Не сильно глубоко, не слишком грустно

Не сильно глубоко, не слишком грустно

Павел Родимов

© Павел Родимов, 2026

ISBN 978-5-0070-9583-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все совпадения с реальными людьми случайны, но закономерны

Я серьёзен, как шут.

Энди Уорхол

Знаешь, в чём секрет хорошего боя? Не в том, чтобы напрягаться, а в том, чтобы расслабиться. Надо быть… как вода. Лейся… или соберись в лужу и жди. Будь гибким, как тростник, гнущийся на ветру. Ты слышал такое? Пусть противник напрягается, пусть тратит силы. А ты… расслабься… и жди. Жди верного мгновения.

Спайк, аниме «Ковбой Бибоп»

Петь — значит быть. Из «Сонетов к Орфею» Райнера Марии Рильке

0

Это довольно странная книга. Не литературное произведение, а некий коллаж, сборище цитат, обрывки фраз, надёрганных из разных книжек, сериалов, аниме, виденных мною за всю жизнь. Есть тут и то, что случилось со мной. Многое шиворот-навыворот, сшито белыми нитками и неумелыми стежками. Ну, говорю как есть.

Однажды известный литературный критик и редактор высказался о книге «Хроники заводной птицы» как о «мусоре». Наверное, мусор — это символ нашей эпохи.

Как-то раз я узнал, что в океане существуют целые острова мусора. Думаю об этом, и мурашки по спине. А в целом, мусор не так уж и плох. Лично я с огромным трудом расстаюсь с вещами, а раз так, то мне сам Бог велел создать что-то похожее на ящик Джозефа Корнелла. Такой вот трэш-арт.

***

Вход. Кроличья нора глубока и не так проста, как кажется на первый взгляд. Нырнёшь туда — и рискуешь никогда не вернуться. Но помни: там, где вход, там и выход. Однако чтобы куда-то попасть, частенько нужно идти в противоположную сторону, если ты, конечно, не намерен лезть через забор или упереться лбом в дно. Как бы там ни было, куда бы ни завели нас хитроумные лабиринты разума, на мой взгляд, только поэзия остаётся ключом — тайным шифром, помогающим проходить сквозь стены. А живопись — это та же поэзия, только кистью. Похоже, по-другому из лабиринта не выбраться.

***

Самое лучшее приобретение, которое человек может сделать с годами, — это клоунский нос. Красный шарик на резинке. Я бы каждому рекомендовал, выходя из дома, иметь хотя бы один такой в кармане. А лучше два — для себя и для друга. Попробуйте, и вы сразу увидите, как поменяется ваша жизнь. Смеяться над собой полезно, так же как и плакать. А если получается и то и другое, то, мне кажется, это и есть любовь.

***

На Билла Мюррея я совсем не похож. И всё же считаю его своим духовным близнецом. Во всяком случае, с тем Биллом, который снялся в «Трудности перевода». Периодически я чувствую взгляд этого человека в своих глазах. Человека, который оглядывается вокруг и как бы говорит: «А что мы здесь делаем? А зачем? А почему так?» И какие бы ответы не получал, этот человек пытается не возражать: «А-а-а, вот, значит, как?» Такой взгляд отлично помогает: не сильно глубоко падать и не сильно грустить, а ещё вставать, отряхивать колени и улыбаться: «Не беспокойтесь, я цел! Всё в порядке. Не стоит за меня волноваться». Но, по правде говоря, этому я научился далеко не сразу.

***

Мамардашвили говорил: «Человек есть существо, живущее на наклонной плоскости. И он всё время скатывается. И он должен всё время совершать усилие, чтобы быть человеком. Быть — это усилие».

Высказывание, на мой взгляд, бесспорное. С мёртвыми вообще не поспоришь. Что же касается скатывания: бóльшую часть времени я именно так себя и ощущаю. Заберусь вечером куда-то на верхотуру, а за ночь скатываюсь, и с утра нужно начинать сначала. Может быть, со мной что-то не так, но частенько меня посещает чувство сильной гравитации. Так и живу: чтобы удержаться на месте, делаю усилие, а чтобы подняться — два. Такие дела.

В любом случае, мне кажется, что быть человеком — это непрерывный труд. Прежде всего, работа по сохранению бдительности. Слишком много соблазнов, слишком привлекательно заиграться в грандиозность. Только не путайте с контролем. Это другое. Невозможно стать человеком, но можно продолжать пытаться им быть, преодолевая «тяготение» обыденности. Без этого мы рискуем превратиться в микроволновку, холодильник или мясорубку. Ничего не имею против них, но перспектива лично меня ужасает.

***

Рассказать историю по-настоящему хорошо, на мой взгляд, может лишь тот, кто выбрался. В противном случае есть риск так и остаться в тёмном лесу. Мне кажется, что я выбрался. Но вряд ли это можно утверждать наверняка.

***

Эта история длилась восемьдесят дней. Именно поэтому я хотел её назвать «Соло на одной струне, или С того света за восемьдесят дней». Но назвал как назвал. Не думайте, что я и правда считал дни. Время здесь условное и точно не календарное. Просто я так почувствовал: восемьдесят дней, восемьдесят часов… А на восемьдесят первый кое-что произошло.

***

И ещё. Так сказать, на последок. Думаю, глупо скрывать, что как на писателя на меня сильно повлиял Харуки Мураками. Это ещё один мой духовный близнец. Похожи мы или нет, но я слышу его чуть ли не в каждой своей строчке. Хотя и мой голос тут, конечно, звучит. В Библии сказано: никто, сколько ни суетись, не может прибавить себе росту. Так что я танцую как танцую. Если у меня получается, я радуюсь, а если нет, то плачу. Больше не знаю, что про это сказать. Такие дела.

1

Тем летом меня беспрестанно мучило какое-то воспаление в носу. Кончик носа покраснел и распух. Когда я прикасался к нему, болел. Рука всё время норовила пощупать распухшее место, и от этого, кажется, становилось ещё хуже. Но я ничего не мог с собой поделать.

К этому добавлялась какая-то разновидность умственного бессилия: я никак не мог договорить мысль до конца. Слово рождалось, вытягивалось, разрасталось внутри, но на выходе обрывалось, оставляя после себя комок пустоты, который так и не превращался в смысл.

— Я помню… — сказал я, сжимая пальцы так, словно хотел удержать в ладони эти слова. Но они уже начали ускользать, разбегаться, как семейство мокриц и уховёрток из-под приподнятого камня.

— Мы как-то сидели вместе с сестрой и её мужем. Там же была моя жена… тогда ещё только невеста. И у них дома… после Рождества… или в сам праздник… мы сидели за большим столом. Люди говорили, смеялись, и был один человек, ухоженный, богатый, — он выглядел замечательно. И он сказал: сколько бы ни заботился о теле, сколько бы ни держал лицо в порядке — старость возьмёт своё.

Я чётко припоминаю, как тогда выглядел этот человек: чуть опущенные плечи, складки у рта, будто усталость глубоко залегла в них. Целый Большой каньон усталости.

— По тому, как он это сказал, было очевидно, что он устал и разочарован. И вот я сейчас чувствую то же самое. Я устал. Я разочарован. Организм сыпется. Жизнь сыпется. Как машина, которой слишком долго пользовались. Как дом, который бросили. Как песочный замок, который смывает волна.

Слова оборвались. Воздух, напитанный ими, потяжелел.

Психотерапевт поправила очки. Она смотрела будто не на меня, а между мной и словами, в пустоты, где слова отмирают, сбрасывают кожуру, оставляя обнажённый смысл.

— Сколько вам лет, Ник? — мягко спросила она, чуть наклоняя голову.

— Тридцать четыре…

***

Бывают ночи, когда тишина становится густой, как масло. Она не просто отсутствие звуков, она — нечто материальное. Я могу провести по ней рукой и ощутить её плотность, её упругое, беззвучное сопротивление. Именно в такие ночи я включаю старую лампу, сажусь в кресло у окна и слушаю, как в голове крутится одна и та же пластинка.

Это мысли об Орфее. Странный выбор для человека, который провёл день в офисе перед компьютером, рисуя персонажей игр и временами бесцельно глядя на дождь за окном. Но мысли приходят сами, без приглашения. Как кошки. Заходят, когда хотят, и уходят, когда им надоедает.

Орфею явно было проще, чем мне: он знал, где Аид, знал, где Эвридика, знал, кого и как подмаслить (очаровать), чтобы вернуть её. Он даже трёхглавого пса не боялся. А мне как жить?

У него была карта. Пусть и ведущая в преисподнюю, но карта. Поверни налево после реки Стикс, мимо полей скорби, не вздумай есть гранат у владыки подземного мира. Чёткий маршрут. Пункт А, пункт Б, цель — Эвридика. Всё просто, как детская считалочка. У него даже был талант — лира. Музыка, перед которой расступались камни и смягчались сердца стражей. Инструмент.

А что у меня? У меня есть телефон, ноутбук, планшет, раскраска для взрослых, личный психотерапевт, несколько пар смешных носков, которые вечно теряются под диваном, и смутное, но настойчивое ощущение, что я где-то свернул не туда. Моя Эвридика не ждёт меня в каком-то конкретном Аиде. Она ждёт меня в двухкомнатной квартире. А может, в соседнем городе, заказывает кофе с собой и смотрит на тот же дождь. А может, её и вовсе не существует. Может, она просто идея, призрак, рождённый одиночеством и музыкой из соседней квартиры.

И какого Цербера мне нужно усмирить? Начальника Серёгу Кривотнюка? Банк, выдавший ипотеку? Или того трёхглавого пса, что лает внутри, — страх, сомнение и эта вечная гулкая пустота?

Иногда мне кажется, что весь современный мир это и есть Аид. Только более благоустроенный, с Wi-Fi и круглосуточными магазинами. Но мы всё так же блуждаем по его коридорам, не зная, куда идти. И у нас нет лиры, чтобы растопить лёд в метро или заставить замолчать трёхголового пса в собственной груди.

Я гашу лампу. За окном всё так же идёт дождь. Тишина снова сгущается, и я понимаю, что моя задача сложнее. Орфей шёл за своей любовью. Мне же сначала предстоит найти дверь. Любую дверь. И надеяться, что за ней не окажется просто ещё одна комната, точно такая же, как эта.

***

Город был серый. Август — уже не лето и ещё не осень, — расползающийся вуалью дождя. Капли тянулись по стеклу, листья липли к асфальту, врастали в него, как диковинная мозаика. Между серых мокрых пятиэтажек я петлял по пути к водохранилищу. Рядом трусил пёс. Мы шли на набережную, чтобы сесть на мокрый бетонный бортик, бросать камни, смотреть, как они медленно опускаются в толщу воды, едва рождая круги. В тот день даже вода выглядела уставшей.

Грэй — пожилой золотистый ретривер — бегал рядом, слепой на один глаз, только я никак не мог запомнить, на какой. Казалось, катаракта странствовала, сегодня — на левом, завтра — на правом. Селеста всегда меня поправляла, напоминала, раздражалась, но я всё равно забывал. Мне нравилось звать её Селестой, хотя имя у неё было другое. Она злилась. Но я был упрям, как мужчина, который знает, что и как должно называться, или как мальчишка, который что-то придумал и теперь требует, чтобы его выдумку, его игру поддержали.

Тем летом она была какая-то особенно красивая и особенно хрупкая, как из стекла. И находилась на невероятном удалении от меня. Получался кадр из странного кино: я ей что-то говорю, а она не слышит — вечно отодвинутая, застывшая внутри себя.

Палка упала к моим ногам. Пёс пыхтел и смотрел исподлобья. Я не поднял. Смотрел на воду. Вспоминал глаза терапевта. Её мягкий и тёплый голос. Как будто в пазухах между её словами можно было укрыться и выздороветь. Или хотя бы отдохнуть. В них чувствовалось что-то животворное. Из них появились строки. Как ростки живой травы на наветренном горном склоне. Вначале возник образ, а потом слова. Стихи. Но без рифмы. Зато с ритмом, живые, с дыханием. Что-то, что можно произнести, и в этом прозвучит душа. Мне захотелось рассказать стихи ей. Я ярко представил, как прочитаю эти стихи на следующей встрече, но тут же испугался. Может быть, потому, что они могли разрушить крепкую, но довольно хрупкую стену, которую я вокруг себя выстроил.

***

Он сидел напротив меня — опустошённый, сломленный; нет — раздавленный. Лира стояла рядом, как нечто чужеродное, неуместное, как протез, муляж из кабинета анатомии. В глазах его читалась такая бездна боли, что у меня сжалось и заныло в горле.

— Ты действительно думаешь, что мне было проще? — спросил он, вглядываясь в меня покрасневшими глазами. С полминуты он изучал моё лицо. Потом вздохнул. Поднялся и двинулся к выходу. Взявшись за дверную ручку, лишь слегка повернул голову в мою сторону:

— Не повторяй моих ошибок: не оборачивайся…

***

Телефон.

— Что, опять отлыниваешь? — это была Ленка.

Голос, как всегда, с усмешкой.

— С чего ты взяла? Я работаю.

— Ой, брось. Работает он… Айда кофе пить.

Кафетерий пах жареным маслом, стены и потолок дышали запахом сотен триллионов приготовленных здесь пирожков и пирожных. Наверное, и миллионы лет спустя они будут так пахнуть. Кофе здесь был правильный, сильный, горячий. Официантка принесла две большие чашки и пару пирожных. Поставила на стол, не глядя на сидящих. На шее у неё виднелся засос — яркий, свежий. Я тут же поймал себя на том, что сразу представил её в постели. У неё было простое, но правильное лицо. Фигура — молодая, крепкая. Представить её в чьих-то объятиях оказалось слишком легко. Шея, прижатая к чужим губам, лёгкий укус. Вампиры, кровь, аниме, «Ковбой Бибоп». Я поднёс чашку к губам, сделал глоток — первый, лучший, за который стоило бы платить втридорога. Остальные — только имитация. Как поцелуи после первого.

Ленка сидела напротив. Ложкой собирала пенку. Она была классической подружкой холостяка. Всегда рядом, всегда под рукой, всегда никуда не ведущая. Когда-то, ещё в прошлой жизни, мы были одноклассниками. Потом один раз переспали. Я никак не мог вспомнить, как это было. Помню только утро в её квартире — однушке на окраине, доставшейся ей от бабки. Там пахло кошками и дешёвой косметикой.

— Никто не обязан рожать детей… — решительно заявил я, разглядывая узор пенки в своей чашке.

— Вот это правильно, вот это я уважаю! — одобрительно кивнула Ленка. Она была ярой феминисткой, но я-то говорил о другом.

— Нет, ну серьёзно: живём так, как будто во что бы то ни стало обязаны продолжить свой род. Но ведь есть вещи не менее важные! И есть другие способы попасть в бессмертие.

Подруга искренне заинтересовалась.

— Например?

— Ну, например, помидоры выращивать.

Мы вяло гоготнули.

— Чего, опять затянул со сроками? — спросила она.

Пенка на губах. Слизнула.

Я был художником. Рисовал персонажей для игр и комиксов. Работал неплохо. Даже талантливо. Но со мной было трудно. Я тянул, срывал сроки, закрывался в себе.

— Ага, — честно, как на допросе, признался я и стал разглядывать подругу.

Ленка всегда пряталась за мешковатой одеждой. Растянутые футболки. Широкие джинсы. Куртки, в которые влезли бы две таких, как она. Я догадывался, что под этим тряпьём скрывается красивое тело, но давно уже перестал думать в эту сторону. Мне нравилась Ленка-друг. Ленка-женщина оставалась где-то за занавесом. И трогать занавес я не собирался.

— Скоро всех нас заменит искусственный интеллект, — сказал я и снова уставился в чашку.

— Да не, я в это не верю! — легко отмахнулась Ленка. — Невозможно живого человека заменить.

Странно, но мне как раз именно в это и не верилось.

— Мне кажется, меня можно… — проронил я.

— И чем займёшься?

Я вздохнул, откидываясь назад и закатывая глаза к потолку.

— Ну-у-у… Уеду на тёплые острова. Хорошо поем. Напьюсь. А когда деньги кончатся, выйду на пляж и на рассвете застрелюсь.

— Красиво. Хоботов, ты романтик.

Я усмехнулся. Мы оба с юности любили этот старый фильм. Тогда жизнь скорее казалась приятной и лёгкой игрой. Сейчас эту лёгкость трудно было не спутать с пошлостью и бессилием.

— Или пойду работать в шиномонтажку — всегда мечтал делать что-то конкретное и понятное: снял колесо, заклеил дыру, поставил колесо обратно, закрутил болты — вот это жизнь: никаких тебе терзаний духа! Знай себе: поплёвывай на ладони да гайки крути.

— Хо-хо! — возмущённо воззрилась на меня Ленка.

— Да ты за всю свою жизнь хоть раз колесо менял?

— Не менял, — понуро согласился я с ней. — Романтик, говоришь… Скорее лентяй.

— Вот именно, — оживилась Ленка. — Лентяй и нытик. Ты мог бы давно уехать в Москву, в Питер. Там художники нужны. А ты сидишь тут и гниёшь.

Я поднял на неё глаза. Чувствовал, что взгляд у меня как у главного героя из старого вестерна — ленивый, безразличный. Но где-то в глубине меня разгорался озорной огонёк.

— А ты? Ты же тоже тут сидишь?

— Я-то что? — пожала плечами она. — У меня нет твоих талантов. Мне ничего не светит, кроме работы в конторе и таких вот кафешек. Я реалист.

— Реалистка… — протянул я и снова сделал глоток: вкус стал тусклым, горьким. — Знаешь, я не хочу жить там, где все суетятся. Там слишком громко. Здесь хотя бы тихо.

— Тихо? — усмехнулась Ленка. — Это не тишина. Это болото. Ты путаешь.

— Болото… — Я потёр лоб. — Ну и пусть болото. Болото — колыбель эволюции. Зато здесь много места.

— А на что оно тебе? — резко сказала Ленка.

Я замолчал. Смотрел на пирожное, которое не тронул. Капля сиропа стекала по боковой поверхности и застывала.

— Знаешь, — сказал я, наконец, тихо, почти равнодушно, — может, это и к лучшему.

Ленка помолчала. Потом отодвинула чашку и наклонилась ко мне.

— Ты иногда говоришь так, будто собираешься исчезнуть. Это пугает, Коля.

Я криво улыбнулся. Вздохнул. Может, я уже?

— Я же говорю — приду пьяный на пляж, встречу рассвет и застрелюсь.

— Дурак, — сказала она устало.

Мы обменивались фразами, я — ленивый, она — насмешливая и порой сердитая. За окном дождь чертил по стеклу кривые прозрачные линии, листья лежали плоско, прохожие бежали, подняв воротники и пригнув головы. Возле входа, спрятав морду под лапами, спал Грэй. Я привязал его за поводок к урне, но псу это не мешало.

Вспомнился больничный коридор: запах хлорки, скамейка. Селеста уходит быстрым шагом от кабинета гинеколога, не выдержав моей растерянности и молчания. Она бежала так, как будто за ней кто-то гнался. А я тогда почему-то решил, что она уходит к любовнику. «Ну и иди к нему!» — крикнул я ей вслед. Как там Ленка говорит: «Дурак!» Потом вспомнилось время до всего этого — торговый центр, детские кроватки, коляски, смех Селесты. Воспоминания выглядели как картинки: чужие, беззвучные фотографии, которые кто-то подсовывает мне в руки.

Я сжал пальцы, почувствовал собственные ногти и тут же захотел их подстричь, чтобы убрать малозаметную помеху и вернуть ощущение ладной, удобной жизни.

— Безнадёга… — пробормотал я.

— Господи, Хоботов, да это же просто замершая беременность! — устало и раздражённо сказала Ленка.

Слово «просто» не вязалось с тем, что я чувствовал.

***

Тиканье часов в кабинете нарезало тишину на мягкие ровные кубики. Сухие травы и полевые цветы в овальной прозрачной вазе. Красивый узор на диванной накидке.

— Вы говорите с женой об этом? — спросила психотерапевт.

Я помолчал. В голове промелькнул образ Селесты: отстранённый взгляд, каменное лицо.

— После прошлой встречи я написал стихи. Без рифмы. Можно прочитать?

Она прикусила ручку. На коленях планшет с прижатым чистым листом. Конечно, она заметила, что я не ответил на вопрос.

Я прочитал:

— Мы беспомощны. Мы беззащитны. Мы беззаботны. Мы падаем в бездну, взявшись за руки и с любовью глядя друг другу в глаза. Ты ходишь по пляжу, разглядывая вымытые морем кости-коряги, и представляешь подсвечники из них. Я вглядываюсь в своё тело и слышу в нём только отзвуки рака. Мне бы поспать, а тебе хочется танцевать.

Психотерапевт вздохнула и мягко прикоснулась к моей руке.

— Очень красиво, — сказала она. — У вас чуткая душа.

Мне стало жутко неловко и захотелось смеяться.

***

Маршрутка тряслась, резко наклонялась и подпрыгивала на ямах. Шансон хрипел и рычал в динамиках, водитель говорил с кем-то в наушнике, смех и обрывки слов на неизвестном языке, от которого веяло солнцем, фруктами и яркими одеждами. Мне показалось, что и шансон, и музыка, и голос в наушнике были необходимым условием для жизни шофёра в пасмурной дождливой действительности этого города. Достаточно чему-то одному исчезнуть, и водитель растает, как злая колдунья Бастинда, не выдержав высокой концентрации отчаяния в окружающем воздухе. Оказывается, меланхолия — это некая разновидность радиации. Некий городской вредный фактор, без которого современный город трудно представить. Держа в ладони телефон, я листал маркетплейс. Мне была нужна шапка. Осенняя. Мне нужна была защита от меланхолии: спецодежда для города. Экран скользил под пальцем, но картинки были одинаковые: шапки вязаные, шапки с отворотами, тёмные, серые, одна — синяя, но недостаточно яркая и нелепая. Всё не то. Я задержал палец, но не заказал, только смотрел, представлял себя в ней. Лоб закрыт, уши закрыты. Невидимость. Вечером пойти по улице и не чувствовать взглядов, будто их нет, будто я растворился вместе с мокрой листвой. Точно! Шапка-невидимка — вот что мне нужно. «Шапка-невидимка — выбор этого сезона» — прочитал я на билборде за окном.

Рядом сидела женщина с пакетами. Пакеты набиты овощами. Капуста, морковь, кабачки. Запах сырой земли. Я вспомнил мать. Дачу. Её руки, когда она чистит картошку. Вены на руках как верёвки. Ей уже за восемьдесят пять, и она всё ещё пытается держать нож. Держаться за жизнь. Откуда у неё столько сил?

Мать плохо слышала. Она постоянно переспрашивала, а я раздражался. Мне было стыдно за эту злость, но она никуда не уходила. И мать переспрашивала в третий раз, и я говорил гадости. Она кивала. Так мы и разговаривали: два человека, каждый в своём мире.

Маршрутка остановилась. Сырой воздух ударил в открывшуюся дверь. Я подумал: а если уехать? Не на острова, не застрелиться на рассвете, а просто в другой город. Начать там. Но уже видел, как эта мысль тускнеет, как всё тускнеет, если дотронуться слишком смело.

Вечером снова пошёл дождь. Мелкий, как пыль. Асфальт блестел. Прилипшие к нему листья пахли осенней падалью. А в подъезде пахло кошками и мокрой тряпкой. Лифт застрял между этажами, пришлось идти пешком. На втором этаже кто-то слушал телевизор так громко, что стены дрожали.

Селеста сидела в комнате у окна. В белом свитере. На коленях — книга, но она не читала. Глаза были пустыми, как окна в заброшенном доме. Я остановился в дверях. Хотел что-то сказать. «Купить тебе что-нибудь?», «Ты ела?» или «Я хочу купить шапку-невидимку». Но слова застряли. Я только кашлянул, и она обернулась медленно, как будто моё появление было случайностью.

Грэй поднял голову, заскулил, снова положил морду на лапы.

— Ты поздно, — сказала она.

Голос тихий, ровный. Без интонаций.

Я кивнул. Снял куртку. Бросил её на бортик кровати. Я чувствовал, как внутри что-то давит, распирает, но не выходит наружу. Подошёл, коснулся её плеча. Она вздрогнула. Не от прикосновения — от самого факта, что я рядом. Я убрал руку.

Селеста закрыла книгу, положила на подоконник. «Фиеста», прочитал я на обложке.

— Я думаю… — начала она.

Помолчала. Наверное, хотела сказать: «Нам надо покончить жизнь самоубийством», «Нам нужно пожить порознь» или «Ужин в духовке». Но вместо этого сказала:

— Давай съездим на озеро?

Я сел рядом. Помолчал, разглядывая её. Глаза красные, но слёз не было. Она не смотрела на меня, а я смотрел ей в висок, как дуло пистолета.

— Да, это отличная идея. Давай!

Встал, пошёл на кухню. Вода капала из крана. Гудение холодильника. В раковине лежала тарелка, на ней остатки макарон.