец, ты просто невыносим! — вслух выдохнула я и с размаху плюхнулась на старенький, продавленный диван.
Этот диван был, пожалуй, единственным местом во всем огромном, шумящем городе, где я позволяла себе сбросить броню и быть слабою. Ноги гудели так сильно, словно по венам вместо крови пустили жидкий свинец, и буквально горели огнем от двенадцати часов, проведенных на жестком больничном линолеуме. В висках нарастала тупая, ритмичная пульсация, готовая вот-вот перерасти в полноценную, раскалывающую череп мигрень. Дневные смены в клинике всегда изнуряли меня до крайнего физического и эмоционального предела, что было довольно редким и почти постыдным, как считалось в нашей строгой врачебной среде, признанием.
Среди ординаторов нашей больницы было принято упорно, до хрипоты в голосе делать вид, будто стоять по половине суток у операционного стола, намертво приклеенными к кафельному полу — для них сущий, копеечный пустяк. Все строили из себя железных, непрошибаемых титанов без нервов, боли и усталости. Но здесь, за запертой на два надежных замка дверью своего личного убежища, я наконец могла сорвать эту чертову маску идеального доктора.
Закинув руки за голову и невидящим, тяжелым взглядом уставившись в потрескавшийся от старости белый потолок, я по привычке попыталась заняться привычным планированием: проанализировать рабочие задачи на завтра, составить четкую сетку утренних обходов, перепроверить дозировки антибиотиков для тяжелых больных в палате интенсивной терапии… Но все эти сухие, правильные мысли упрямо, с какой-то извращенной, болезненной настойчивостью возвращались к одному-единственному человеку. К Киллиану Ланце.
После сегодняшнего оглушительного, грязного откровения отца образ этого мужчины в моих глазах изменился бесповоротно. Тот мускулистый, дерзкий парень, которого я еще днем готова была прямо в лицо назвать заносчивым, невоспитанным хамом, теперь казался мне олицетворением чего-то смертельно опасного, темного и… безумно манящего. Именно этот дикий, запретный азарт вызывал сейчас странное, непривычное и пугающее тепло глубоко в моей груди.
Ни один мужчина на свете за все те двадцать пять лет, что я топтала эту планету, не заставлял меня испытывать подобную бурю противоречивых, взрывоопасных эмоций. Нет, я бы ни за что на свете не назвала это глупой, сентиментальной «любовью с первого взгляда» или другой банальной чушью из дешевых любовных романов, которые почитывали медсестры на постах в ночные дежурства, утирая слезы. Я была выше этого. Это был интерес. Чистый, дикий, стерильный хирургический интерес исследователя, столкнувшегося с уникальной, опасной для жизни аномалией.
И всё же… почему, черт возьми, его силуэт казался мне таким знакомым? Навязчивая, липкая мысль намертво въелась в подкорку, мешая сделать нормальный, спокойный вдох. Этот разрез глаз, этот наглый изгиб губ — я ведь точно видела их раньше. Не в палате под тусклым светом ламп, а где-то в другой, прошлой жизни.
От подступающей безысходности и невозможности расслабиться я рывком поднялась с дивана. Преодолевая свинцовую слабость в коленях, я подошла к высокому дубовому книжному стеллажу, стоявшему в углу комнаты, достала со средней полки тяжелый, покрытый тонким слоем пыли бархатный фотоальбом бордового цвета и, вернувшись на диван, принялась лихорадочно перелистывать плотные картонные страницы моего детства. Я втайне, почти стыдясь самой себя и своего внезапного помешательства, надеялась найти там хотя бы какую-то зацепку. Хоть намек на то, где наши пути со страшной семьей Ланце могли пересечься.
Листая снимок за снимком, глядя на выцветшие глянцевые карточки, я неожиданно поймала себя на том, что медленно, безвозвратно проваливаюсь в мутные, ускользающие воспоминания о маме. Время безжалостно. Я уже очень плохо, с трудом помнила точные черты её лица, а её голос в моей голове с годами стал тихим и глухим. Её не стало слишком рано, когда мне едва исполнилось восемь лет, и отец тогда просто запер эту тему на замок, выбросив большинство её вещей, словно пытаясь стереть саму память о боли.
Но в моем сознании навсегда отпечатался один теплый, насквозь залитый золотым солнцем летний день. Мы сидели вместе на нашей крошечной кухоньке прежней квартиры и беззаботно, звонко болтали обо всем на свете за чашечками чересчур сладкого черного чая. На заднем плане шумело старенькое радио, передавая какую-то неизвестную, тягучую джазовую композицию, где саксофон буквально плакал от тоски. За раскрытым настежь окном заливались безумные летние птицы, а легкий сквозняк шевелил кружевные занавески, принося в комнату запах нагретого асфальта и цветущих лип. Мама была тогда в своем самом любимом, нарядном летнем платье, усыпанном яркими, крупными узорами из ромашек и подсолнухов. Её русые, мягкие волосы красивыми волнами падали на худые плечи, подсвеченные солнцем.
Я ведь безумно, просто поразительно похожа на неё внешне. Если бы не этот тяжелый, колючий и упрямый характер отца, который я унаследовала в полной, абсолютной мере, любой случайный прохожий на улице без малейшего труда узнал бы во мне её точную копию. Та же россыпь мелких веснушек на переносице, которые всегда забавно темнели под первыми лучами весеннего солнца, те же бледно-голубые, прозрачные, словно родниковая вода, глаза, пухлые губы и слегка грустный, задумчивый взгляд, устремленный куда-то внутрь себя.
— Эйва, лучик мой, — мама тогда ласково, немного устало улыбнулась мне. Она протянула свою тонкую, пахнущую домашним теплом и лимонным пирогом ладонь и нежно коснулась моей щеки, бережно заправляя непослушную, выбившуюся прядку волос мне за ухо. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю?
— Конечно, мамочка! И я тебя очень, очень сильно люблю! — звонко, по-детски восторженно ответила маленькая я, преданно заглядывая в её добрые глаза и крепко сжимая в кулачке пластмассовую куклу. — Ты самая лучшая мама на всем белом свете!
С внезапно пробежавшей ноткой глубокой, необъяснимой грусти в глазах мама медленно перевела взгляд на окно, туда, где за кирпичными домами угадывался силуэт огромного, бурлящего и опасного города. Её пальцы на моей щеке едва заметно дрогнули.
— Просто помни, Эйва: люди бывают очень, очень сложными. И иногда те, кто кажутся окружающим самыми жестокими и опасными, сильнее всего на свете нуждаются в помощи. Никогда не суди человека только по его оболочке или по тому, что о нем говорят другие. Смотри глубже. В самую суть.
Тогда я, конечно же, ничего не поняла из её странных, туманных слов. Что могла знать восьмилетняя глупая девочка о сложности человеческих душ? Я просто крепко, изо всех сил обняла её за шею, уткнувшись носом в пахнущую ромашками ткань платья, и пообещала, что всегда-всегда буду самой хорошей, послушной и правильной.
Я резко, с силой потрясла головой, прогоняя эти удушающие, пахнущие прошлым воспоминания, и с трудом вернулась в сухую, прохладную реальность своей нынешней квартиры. В комнате за это время уже окончательно потемнело, тени от уличных фонарей легли на обои длинными уродливыми пальцами, а джаз из маминых воспоминаний сменился далеким, привычным воем сирен где-то на Бродвее. Я сглотнула подступивший к горлу комок и перевернула еще одну плотную, пожелтевшую от времени страницу старого альбома.
И вдруг… замерла. Сердце в груди заколотилось так бешено, что стало больно дышать.
Это было старое, слегка размытое черно-белое фото с какого-то официального благотворительного банкета, устроенного в честь очередной медицинской награды моего отца. На переднем плане, сияя безупречной белозубой улыбкой, стоял папа в дорогом, идеально скроенном смокинге, держа в руках хрустальный бокал с шампанским. Но мое внимание привлекло не его триумфальное лицо. Мой взгляд намертво приковало к заднему плану, туда, где в полутени возле тяжелых бархатных портьер, в стороне от веселящейся толпы, стоял высокий, хмурый мужчина в безупречном черном пиджаке. У него был резкий, хищный и абсолютно узнаваемый азиатский разрез глаз. Старший Ланце. Глава мафиозного клана, который фактически купил моему отцу его великое имя.
А прямо рядом с ним, крепко держась за его крупную ладонь, стоял угрюмый, худой мальчишка лет десяти. Маленький, затравленный волчонок. Он точно так же, как сегодняшний взрослый Киллиан в четвертой палате, упрямо, яростно сводил брови к переносице, сжимал кулаки и смотрел на всех присутствующих в зале шикарного отеля с какой-то врожденной, леденящей кровь ненавистью. На его шее, прямо поверх воротника белой рубашки, уже тогда висел тот самый массивный золотой крест.
Меня аж в жар бросило, а вдоль позвоночника прошел настоящий, мощный разряд статического электричества. Так вот почему его силуэт так глубоко сидел в моей подкорке! Вот почему меня так сильно тряхануло при первой же встрече в приемном покое! Мы ведь пересекались с ним в далеком, стертом из памяти детстве, пока наши отцы крутили свои грязные, подпольные дела, подписывали контракты кровью и строили свои империи на чужих костях и долгах. Мы дышали одним воздухом еще тогда, до того, как мир разделил нас на белые халаты и дорогие черные костюмы с запахом пороха.
Я с громким, резким хлопком захлопнула тяжелый бархатный альбом, подняв в воздух маленькое облачко мелкой пыли, которая закружилась в луче уличного света. Спать перехотелось окончательно и бесповоротно. Весь сон как рукой сняло, уступив место бешеному, звенящему току крови в жилах.
Жизнь этого опасного, сложного парня из моего собственного прошлого сейчас буквально, физически находилась в моих руках, на кончиках моих хирургических пальцев. И я была просто обязана вытащить его на предстоящей операции. Чего бы мне это ни стоило. Даже если ради этого мне придется переписать все медицинские законы этого города или пойти наперекор воле собственного отца. Игра стала слишком личной.
Глава 5. Ошибка
Подготовка Киллиана Ланце к сложнейшей операции на открытом мозге шла полным ходом, подчиняясь строгому, автоматическому ритму пред клинического протокола. К моему глубочайшему облегчению, больше никаких безобразных скандалов или яростных вспышек мой странный пациент не устраивал. Его крупное, сильное тело накачали настолько мощными дозами противоотечных, седативных и стероидных препаратов, что у него физически просто не оставалось сил как-либо препираться или язвить в мою сторону.
Профессор Маклауд так и не узнал о моей недавней ночной «самостоятельности», когда состояние Ланце резко ухудшилось до критических отметок, и я вогнала ему иглу в вену в обход реанимационной бригады. Карты были подчищены, показатели выровнены, и отец пребывал в полной уверенности, что кризис миновал сам собой. Возможно, это действительно было к лучшему: лишние крики и разборки перед операцией такого уровня точно не пошли бы на пользу моим и без того натянутым нервам.
— Добрый день, Ланце, — я мягко переступила порог четвертой палаты с легкой, тщательно отрепетированной улыбкой на губах и привычным движением открыла планшет, приступая к очередному плановому осмотру перед транспортировкой.
За те несколько долгих, напряженных дней, что я неотлучно присматривала за этим загадочным амбалом, мы неожиданно для меня самой довольно-таки близко сошлись. По крайней мере, насколько это вообще было возможно для высокомерного ординатора и криминального авторитета. Из обрывочных разговоров, заполнявших звенящую тишину палаты между инъекциями, наружу выползали поразительные факты. Оказывается, этот парень в свое время с отличием окончил легендарный Итонский колледж.
Представьте себе этот дикий, сюрреалистичный контраст: молодой парень с горячей сицилийской кровью по линии отца и экзотическим, хищным разрезом глаз матери-беженки из Вьетнама, которая когда-то чудом спаслась от ужасов войны, носил строгий черный фрак, прилежно учил классическую латынь и играл в крикет на безупречных зеленых лужайках с будущими лордами и министрами Великобритании. Его покойный отец, Альберт Ланце, отдал миллионы кровавых, грязных мафиозных долларов только ради одного — чтобы из туманной Англии парень вернулся в Штаты с безупречным королевским выговором, манерами истинного джентльмена и холодным взглядом, которые теперь едва ли скрывали его истинный, звериный оскал.
— Добрый, доктор Эйва, — лицо Киллиана сегодня было непривычно поникшим, бледная кожа казалась почти прозрачной, а широкая грудь тяжело, прерывисто вздымалась, наглядно показывая, как сильно его сильный организм измотала эта скрытая, пожирающая мозг болезнь. Он попытался слабо улыбнуться одними уголками губ. — Что нового на этот раз? Какие последние новости в нашей великой Америке?
Словосочетание «великая Америка» он произнес со своей фирменной, неимоверной издевкой, слегка растягивая гласные. Этот человек, выросший в строгих британских традициях, явно органически не переносил пафос и величие Соединенных Штатов, хотя сам вынужден был жить здесь и крутить шестеренки своего теневого бизнеса.
Я взяла со стула свежую утреннюю газету, которую буквально пять минут назад передала мне дежурная медсестра на посту, и негромко зачитала первый попавшийся заголовок с титульного листа, чтобы хоть как-то отвлечь его от тяжелых мыслей:
— Вашингтон: накануне проснулся вулкан Сент-Хеленс. Огромный столб пепла закрыл солнце, превратив день в ночь, а взрывная волна за секунды уничтожила гектары вековых лесов и унесла десятки человеческих жизней…
Прочитав эту сухую, страшную строчку о внезапной гибели ни в чем не повинных людей, я осеклась. Голос застрял в груди. Моё хорошее, приподнятое настроение мигом пропало, уступив место тяжелой темноте, а в горле встал плотный, болезненный ком. Пусть я и считала себя абсолютно хладнокровным, циничным человеком, избравшим самую суровую медицинскую профессию, мне всегда, сколько я себя помнила, было до безумия, до физической боли жаль простых, невинных людей, погибающих так внезапно и незаслуженно. Я быстро, вороватым движением смахнула подступившую к ресницам слезу и поспешно отложила проклятую газету в сторону, на тумбочку.