Диалоги ехидного психолога

Мне показалось, что Вечный студент отвернулся смахнуть слезу, но, скорее, он просто переставлял банки с водой.

Ройтман улыбался с видом повара, приготовившего сациви, или спортсмена, пересёкшего Волгу вплавь.

Полина: Ты имеешь в виду, нужно оттолкнуться от дна?

Ройтман: От своей беспомощности.

Все молчали.

Ройтман: Возвращаюсь к вопросу, чем психолог отличается от мага? Маг в какой реальности действует?

Полина: В нашей реальности.

Вечный студент: Типа, в физической. Переставляет ботинки, а где-то начинается война. Но физической реальностью мир не ограничивается…

Я при намёке на эзотерику опасливо молилась на галёрке, но в эту сторону, слава Богу, дело не пошло.

Катя: К экстрасенсу не пойду. Просто не хочу. Или к чему ты клонишь, Саш?

И она улыбнулась, впервые за этот час, какой-то залихватской, весёлой улыбкой. Смело, не снизу, как полчаса назад, а весело и дерзко она смотрела на Сашу Ройтмана, на его телефон с рецептами курицы, на банки с водой под стулом, на людей в кругу, и даже быстро скользнула взглядом по мне.

Ройтман: Хороша стерва! В том-то и дело, что мир физической реальностью не ограничивается. Маг своей волшебной палочкой или заклинаниями пытается воздействовать на физическую реальность. А психолог физическую реальность не пытается изменить, он работает с субъективной реальностью клиента, понимаете? Психолог меняет не ситуацию, а её субъективное восприятие. Что чувствуешь?

Катя: Стерва мне гораздо больше понравилась, чем доярка.

Студент: Мне тоже.

Все засмеялись. Студент потупился.

Ройтман: Кто отвечает за то, доярка ты или стерва?

Катя: Я.

Ройтман: На 100 процентов? Даже если приходится целыми вечерами ждать? Целыми праздниками? Перед столом с марсалой и пирогами?

Катя: За «ждать или не ждать» тоже я отвечаю.

Катя точным попаданием в урну выкинула «Прозак», который до сих пор почему-то держала в руках, достала из сумки помаду, накрасила губы и засмеялась.

Катя: Я что-нибудь придумаю.

Потом она сказала, что тем вечером собрала все штрафы по дороге домой.

Через год Катя вышла замуж за владельца небольшого, но стильного цветочного магазина. На фотографии свадебного путешествия она была в белом декольте с орхидеей в волосах, муж смаковал марсалу и закусывал пирогами.

Как выяснилось, этот Марафон врезался в память Ройтмана двумя странными персонажами: Вечным студентом, который заряжал воду под чужими стульями, и мной, усердно молящейся за кругом. Более того, Саша утверждает, что я периодически вставала на колени или осеняла группу крестным знамением, но это — апокриф. Видно, моя неуместная молитва производила столь шокирующее впечатление, что Ройтман неосознанно творчески дорисовал сцену. Меня до сих пор спрашивают, о чём я тогда молилась. Отвечаю: «Молилась, чтобы Богородица не отворачивалась от Ройтмана за его матерщину». Судя по реакциям, мой ответ требует пояснений. ОК, надо же когда-нибудь начинать. Человек, который воспитывал меня в юности, матерился столь вдохновенно, что студентки филологического факультета МГУ приходили записывать его поговорки. Не вдумываясь в этимологию, я связывала с этим языком самые добрые чувства и с юности привыкла говорить матом, реагировать матом, коммуницировать матом, а затем ещё — матом писать. Это потом очень расстраивало моего вгиковского мастера Л. Н. Нехорошева13. Я обещала ему попробовать без мата, но тогда не справилась. Я была профессиональной картёжницей, дебоширкой, журналисткой, писавшей о транссексуалах и конкурсах красоты, делала имидж моделям, профессионально играла в бридж, курила «Приму» и «Давидоф». Крестившись в 29 лет, я услышала, что от матерщины Богородица отворачивается. Говорить без мата было пресно — как человек, привычный к крепким напиткам, не чувствует вкуса доброго вина. Речь, казалось, становится сухой, меркнет и теряет выразительность. Но представляя, как Матерь Божья отводит от меня Свой светлый лик, я понимала, что Её расположение важней. Десятилетиями депрессии, когда я безуспешно пыталась найти себя в роли достойной матери семейства для иной, правильной жизни, расположение Божией Матери стало для меня единственной надеждой. Я мёртвой хваткой требовательной молитвы едва держалась, боясь отпустить ситуацию. Годы спустя, кстати, во многом благодаря Ройтману, я научилась понемногу отпускать, доверяя Богу. Но на первом Марафоне я маниакально талдычила Богородице просьбу поддержать Ройтмана и не отворачиваться от него за матерные словоизвержения. Похоже, та молитва была услышана, ибо вскоре я поняла, что Александр Ройтман относится к людям с таким вниманием, тактом и добротой, и главное — проявляет такую любовь к ближнему, которая не снилась мне в самых лучших православных снах. Потому мне имеет смысл переживать и молиться не о его, а о собственной грешной душе, чем и занимаюсь.

Важно, что именно с того Марафона Ройтман начал работать на себя, то есть прекратил быть наёмным сотрудником института своего имени14, а стал сначала «сам по себе» психотерапевтом, а затем возглавил команду, с которой работает до сих пор.

О ГРАНИЦАХ (диалог II)

Ройтман: Что это и зачем?

Я: Есть граница, отделяющая «можно» от «нельзя», дом от леса, деревню от тридесятого царства. Помните: «Не ходи туда — козлёночком станешь»?

Ройтман: Есть эффект электрической дуги, когда при очень высоком напряжении электричество пробивает диэлектрик. Иными словами, ток проходит буквально по воздуху — там, где нельзя. Этим мы с вами и занимаемся.

В отличие от Марафона, построенного на резонансе психотерапевтических интервенций разных людей — участников группы, Алгоритм Ройтмана — это авторская теория взаимодействия с миром на основе свободы и ответственности, можно сказать, счастливая альтернатива «играм, в которые играют люди»15. Теория неожиданная и парадоксальная. Два дня Алгоритма Ройтман её рассказывает и даёт практические упражнения, которые так или иначе переходят в психотерапию — с Ройтманом иначе не получается.

На Алгоритме меня посадили в круг, где я рассказала историю, происшедшую со мной на следующий день после Марафона16. Пришла под утро, а через несколько часов поехала на заседание кафедры. В метро час пик уже прошёл, но сидячие места в вагоне были заняты, некоторые даже стояли в проходах. Когда поезд качнуло, я потеряла равновесие и, похоже, задела плечом высокого мужчину с сумкой.

Не могу вспомнить ни образ этого человека, ни то неудобство, которое случайно причинила ему — только большую спортивную сумку между ног. Но реакция была мгновенной — он ударил меня по лицу. Так сильно, что, лишь схватившись за поручень, я смогла удержаться на ногах. Точнее, ноги мои едва касались пола. А я —доцент университета, трезвая и степенная, в роговых очках и драповом пальто, избитая среди бела дня на глазах десятков людей, висела на перекладине над сидениями метро под общее гробовое молчание. Немая сцена длилась, видимо, не более минуты, иначе не уместилась бы в промежуток между станциями метро. Потом я вдруг засмеялась. Громко и неожиданно даже для себя самой.

И тут, откуда ни возьмись, на выходе из вагона и в переходе за мной побежали люди, которые предлагали помощь, сочувствовали, хотели поддержать и спрашивали, почему я засмеялась. Ответ на этот вопрос всплыл воспоминанием в моей голове где-то через полгода: «Кто отвечает за то, доярка ты или стерва? Интеллигентная дама или мокрая курица, нарушающая общественный порядок в метро? Кто отвечает на все 100%, диктуя своим отношением к себе, реакцию десятков зрителей? Кто несёт ответственность за тебя: ты сама или случайный безумец, лица которого ты не помнишь? Ты или человек, чье насилие вторглось в твою судьбу, на десятилетия погрузив тебя в лабиринты доказательств чужой вины и последующую депрессию?» Осознание пришло потом, но инсайт — озарение — произошло на следующий день после Марафона, когда вслед за смехом из живота разлился жар по моему телу, цвета обрели насыщенность, а слова — силу.

Про насыщенность цветов я слышала потом от многих, но в тот момент, на Алгоритме, мне было важно вспомнить эту историю, рассказывая которую, я понемногу начинала понимать.

Строгая дама: Но вы ведь не то, чтобы субтильная женщина, почему вы не ударили в ответ?

Действительно, почему????

Ройтман: Что ты сейчас чувствуешь?

Я: Недоумение. Мне такое даже в голову не пришло…

Ройтман: А тебе можно ударить человека? Ты разрешаешь это себе? Ты когда-нибудь била человека на улице или где-то?

Строгая дама: Ройтман, ты кому говоришь? Она без «извините, пожалуйста», наверное, в туалет не заходит.

Я: Била. Не раз. Как-то давно за мной в подъезд зашёл человек, схватил за воротник и приставил к горлу нож. Мелькнуло в голове, что он меня сейчас зарежет, как кролика. Я пришла в ярость и со всей дури отшвырнула его ногой. Он, видимо от неожиданности, потерял равновесие и очень испугался, отползал назад по лестнице и просил пощады. А я толкала его ногами вниз, пока не дотолкала до двери подъезда. Потом я села на лестницу и заплакала… Но этого человека в метро я даже не думала бить.

Ройтман: А почему?

Я: Тогда, в подъезде, я почувствовала реальную угрозу и пришла в ярость. А здесь угрозы никакой не было.

Ройтман: Ты имеешь в виду угрозу жизни?

Я: Ну жизни, здоровью или чему-то — я не анализировала тогда, чего именно он хотел. А в метро всё уже произошло, — понятно, что он двинул на автопилоте и вряд ли продолжит. Было скорее оцепенение от всеобщего молчания, от общего разрешения меня бить. Потом я поняла, что это разрешение даю я сама, обвиняя себя в происшедшем.

Строгая дама: Если то, что со мной произошло, выходит за границы дозволенного, значит, я — аутсайдер. Это мне понятно. Такая логика?

Я кивнула.

Ройтман: А засмеялась почему?

Я: Потому что я не виновата. Это до меня дошло тогда.

Ройтман: «Не виновата» и не «не виновата». Это вообще не про вину, а про ответственность. Люди часто путают эти два понятия. Вину насильника определяет суд. Но женщина, которую изнасиловали, так или иначе отвечает за последствия того, что с ней произошло, за свои чувства и мысли, потому что ей так или иначе приходится потом с этим жить. Но её ответственность, её выбор в том, жить ей дояркой или стервой, невинной жертвой, вечным аутсайдером или автором своей жизни. От этого выбора зависит, как она переживёт эту ситуацию и кем из неё выйдет. Автор своей жизни имеет доступ к изменению её качества, а жертва — нет.

Я чувствовала эйфорию, на крыльях которой я пешком шла домой по грязному снегу Кутузовского проспекта. Месить ногами московский снег я до и после терпеть не могла, но в тот вечер мне хотелось кричать: «Невиноватая я!!!» Не знаю, почему для выражения мне потребовалась реплика застигнутой врасплох незабываемой Анны Сергеевны из фильма «Бриллиантовая рука»17… В приподнятом настроении долетела до дома в 12, брезгливо взглянула на еду, заснула около 7 утра, проснулась в 9:30, когда надо было уже сидеть в кругу. Грудь переполняло счастье авторства, излучающее тонны любви и благодарности к миру, к Ройтману и даже к строгой даме, подпорченное десертной ложкой вины за опоздание. По дороге я зашла в булочную и выбрала самый пушистый кремвый торт, похожий на коктейль моих чувств. Подошла к двери с большой картонной коробкой и позвонила. Раз, другой, третий…

Через пять минут повторила серию звонков. Затем ещё через пять. Потом через 15. Через 20 я была уверена, что мне уже никто не откроет. Попробовала толкнуть дверь, но сталинский ампир Кутузовского проспекта был изначально устойчив к разнообразным попыткам форсирования дверей — многие жильцы здесь были выселены по доносу новых квартиросъемщиков, а старые, освободившись из лагерей, наверняка, стучали, ломились или скреблись. Позвонила ещё разок, оставила торт под дверью и ушла.

Начиная привыкать к осознанию своих чувств, я ощутила новую боль. Чувствовала себя безнадежным аутсайдером, которому чётко указали на его место. Это был приговор. «Аутсайдерами не становятся, а рождаются!» — теперь я обреченно месила снег ногами, не в силах сосредоточиться, чтоб на чём-то доехать. Что толку метаться? Если я не виновата — мир бьет меня по морде рукою первого встречного, если мир не виноват — я сама просыпаю свой шанс. Теперь оставалось смириться с местом аутсайдера и не жужжать — расслабиться и получить удовольствие, так называемую вторичную выгоду. Тем более, что на этот раз я сама виновата.

Через два дня после окончания группы Ройтман позвонил нашей общей подруге Анне.

Ройтман: Тортик был очень вкусный — благодарим. А почему Вика ушла с Алгоритма?

Анна: Ты же её не пустил.

Ройтман: Ну конечно. Все уже давно сели в круг. Но почему она не подождала перерыва?

Анна: А ты что, в перерыве всегда открываешь дверь?

Ройтман: Естественно. Кто-то курить выходит, кто — в магазин…

Анна: Знаешь, наверное, ей просто в голову не пришло.

В следующий раз мы встретились с Ройтманом на Пре-Марафоне.

Ройтман: Ты представляешь себе электрическую дугу — напряжение, которое пробивает границы проводника и пускает ток по воздуху?

Я: Саша, модель границ может быть не только физическая, но и геометрическая. Как-то руководитель католической видеостудии процитировал мне высказывание митрополита Антония Сурожского: «С точки зрения Господа, границы между конфессиями не видны. С высоты Господа, может, они и не видны, но из моей ямы — они до небес».

Ройтман весело посмотрел на меня.

Ройтман: Не хочешь пересесть?

Я: На место Бога — не хочу и не могу.

Ройтман: Но ты можешь для начала просто взять другой стул. Сменить ракурс, увидеть трещину своего мифа. И через неё — шанс на улучшение качества жизни.

О МИФЕ (диалог III)

Ройтман: Самый главный день Марафона — четверг. Успех дальнейшего взаимодействия определяется на уровне преконтакта. Ошибки, которые мы допускаем в первые минуты общения, приходится потом исправлять годами. Именно на Пре-Марафоне18 заключается контракт, задаётся рамка взаимодействия — границы ответственности терапевта и клиента. В этой системе клиент принимает решение — оставаться на тренинге или нет. Может, он уйдёт сейчас, но придёт через полгода или даже не придёт вообще — это его решение. Но если контракт, который заключается обычно в первые минуты разговора с клиентом, будет подписан криво, это создаст проблему на многие годы.

Девушка в розовой ангоре с кошачьими ушками: Не понимаю. Мы что, сейчас будем подписывать договор на 10 страниц мелким шрифтом?

Ройтман: Не совсем. Потом с моим директором подпишешь, конечно, но пока я говорю о распределении ролей, границах дозволенного. Вот, представь, ты входишь к врачу, здороваешься. Он пишет что-то за столом и, не поднимая головы, говорит тебе. Что говорит?

Девушка (усмехается): Раздевайтесь.

Ройтман: Да. Он, не поднимая глаз от своих бумаг, сразу говорит: «Раздевайтесь», — и человек тут же начинает раздеваться. Вы можете представить, что будет, если кто-то другой, не познакомившись, скажет тебе раздеваться?

Все засмеялись, кроме девушки в ангоре.

Девушка (серьёзно): Вы о том, что в кабинете врача оба знают, что делать, и сразу приступают к своим обязанностям?

Ройтман: Да, таким образом он с тобой заключает контракт. То есть, вы сразу договариваетесь о ролевой модели — делите зоны ответственности. О чём вы договариваетесь, когда врач в начале приёма говорит: «Раздевайтесь»?

Из уст присутствующих сыплются варианты ответа: о том, что он здесь главный; что ничего личного; что врач может приказать пациенту обои лизать, и придётся слушаться. Пациент должен подчиняться. Что пациент должен терпеть боль, холод, отвечать на неудобные вопросы. А врач должен выбрать способ лечения, назначение выписать.

Ройтман: Да. Они договариваются, что врач отвечает за назначения, а клиент его слушается, даже если это сопряжено со страданиями. Отсюда — медицинский садизм.

Девушка: А Вы как?

Ройтман: У психолога с клиентом другой договор — каждый отвечает за себя. Но я выбираю клиентов с сильной мотивацией. Это не только высокая цена. Я сразу предлагаю клиенту условия, которые выбивают его из зоны комфорта.

Девушка: Да, я слышала. Вы — провокативный психолог. Материтесь и оскорбляете людей за их деньги. Это что, кому-то реально помогает?

Ройтман: А ты думаешь, нет? Тогда чего ты сюда припёрлась?

Девушка: Мне мой парень сказал, что Вы — крутой, и поможете. Чтоб я обязательно пошла к Вам на Марафон.

Ройтман: Зови меня на ты…

Девушка: Запросто. Меня это не выбивает, даже проще. К тебе на Марафон…

Ройтман: И ты послушно раздобыла полторы штуки баксов и готова отдать их за то, чтоб я тебя материл и оскорблял?

Девушка: Полторы штуки я тебе в понедельник принесу, а пока возьми под залог ключ от машины.

Ройтман: Что за машина?

Девушка: «Мерседес», нормально? Вот стоит, видишь?

Мы, все присутствующие, повинуясь её руке, послушно посмотрели в окно. Машина была размером с танк и производила впечатление батискафа. Девушка от гордости почти вспыхнула и стала цвета кофты.

Ройтман: Подарили или ты копила на неё?

Девушка: Копила пять лет. Зато именно такая, как я хочу, прям для меня.

Ройтман: И ты готова так вот запросто отдать ключи человеку, которого видишь первый раз в жизни? Причём знаешь, что он оскорбляет и материт. Кстати, как тебя зовут?

Девушка: Милана… Да, я решила — меня уже несёт. Но ты всё равно объясни мне, как может помочь человеку то, что ты его оскорбляешь, а не поддерживаешь? К психологу же ходят за поддержкой?

Ройтман: Ну, смотри. Кто-то за поддержкой ходит, конечно. Психолог час с человеком соглашается, поднимает ему самооценку. Клиент ему доверяет, ждёт, что психолог как-то решит его проблему. Как помещение проветривается. В этом есть, конечно, своя польза, но проблемы таким образом решаются редко. К примеру, ты учила английский? Сначала сдавала TOEFL, да? Сначала академический язык. Но если ты работаешь маркетологом, разведчиком или, скажем, продавцом, тебе этого мало. Ты не будешь разговаривать с клиентами теми фразами, которые пишут в учебниках. Надо выучить ещё неправильный язык — сленг или диалект, или просто научиться говорить неправильно. Вы замечали, что я в своих текстах изменяю порядок слов или неправильно строю предложения, чтобы они царапали, заставляли вчитаться. Ну скажите мне, кто реально матерится, рубит правду-матку, говорит об оргазмах? Да, подростки. Ко мне приходят взрослые дяди-тёти, которые держатся за свои привычные защиты, а я сразу перевожу их в состояние подростков, где у них нет этих защит. Понимаешь?

Девушка серьёзно кивнула, отдала ключ от машины и стала надевать длинный красный сапог.

Тем временем Ройтман вполоборота обратился ко мне. Я была протеже его лучшей подруги, это обязывало верного друга Сашу, хотя не вызывало ни его уважения, ни его интереса.

Ройтман: Денег мне от тебя не надо. Откуда у тебя деньги? Посмотри, на кого ты похожа. Мятое платье и проссаный котом шарф…

Я начала принюхиваться к своему шарфу и, если не учуяла, то почти поверила Ройтману. Хотя кота у меня в ту пору не было, так же как собаки и шиншиллы, дети уже подросли, и не было ни единого существа, которое могло бы так поступить с моим шарфом. Платье моё, как и шарф, было из жатого шёлка ручной работы из коллекции «Prekting» немецкого модельера-экспрессиониста Кристиана. Хотя полутора штук у меня по-прежнему не было, а депрессия по-прежнему была, я годами копила на эти шмотки, пытаясь компенсировать ими свою боль, беспомощность, испорченную фигуру, забитость жизнью и стесненность в средствах. Ройтман не ошибся, просто он считал мою депрессию, которую нутром чуял, а не качество шёлка, в котором мало разбирался. Точнее, депрессия окрашивала мои волосы и шёлк моего платья своей мутной вязкой болезненностью, что считывалось непосредственно, в отличие от нюансов фактуры. Я поняла это спустя пару лет, а тогда, чувствуя обрушение последней защиты, беспомощно опустила руки.

Кровавый Ройтман вонзил свой хирургический инструмент прямо в больное место. Мастерски, не целясь. Меча не потребовалось. Чтобы выбить меня из зоны комфорта, достаточно было щелчка по носу, точнее, «плевка в суп»19. Альфред Адлер20 в этом плевке видел задачу психотерапевта — после него продолжать есть можно, но противно.

Ройтман: Будешь есть хлеб стыда21. Сиди за кругом и молчи все четыре дня Марафона. Это будет твоя плата.

Таким образом, мой второй Марафон начался на тех же условиях, что и первый. Я села за круг есть оплёванный суп стыда.

Милана в розовой ангоре добралась утром на метро, запуталась с непривычки к этому виду транспорта и явно скучала по своей большой белой машине.

Ройтман: Ты копила на машину, то есть, где-то работаешь. Где?

Милана: 8 лет в стриптизе.

Ройтман часто начинал с вопроса «Чего припёрлась?» и требовал перехода на ты, но сейчас стало ясно, что его дерзкая манера, так же как шутки ниже пояса и слово «Раздевайтесь», скорее выкинут из зоны комфорта его самого, чем девушку, сидящую перед ним нога на ногу на высоком табурете. Ройтман продолжал взвешенно и серьёзно.

Ройтман: Тебе нравится там работать?

Милана: Танцевать нравится, это — искусство. А раздеваться и всё остальное — мне приходится. После школы надо было квартиру снимать и, в общем, я не смогла найти другой нормальной работы…

Ройтман, в отличие от меня-ханжи, не стал ёрничать про «нормальную» работу, впрочем, я, как договорились, молчала за кругом. Саша среагировал с искренним любопытством.

Ройтман: Всё остальное, в смысле — проституция? Это обязательно, если работаешь в стриптизе? Или можно без этого — просто танцевать?

Милана: В Ставрополе раньше можно было, в принципе. Но в Москве это одно и то же.

Ройтман: Ты давно в Москве?

Милана: Шесть лет.

Ройтман: Из них пять ты спала за свой «Мерседес»… И купила его, ровно такой, как хотела. Молодец! А ко мне запрос у тебя какой? Что ты сейчас хочешь?

Милана уставилась в окно.

Звонок любимой супруги помог Ройтману перевести стрелки. «Машенька, — сказал он, — у нас тут такая группа интересная собралась, представляешь? Одна — проститутка, другая — монахиня». Под «монахиней», видимо, подразумевалась я, как единственная православная из четырёх присутствующих здесь дам.

Вряд ли Ройтман действительно считал меня монахиней, скорее всего, это была метафора или провокация. Но мне было велено молчать, и я молчала. Не спорила, уткнувшись в тарелку стыда.