Житейские проблемы Антошки и его компании

«Вадим, брат, я бы с радостью, но сегодня надо разобраться с сотрудниками, документами, одним разговором, который я откладывал, и ещё Артурку на занятия отвезти».

Через минуту пришло второе:

«И забрать».

Потом третье:

«И понять, с каких именно занятий».

Вадим посмотрел на экран.

— Понятно, — сказал он.

Не обиженно. Просто так, как говорят взрослые, когда им на душу аккуратно поставили ведро с мокрой тряпкой.

Следующим он написал пушному Соболю.

Соболь ответил голосовым сообщением на семь минут, из которых первые пять он извинялся, шестую минуту плакал, а на седьмой сказал, что не сможет, потому что у него линька, важная встреча с парикмахером по меху и необходимость морально подготовиться к зиме, хотя на улице была середина лета.

— Я бы пришёл, Вадимчик, — всхлипывал Соболь в голосовом. — Но если я сейчас не займусь собой, я потом буду выглядеть как забытый плед в электричке.

Вадим положил телефон на стол.

— Плед тоже имеет право на жизнь, — тихо сказал он.

Потом он написал хитрому Фоксу.

Фокс прочитал сразу.

Ответил через секунду:

«Не могу. Дела».

Вадим прищурился.

«Какие?»

Фокс ответил:

«Хитрые».

Это было настолько в стиле Фокса, что Вадим даже не стал уточнять. Потому что когда Фокс говорил «хитрые дела», это могло означать всё что угодно: от покупки семечек со скидкой до попытки продать кому-нибудь его же собственную тень как редкий антиквариат.

Последним Вадим написал Артурке, сыну Антошки.

Артурка был гусем. Молодым, бодрым, шумным и уверенным в себе настолько, насколько может быть уверен в себе гусь, который ещё не платил за отопление.

Артурка ответил быстро:

«КРЯ!»

Потом исправился:

«То есть ГА!»

Потом добавил:

«Я бы пошёл, дядя Вадим, но у меня важные дела».

«Какие?» — спросил Вадим.

«Я учусь угрожающе смотреть на хлеб».

Вадим отложил телефон.

Он сел у окна.

За окном был отличный день. Такой день, который специально создавали для прогулок, смеха, озера, разговоров ни о чём и того редкого чувства, когда время не гонится за тобой с квитанцией.

А у всех были дела.

Вадим долго молчал.

Потом сказал:

— Ну конечно.

И в этих двух словах было столько взрослой печали, что даже чай в кружке остыл из уважения.

Руконожка подошла и села рядом.

— Расстроился?

— Нет, — сказал Вадим.

— Вадим.

— Сильно, — признался Вадим.

Он пошевелил клешнёй.

— Просто я думал… знаешь… вот у меня внезапно появилось время. Редкое. Живое. Настоящее. И я хотел потратить его не на дела, не на полку, не на «надо», а на своих. А выходит, у моих своих — тоже своё.

Руконожка кивнула.

— Так бывает.

— Бывает, — сказал Вадим. — Но от этого не легче.

Он посмотрел на свой отражённый в окне красный силуэт.

— Когда мы были моложе, собраться было просто. Кто-то крикнул: «Пошли!» — и все пошли. Без календарей, без согласований, без «я посмотрю по силам». А теперь, чтобы увидеть друзей, нужно планировать так, будто мы запускаем космическую станцию из картона и надежды.

— Взрослая дружба не исчезает, — сказала Руконожка. — Она просто ходит медленнее. Иногда боком. Как ты.

— Очень смешно.

— Я не шутила. Это комплимент.

Вадим хотел улыбнуться, но не смог.

Он встал, взял маленькую сумку, положил туда яблоко, печенье, термос и зачем-то отвертку, потому что взрослый мужчина-рак не может выйти из дома без предмета, который может «вдруг пригодиться».

— Куда ты? — спросила Руконожка.

— К озеру, — сказал Вадим. — Раз уж выходной есть, проведу его сам.

— Можно я с тобой?

Вадим посмотрел на неё.

— А у тебя разве нет дел?

Руконожка подняла длинный палец.

— Есть. Проследить, чтобы один красный рак не утонул в собственной грусти на мелководье.

Так они пошли к озеру.

Лес встречал их обычной лесной суетой. Белки спорили из-за орехов так яростно, будто делили наследство. Дятел стучал по дереву с видом работника, которому сказали: «Ну ты же быстро». Где-то вдалеке неизвестный зверь кричал: «Я не опоздал, я драматично появился!»

Вадим шёл боком и молчал.

Руконожка шла рядом и тоже молчала. Она умела молчать так, что рядом с ней становилось не пусто, а спокойно.

У озера всё было почти как раньше.

Старая скамейка. Тихая вода. Камыши, которые шептались так подозрительно, будто знали все чужие тайны и одну свою. На берегу лежал тот самый плоский камень, с которого Антошка когда-то пытался запустить «блинчик», но попал себе по самолюбию.

Вадим сел на скамейку.

— Хорошее место, — сказала Руконожка.

— Да.

— Можно грустить красиво.

— Я не хочу красиво, — сказал Вадим. — Я хотел весело.

Руконожка достала из сумки печенье.

— Иногда весело приходит позже. Сначала оно стоит за деревом и проверяет, безопасно ли.

Вадим взял печенье.

— Ты всегда так говоришь, будто внутри тебя живёт маленький мудрый дед.

— Не дед, — сказала Руконожка. — Бабушка с бухгалтерией чувств.

Вадим всё-таки хмыкнул.

И в этот момент из кустов донёсся тихий шорох.

Вадим обернулся.

— Кто там?

Из кустов никто не вышел.

Только очень быстро исчез рыжий хвост.

Вадим прищурился.

— Фокс?

Тишина.

Потом из другого куста послышался глухой всхлип.

— Соболь?

— Нет, — сказал куст голосом Соболя. — Это куст эмоционально нестабилен.

Вадим медленно повернулся к Руконожке.

Она смотрела на озеро с таким невинным видом, что любой суд сразу понял бы: виновна, но красиво.

— Что происходит? — спросил Вадим.

Руконожка сделала глоток чая из термоса.

— Не знаю. Может, природа.

Из-за дерева вдруг вылетело перо.

Потом второе.

Потом появился Артурка. Он крался на цыпочках, насколько это возможно для гуся, который считает себя тайным агентом, но при каждом шаге говорит: «га-га» просто от внутреннего давления.

За ним выглянул Антошка.

У Антошки был вид человека, который отменил три дела, перенёс два разговора, забыл один список и теперь надеется, что жизнь не заметит.

— Привет, — сказал Антошка.

Вадим моргнул.

— Ты же не мог.

— Не мог, — сказал Антошка. — А потом понял, что некоторые дела прекрасно портят жизнь и без моего участия.

Артурка гордо выпятил грудь.

— А я отказался угрожающе смотреть на хлеб.

— Серьёзная жертва, — сказал Вадим.

— Очень, — подтвердил Артурка. — Хлеб расслабился.

Из кустов вылез пушной Соболь. Он был причёсан только с одной стороны, поэтому выглядел как роскошный меховой аристократ, попавший под небольшой жизненный компромисс.

— Я пришёл, — сказал Соболь и сразу заплакал. — Правда, парикмахер успел сделать только левую половину, поэтому справа я ещё в процессе становления личности.

Следом вышел Фокс.

В лапах у него была корзина.

— А я, между прочим, всё организовал, — сказал он.

Руконожка кашлянула.

— Почти всё, — поправился Фокс. — Организовал ту часть, где можно сказать, что это организовал я.

Вадим смотрел на них и не понимал, что делать с лицом. Потому что оно собиралось то улыбаться, то возмущаться, то пустить слезу, но рак всё-таки был красный, и эмоции на нём выглядели как оттенки одного и того же помидора.

— Вы же все были заняты, — сказал он.

— Были, — сказал Антошка.