Не сильно глубоко, не слишком грустно

Я налил себе стакан воды, но пить не стал. Стоял и смотрел, как свет от лампы отражается в оконном стекле, а на другой стороне висит непроглядный мрак ночи.

Вспомнил тёплый свет множества ламп в магазине детских товаров, яркие цвета, игрушки. Она смеялась, примеряла пинетки на руку, как кукольник. Тогда всё казалось настоящим. Настоящее всегда длится очень мало.

Я вернулся в комнату. Она уже спала или притворялась спящей, свернувшись под пледом. Как будто старалась стать меньше. Грэй рядом. Дом маленький, но все друг от друга невероятно далеко.

Я лёг на диван в другой комнате. Долго слушал, как капает кран. Как гудит холодильник. В голове крутилось: «Мы беспомощны. Мы беззащитны». Хотелось больше рифмы, но строчки рвались, как мокрая бумага, и не хотели срастаться в красивое единое целое. В квартире сверху Гэри Джулс старательно выводил свою Mad World, а Майкл Эндрюс след в след за его голосом играл на фортепиано.

Я закрыл глаза. И увидел снова водохранилище. Камни, круги по воде, пёс, бредущий по кромке воды. И где-то далеко — голос психотерапевта: «Сколько вам лет, Ник?»

Тридцать четыре.

И это казалось уже слишком много.

2

С утра я вспоминал о том, что не сделал вчера, или о том, что сделал не так. Утро нужно было проглотить, как противное лекарство. Как ведро помоев, которое некто выливал мне в лицо решительным движением со словами: «Ты всё просрал! Всё сделал не так! А впереди тебя ждёт целая неподъёмная куча дел! Это и есть твоя жизнь! Но ты с ней не справляешься».

С трудом открывались глаза. С трудом удавалось оторвать себя от дивана, встать и пойти в ванну. Всё с огромным трудом, как в атаку.

Я стоял перед зеркалом. Щетина, тусклый взгляд. Умываться не хотелось. Но всё же включил воду. Она была холодная. Нужно было ждать, пока пойдёт тёплая.

Распахнув шторы, я увидел серое лохматое небо, похожее на брюхо пса, искупавшегося в луже. Дождь лил ровным спокойным потоком — не больше и не меньше, в кем-то точно выверенной пропорции, выставленной на небесном регуляторе. Капли барабанили по подоконнику. Вода потоком струилась из водосточных труб, ручьями текла у края тротуара.

На асфальте возле автобусной остановки лежал раздавленный голубь — то ли самоубийство, то ли беспечность. Ожидая свою маршрутку, я разглядывал распростёртые крылья и думал о том, что в век высоких скоростей немудрено оказаться сбитым и раздавленным. Мне же хотелось быть медленным.

Нейросети, войны, соцсети — по сравнению с ними моя жизнь утлая лодчонка, шмыгающая между огромными бортами океанских лайнеров. Темп и скорость времени не удавалось ухватить, пережевать и переварить. Тошнило.

Хотелось в девятнадцатый век — спрятаться в тёплой избе при свечке и писать гусиным пером. Но вместо этого я шёл в здание из стекла, бетона и металла, где располагался офис моего работодателя.

Входная дверь противно скрипела. В проходе стоял турникет с всегда включённой зелёной стрелкой. Направо — будка охранника, где тот, поедая бутерброд, слушал бубнёж телевизора. Там рассказывали то ли про НЛО, то ли про привидений, то ли про лохнесское чудовище. В этом тёмном закутке время остановилось где-то в конце девяностых, начале нулевых.

Коллеги в офисе появлялись редко. Улучив возможность работать из дома, они больше не хотели возвращаться в прохладный серый кабинет. А я, пользуясь тем, что руководству зачем-то нужно было помещение, каждое утро исправно являлся и отпирал дверь в комнату с множеством столов и бездействующих компьютеров.

***

— Как давно вы заметили, что что-то не так? — в голосе психотерапевта мне слышалась заинтересованность.

Я разглядывал часы-картину на стене. Там желтели пшеничные поля, по краю зеленели леса, белели домишки. В центре махала лопастями-стрелками мельница.

— Красивая картина… В смысле, часы, — сказал я, не отводя взгляда.

Не отвечать на её вопросы становилось моей привычной игрой в этом кабинете.

— А что вам в ней нравится? — спросила психотерапевт, проследив за моим взглядом.

— На самом деле она меня ужасает. Это, знаете, как с фильмами ужасов. В хорошем хорроре нужно как следует спрятать монстра в обыденности. Вот на этой картине монстр очень хорошо спрятан.

— И кто же он? — Она прикусила кончик ручки.

— Время. Время перемалывает всех нас жерновами, и если присмотреться, то увидите, что за этой мельницей струится кровавая река.

Её передёрнуло.

— Звучит жутко, — сказала она и улыбнулась.

***

Серый город за окном растекался, как макияж на лице плачущей женщины. С высоты седьмого этажа открывалась отличная панорама: грязное ватное небо, раскинувшееся над скопищем мокрых бетонных кубиков.

Я вздрогнул, когда за спиной открылась дверь.

Это был арт-директор Серёжа Кривотнюк. Вода блестела на его куртке.

— Великий потоп, — сказал он сердито, кивая в сторону улицы. — Нам скоро понадобится Ноев ковчег.

Я промолчал. Я злился. Перспектива провести спокойный рабочий день в одиночестве была под угрозой.

Похоже, сегодня Серёжа решил лично проконтролировать мой рабочий процесс. Это означало, что я не просто затянул сроки, а слишком затянул.

Вздохнув, я открыл рабочий файл. К двенадцати работа была закончена.

— Можешь же, когда захочешь, — удовлетворённо похвалил Серёжа и поспешно добавил, обращаясь в мою уходящую спину. — Тебе Гриша писал?

— О чём? — обернулся я.

— Значит, нет, — задумчиво бросил Серёжа, и продолжения не последовало.

***

Обедать я любил в китайском ресторанчике за углом. Место никак не называлось. Точнее, над входом висела огромная красная вывеска с иероглифами, но мало кто из нас знал перевод. Плюхнувшись на потёртый кожаный диванчик, я тут же заказал свой любимый удон.

Хозяин заведения подметал пол.

Я смотрел, как щётка идёт по плитке, собирает пыль и обрывки лапши, и думал: «Сколько движений в день он делает? Сколько раз проведёт по полу, прежде чем его время выйдет?»

Китаец был седой, но не старый. Имя его никто не мог выговорить. Все называли его Лёша.

Он взглянул на меня и зацокал языком.

— Нелься так, — сказал он. — Как же жить без тени? Никака нилься.

Он качал головой, как будто это всё объясняло.

Я не понял, к чему это. Но слова застряли. «Жить без тени» — звучало так, будто у меня действительно отняли что-то важное.

Коренастая официантка принесла лапшу. С морепродуктами — мою любимую. Ноги у официантки были кривые, глаза равнодушные. Она поставила тарелку и ушла, будто я был пустым местом. Я налил себе зелёного чая из белого заварника. С лапшой я пил только зелёный чай. Мне казалось, это помогает пищеварению. Почему — объяснить бы не смог: наверное, прочитал в каком-то журнале, пока ждал приём у зубного или парикмахера.

В динамиках под потолком заиграла «Hello» группы Evanescence. Голос Эми Ли плыл сквозь шум кухни. Странно было представить, что Лёша слушает такое. На вид ему под шестьдесят, седой как соль, и всё равно где-то в нём звучит это «Hello».

Минут за десять я одолел полпорции лапши. Когда в ресторане появился мой коллега Гришка Сухопяткин, я делал небольшой перерыв, чтобы растянуть удовольствие. Я праздновал свою победу над арт-директором и предвкушал, как сейчас вернусь в пустой офис, где с лихвой смогу насладиться тоннами одиночества.

Гришка вошёл, как всегда помятый, в яркой футболке, на которой кричало что-то кислотными буквами. Вид человека, который только что совершил побег из… Да чёрт его знает, откуда он сбежал. Джинсы в дырах, куртка бесформенная, кроссовки провернули в мясорубке и лицо такое, будто он ночевал в автобусе. У него трое детей, жена Алка. Типичный семьянин. Даже внешностью похож на Николаса Кейджа — такая же физиономия: вот-вот расплачется. Я не знал, как он всё это выдерживает.

— Посмотри, — сказал он и плюхнулся рядом. — Что скажешь?

Протянул планшет. На экране эскиз.

В старательности он меня явно опережал, а вот в таланте нет. Но упорство гораздо более верный инструмент, чем гениальность, — я давно это понял.

Вытянутыми в трубочку губами я втянул в себя лапшу и глотнул чай. Скосил глаза на экран.

— С тенями что-то не так, — бросил я.

— Что не так? — Он нахмурился.

— Не знаю, — ответил я. — Но что-то не так. Покрути-поверти, может, поможет.

Он стал всматриваться, явно собираясь сопротивляться, но уверенность его уже пошатнулась.

— Да всё нормально там, — пробормотал он.

Я покачал головой.

— Может, и нормально. А может, нет. Лёша говорит: без тени нельзя. Ты сам когда-нибудь представлял мир без тени?

Гришка замер. Я видел, как он пытается понять: шучу я или говорю серьёзно.

Я изобразил серьёзное лицо, хотя, в целом, слабо понимал, что несу. Скорее эпатаж, чем откровение.

— Страшный плоский мир, — пробуя на вкус на эти слова и прислушиваясь к себе, сказал я.

— Да ну тебя! — ответил он. — Лучше за своими тенями следи.

Я свистнул.

— Ты прав. Но за своими я не уследил. Кстати, помнишь, у кого было про нос?

— Про нос? — Он удивился.

— Ну, который пропал.

— У Чехова вроде, — сказал Гришка озадаченно.

— Или у Гоголя?

— Может, и у Гоголя… Чего ты пристал?

Я пожал плечами.

— Представь: человек без носа. Теперь представь: человек без тени. Как он будет жить?

— Да нормально он будет жить! — проворчал Гришка. — Точно лучше, чем ты.

— А мне кажется, он будет жить именно как я — очень плоско… — пробормотал я задумчиво.

Он позвал официантку. Заказал удон со свининой, с собой навынос, в контейнере. Пересел от меня на диван напротив. Сопя и вздыхая, начал делать что-то на планшете. Явно обиделся, но вида подавать не хотел.

— Некогда мне, — сказал Сухопяткин, когда его заказ принесли. — Работать надо. Тени твои переделывать.

Он поднялся и с раздражённым лицом пошёл к выходу. По пути обернулся.

— Слушай, Коля… Приезжай на мой день рождения. У Алкиных родителей в Прудном. Дом у них большой. Мы там будем справлять.

— Хорошо, — сказал я.

Сам себе удивился. В горле у меня пересохло. Я слыхал, что у Алки очень богатые родители и что в Прудном у них роскошный дом. Но сам я там никогда не был.

— И свою бери, — добавил он.

— Тень? — спросил я.

Гришка выругался, махнул рукой и вышел.

***

В кабинете было тихо. У часов села батарейка, и они молчали, показывая стрелками жест капитуляции. Я сидел на диване. Голова опущена, пальцы сцеплены в замок.

Тишина тянулась, как вязкая патока. В ней можно было утонуть. Думаю, именно в такой тишине тонул «Титаник». Если верить Мамардашвили, он тонет прямо сейчас.

Сквозь окно падал солнечный свет, в лучах кружились пылинки.

— Ник, вы опять не ответили на мой вопрос… — мягко заметила психотерапевт.

— Вы когда-нибудь жили без тени? — спросил я.

Терапевт смотрела на меня.

— Расскажите, — сказала она. — Что это значит для вас?

Я хотел ответить. Но слова ушли внутрь, как рыбы в мутную глубину.

— Всё плоское, блёклое, безвкусное. Это как оказаться в фильме Ларса фон Триера: холодно, пусто, до ужаса странно… В серо-голубом фильтре.

Но объяснить решительно не получалось. Я водил руками в мутной воде, пытаясь поймать хоть одну крупную рыбину смысла, но чувствовал лишь их хвосты, ловко уворачивающиеся от меня.

— От этого одно только спасение… — Я внимательно посмотрел на неё.

— Какое? — подыграла она мне: могла ведь и не спрашивать.

— Стихи: как только нахожу нужное настроение, образ и слова — тень возвращается.

— Прочитаете? — вроде и предложила, а вроде и бросила вызов.

— Мы на карусели. В великом круговороте; Всё возвращается вечно, всё повторяется снова; Мы крутимся с тобой и смеёмся; Мы крутимся и плачем; Вертимся и кричим; Мы тоже возвращаемся вечно.

Минуту она ошарашенно вглядывалась в меня.

— Вы сами это придумали?

— Нет… Это Ницше.

***

Ночь. Телефон отложен на журнальный столик и молчит. Я не смотрю бесконечную ленту видео и фотографий. Пёс, свернувшись калачиком, занял полдивана и сопит во сне. Мне нужна тишина. И как обязательное условие — одиночество. Именно в нём тишина обретает своё материальное воплощение, становится густой, как бульон из морской капусты. И вот в самой гуще этой тишины, где-то за гранью слуха, но точно внутри черепной коробки, раздаётся звон.

Не громкий, нет. Скорее, это похоже на звук крошечного колокольчика, того самого, что используют в синтоистских храмах. Син-син-син. Чистый, холодный, одинокий звук. Он не в ушах, он где-то за ними, в темноте, что простирается между воспоминанием и забвением.

Я знаю, что это звонит Она. Не спросив моего согласия, разумеется. Звонит та часть меня, что была закопана. В четырнадцать, восемнадцать или, может, в двадцать два года — точную дату установить уже невозможно — я взял лопату, выкопал яму ровно в метр глубиной и бросил туда что-то очень важное. Тщательно закопал, утрамбовал землю ногами, сверху для конспирации поставил цветочный горшок с увядшей геранью. И ушёл, стараясь не оглядываться. Обстоятельства тогда требовали именно такого решения. Мир говорил: «Стань уже, наконец, взрослым. Перестань витать в облаках. Брось эту ерунду». И я послушался. Это было похоже на ампутацию — болезненно, но якобы необходимо для выживания.

Теперь же Она звонит. Оттуда.

Это не ностальгия. Ностальгия — это тёплое, размытое чувство, как старый свитер. Этот звон — острый и безжалостный. Он не приносит с собой образов или конкретных воспоминаний. Только ощущение утраты. Чистой, дистиллированной утраты. Как будто ты забыл слово, которое вертится на языке, и от этого вся вселенная слегка сдвинута по оси.

Я пытался Её найти, конечно. Пытался откликнуться на этот зов. Но это напоминает мне сказку: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Как искать то, чему нет имени? Как выкопать то, форму чего ты забыл?

Я рою внутри себя наугад. Иногда мне кажется, что вот оно — в этой внезапной грусти от звука дождя, в этом странном желании свернуть с привычной дороги на работу и уехать на электричке невесть куда, в этом неуместном смехе посреди серьёзного разговора. Я хватаюсь за эти обрывки, но они тают, как дым. Это не Оно. Это лишь его тени, отбрасываемые на стену пещеры.

Иногда звонок застаёт меня в баре, за третьим бокалом пива. Я замираю, и бармен спрашивает: «С вами всё в порядке?» Я киваю и делаю глоток. «Просто показалось», — говорю я. Но это не «просто». Это Она. Она звонит, чтобы напомнить: я здесь, я всё ещё здесь, в темноте, под слоем утрамбованной земли и лет. И я тебе нужна. А ты мне нужен?

И я сижу, этот одинокий мужчина за тридцать, и чувствую себя полным идиотом. У меня есть квартира, работа, пара приличных костюмов и даже старая коллекция виниловых пластинок. Но у меня нет карты, чтобы найти ту самую яму. Нет ключа, чтобы открыть дверь, которой не существует.

И тогда я понимаю, что, возможно, я копаю не в том месте. Что искать нужно не в прошлом, а в настоящем. Не содержание того, что было закопано, а его пустоту. Его идеальную, звонящую форму. И колокольчик звонит не для того, чтобы его нашли, а чтобы я наконец признал: да, там пусто. Да, чего-то важного не хватает. И эта пустота, это «не знаю что» и есть самый главный ориентир.

Я закрываю глаза и слушаю. Син-син-син. Звон становится тише, но чётче. Он не зовёт меня назад. Он зовёт меня вперёд. Туда, где карты ещё не нарисованы.

***

Я вышел на улицу. Холодало. Асфальт блестел. Возле остановки стоял автобус. Я забрался в него по блестящим от воды ступенькам. Пахло мокрыми куртками.

Женщина с пакетами сидела рядом. Капуста, морковь, кабачки. Запах земли. Я подумал о матери. Ей восемьдесят пять. Она всё ещё чистит картошку. Её руки жилистые. Вены взбухли, как верёвки.

Она плохо слышала. Я часто на это злился. Стыдно было, но злость возвращалась. Она спрашивала снова и снова. Я отвечал грубо. Она кивала. Так мы и говорили.

Автобус тряхнуло. Женщина прижала пакеты к себе. Я посмотрел в окно. Вода текла по дороге.

В подъезде пахло аммиаком. Лифт работал, но между пятым и шестым его сильно трясло. Дома Селеста сидела у окна. В чёрной водолазке. На коленях у неё была книга. «Фиеста». Она не читала. Смотрела во двор. Там ничего не происходило. Потрескивал обогреватель.

Я снял куртку. Хотел спросить, ела ли она. Слова застряли. Я кашлянул. Она повернула голову.

— Ты поздно, — сказала она.

Голос был ровным.

Я кивнул. Подошёл и коснулся её плеча. Она вздрогнула. Я убрал руку.

Она закрыла книгу.

— Давай съездим на озеро, — сказала она.

Я сел рядом. Она смотрела прямо на меня. Глаза красные, но без слёз. Я смотрел в пол, не выдерживая её взгляда.

— Да, — сказал я. — Хорошая идея.

В кухне капал кран. В холодильнике было холодно и пусто. Яркая лампочка освещала белоснежное нутро и пустые полки. В раковине стояла грязная тарелка. Я налил воды в стакан. Долго смотрел, как лампа отражается в стекле, а за ним колышется непроглядная тьма. Я чувствовал себя персонажем картины Эдварда Хоппера «Полуночники» — заперт в стеклянной ловушке: кричи не кричи — тишина поглотит любые звуки.

Я лёг на диван и закрыл глаза. Слышал, как капает вода и гудит холодильник. Вспомнил водохранилище. Камни падали в воду. Круги шли по поверхности. Пёс шёл по берегу. Грязно-золотистое мокрое брюхо.

Голос психотерапевта звучал вдалеке: «Сколько вам лет, Ник?»

Тридцать четыре.

Это определённо слишком много.

3

Я открыл глаза. Пробуждение как воскрешение мертвеца, как всплытие с огромной глубины. Сделал судорожный вдох. Обвёл ошалелыми глазами комнату. Было ещё рано. Сумрак в комнате серый и мягкий. Время около шести утра. Чёрт меня дёрнул так рано проснуться. Но спать не хотелось.

Я слышал, как в другой комнате дышит Селеста. От этого становилось тепло и грустно. Услышав движение, пришёл Грэй. Он держал поводок в зубах и поскуливал.

Я накинул чёрный дождевик и вышел в подъезд. Тихо. Мне показалось, что дом уже под водой.

На улице дождь бил по капюшону. Капли падали часто. Лужи пузырились. Я вспомнил слова Кривотнюка про потоп. Великий потоп, который смоет всё. Я чувствовал себя гнилым до костей. Брошенный дом. Ржавая колымага, гниющая на пустыре. Никакая вода снаружи не могла это смыть. Или могла? Было бы здорово.

Я задрал голову к небу. Оно было серым и низким. Дождевые капли текли по лицу, затекали в глаза и в рот. Я закрыл глаза и попытался вспомнить строки: «Разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились. И лился дождь сорок дней и сорок ночей». Я засмеялся. Смех получился сухим. Грэй посмотрел на меня мутным глазом и фыркнул.

***

Вода стекала с моего дождевика и собиралась у ног в стыдную лужицу.

— Простите, я вам тут намочил, — сказал я.

— Всё в порядке, Ник, — ответила психотерапевт.

За окном сгущалась тень. Сегодня было особенно пасмурно.

— Вас не пугает этот дождь? — спросил я.

— Меня нет. А вас?

— Кажется, тоже нет, — сказал я.

Я врал. Пожевал губами, примеряясь к новой попытке досказать мысль. Казалось, сегодня у меня получится. Рыбы-смыслы юркали в мутно-серой глубине, периодически подплывали к поверхности и глядели на меня наглыми выпученными глазами. Они меня дразнили.

— Я видел сон, — сказал я. — Вам же нравится говорить о снах.

Она кивнула.

— Я видел себя. Спал на диване, как обычно. Почувствовал, что в комнате кто-то есть. Сначала подумал, что это Селеста. Но понял — нет. В кресле сидел чужой человек. Свет обходил его. Не было видно лица и фигуры. Только очертания. Голос глухой. Он сказал: «Зачем ты меня оболгал?» Я не понял. Он повторил: «Это не я тебя перемалываю. Это ты меня».

Я замолчал. В комнате слышалось дыхание психотерапевта и шуршание моей одежды.

— Потом я вдруг стал мельницей. Как на ваших часах. Река крутила колесо. Лопасти вращались. Я чувствовал, как уходит время. Минута за минутой. И остановить было нельзя.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня внимательно.

Дождь за окном усилился. Ударил порыв ветра. Где-то громыхнуло железо. Возможно, крышу сорвало ветром. Я подумал, что если потоп и правда начался, то можно наконец расслабиться.

***

Маршрутка резко дёрнулась с места. Кто-то задел меня локтем. Женщина с двумя пакетами раздражённо выругалась. В пакетах звякнули банки, и что-то круглое покатилось по полу. В салоне пахло как в рыболовном траулере, а ещё мокрой резиной и сладковатым одеколоном от мужчины впереди. Стёкла запотели, по ним ползли капли. Дворники шкрябали, оставляя грязные дуги. Водитель держал телефон между ухом и плечом, говорил с кем-то быстро и нараспев, вплетая в речь короткие ругательства.

Я сидел у окна. Город тянулся мимо серыми коробками зданий. Пустые детские площадки, лужи на асфальте, облупленные, изрисованные граффити стены. На остановках, понуро склонив головы, стояли люди в дождевиках, куртках, плащах. По дорогам шёл плотный автомобильный поток. Между людьми в машинах и людьми на улице пролегла непреодолимая пропасть.

Когда я вышел у офиса, дождь усилился. Вода текла по ступеням, словно они были частью канала. На входе — турникет. Стрелка горела зелёным, всегда включённая, как будто одинаково радушная ко всем. В будке охранник. Он ел бутерброд с колбасой, приятно пахнущей чесноком. Крошки падали на стол и липли к папке с какими-то ведомостями. Телевизор бубнил. Там говорили о НЛО. На экране мелькали чёрно-белые фотографии — хроника розуэльского инцидента. Экран мигал, звук был приглушённый, но охранник слушал внимательно. Даже не поднял глаз, когда я вошёл.

В кабинете было холодно. Воздух стоял тяжёлый, с запахом пыли и пластика. Ряд столов с мониторами. Пустые стулья. Выключённые экраны. Я предвкушал длинный спокойный день в полном одиночестве. Всё пространство кабинета принадлежало только мне. Никаких арт-директоров, никаких Гриш — только я и моё время. Я нажал кнопку на своём компьютере. Тихий треск кулера. Экран медленно зажёгся. Голубое свечение осветило стол.

Я пошёл в крошечную кухню. Там стояла старая электрическая плитка и чайник с рыжеватым налётом на тэне и внутренних стенках. Я насыпал в кружку две ложки растворимого кофе. На стене кухни — пожелтевшая табличка «Мойте посуду». Залил кипятком. Пар ударил в лицо, запахло жжёной горечью. Я сделал глоток. Жидкость была горячей и приятно согрела моё порядком замёрзшее нутро.

Вернувшись к столу, я открыл браузер и запустил анимэ. «Ковбой Бибоп». Экран ожил. Музыка. Кадры с героем, который двигался легко, будто вне закона тяготения. Он курил, усмехался, ловил космических негодяев и играл на саксофоне. В его жестах не было привязанности к прошлому. Он шёл вперёд без капли сомнения в душе.

Мне пришло в голову, что его жизнь похожа на джаз. Моя? Если только дождливый джаз. Неуверенное и слабое соло на одной струне.

Я встал и подошёл к окну. С высоты седьмого этажа город выглядел плоским и мокрым. Лужи отражали фонари, даже днём. Машины проезжали, разрезая грязные потоки.

Я вспомнил, как мы с Селестой гуляли в парке. Лето, солнце, смех. Она держала меня за руку. Мы покупали мороженое у ларька и решали, куда пойти дальше. Тогда пахло черёмухой. Всё казалось лёгким. Будущее выглядело прямой и понятной дорогой.

Теперь она сидела дома и молчала. Я тоже молчал. Между нами был воздух, тяжёлый и густой, как дождь за окном.

Я сделал ещё глоток кофе. Он остыл. На языке осталась горечь.

Я подумал о том, почему простые вещи ломаются. Откуда берётся тяжесть. Может, из усталости. Может, из времени. Может, всё просто изнашивается, как обувь, которая долго служила под дождём.