День Молоха

К собственному удивлению, Алексей начал злиться. Возникло ощущение, будто спор идёт о книге, которую он прочитать прочитал, да не больно-то понял.

Всё. Баста. Надо это прекращать.

— Понимаю, Вадим Семёнович. Но давайте больше не будем о Молохе. Он мой друг. Иначе я… вынужден буду уйти.

Скуратов потянулся к письменному столу, взял пепельницу. Щёлкнул портсигаром, и табачный дым устремился к высокому — впору петь про сталинских соколов — потолку.

— Помилуйте, но я пригласил вас именно потому, что вы дружите. Давайте начистоту. Пете может грозить опасность.

Алексей ошеломлённо молчал, наблюдая, как вверх поднимается очередное колечко.

— Вы спросите, в чём дело, юноша. Всё просто. Испытывая кризис и желая доказать себе и окружающим, что его пламя по-прежнему горит, ваш Молох пошёл на отчаянный шаг. Завтра он встречается с французским журналистом Пьером Готье. Жаждет передать в печать одну из последних работ. Смело. Смело и безрассудно. У меня к вам просьба, Алексей. Будьте с ним. Умоляю.

Кровь прильнула к щекам, пальцы запрыгали. Молодой человек вскочил, затем сел. Снова вскочил.

Миссия. У него появилась настоящая миссия!.. Это вам не стишки лабать на студенческих сейшенах.

— Я буду рядом. Ему может грозить опасность, да? Прихвачу что-нибудь. Найду… И спасибо, мэтр! За честь… Побегу. Торопиться надо.

Голос Скуратова настиг его уже в прихожей:

— Постойте, юноша. Последняя деталь — Петя не должен вас видеть. Станьте его незримым ангелом! — сказав это, Скуратов допил коньяк и выверенным движением вернул бокал точно в центр подноса.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ "Масляна головушка, шёлкова бородушка"

Термос был пуст.

Дрожащей рукой — не от холода, а от осознания причастности к миссии — Алексей закрутил крышку. Всё. Последняя порция чая. Напитка, ставшего лучшим другом в эту долгую ночь — ночь, проведённую в подъезде.

Ничего. Где-то уже играет радио, передаёт прогноз погоды. Значит, шесть часов. Скоро этажом ниже брякнет дверь — и Молох выползет из бычьего загона на свет Божий. Ну, фигурально, конечно. Темнота рассеется ещё не скоро.

Дело будет сделано ещё до рассвета. Молох передаст рукопись французскому коллеге из писательской братии.

Убрав пустую жестянку в рюкзак, Алексей сел на ступеньки. Тяжёлые ботинки размазали лужицу пролитого чая. Эх, по возвращении надо будет отдать Аньке — она одна знает, как привести обувь почти в идеальное состояние.

Щёки горели. Он представил, как будет рассказывать о «Великом бдении» товарищам на конспиративной квартире. Эта мысль согревала не хуже коричневой бурды из термоса — и не оставляла на языке рвотных чаинок.

Надо же… два литра за шесть часов — и ничего. Не приспичило. Физиология посрамлена рыцарским духом.

Виват! Даёшь!

Щёлкнул замок — и по лестнице вниз покатились тяжёлые шаги. Это он! Молох…

Алексей вскочил и прижался к стене, не обращая внимания на свежую побелку. Мелкими перебежками бросился следом.

Хлопнула дверь подъезда. В свете уличного фонаря мелькнула высокая фигура с портфелем в руке.

Отлично. Теперь немного подождать, пока Молох похлопает свою «Копейку» по крыше и прогреет движок. Пять минут? Семь? Не больше.

Определив по звуку, что парковка перед домом опустела, Алексей выбежал на улицу и опрометью бросился за угол. Ледяной ветер гирляндой развесил снежные крошки над верхней губой.

«Волга» Скуратова уже пыхтела мотором. Водитель-умница не спал — всё, как велел Алексей. С ума сойти!..

— Гони за ним! Не упусти!

— Без сопливых гололёд…

Настоящая погоня. Или, скорее, слежка — по ночной Москве, вдоль набережной. Красота. Полёту мыслей не мешал даже пресловутый запах бензина.

Чёрт. Здорово Молох управляется со своим «советским фиатом». Красные габариты почти скрылись в метели.

— Жми, ну чего ты…

Водитель дёрнул плечом. Ладонь в кожаной перчатке сдвинула кепку на затылок — чтобы не мешала смотреть.

Захлёбываясь от восторга, Алексей машинально сунул руку в рюкзак и нащупал портняжные ножницы — те, что так напоминали кинжал.

Если понадобится — не задумываясь пустит их в ход! Только суньтесь к Молоху…

А к такому, пожалуй, и сунешься.

Красавец! Сам кому хочешь зубы пересчитает. Человек действия. Лихо ездит, ни от кого не зависит. Сам себе пастух — и сам зверь.

Алексей вздохнул.

А Скуратов… Скуратов — и вовсе может сделать так, чтобы другого возили, да ещё и не выходя из кабинета. Вот она, настоящая сила. Не в действии — а в слове.

Бешеная гонка началась в спальном районе и закончилась в пустынном по утреннему времени Нескучном саду. «Волга» остановилась в разумном отдалении от машины Молоха.

— Да, молодец, что не рядом. Не хватало, чтобы нас заметили. А где он сам? Куда делся?

Водитель молча кивнул в сторону. Там, чернея среди сугробов и заиндевелых тополей, маячила фигура Молоха.

— Жди. Я скоро.

Алексей вынул из рюкзака ножницы и сунул во внутренний карман куртки. Термос оставил в салоне. Не таскаться же с ним. А если брякнет? Да и в драке — лишняя обуза.

Остриё неприятно ткнуло в ребро сквозь подкладку «рыбьего меха».

«Ну вот, — с горьковатой бравадой подумал молодой человек. — Теперь я вооружён. Как настоящий телохранитель».

Он поднял ворот, чувствуя тяжесть своего «оружия», и сделал первый шаг к ограде. Ноги отказались повиноваться. Не от страха — вздор! Скорее от долгого сидения. Или от того, что мочевой пузырь наконец вспомнил о двух литрах выпитого.

Шалишь, дружище. Нашёл время.

Алексей рывком двинулся по заметённым, нечищеным аллеям, стараясь не упустить Молоха из виду. Что это у него в руках? Шахматная доска? А куда делся портфель? Оставил в машине?

Проклятье. Как сделать, чтобы снег не скрипел под ногами? Его, должно быть, за километр слышно. В такой-то тишине. Хотя… Нет. Звуки перебивает монотонный гул просыпающейся столицы. Не город — а неисправный трансформатор: бууу… да бууу…

Наконец Молох остановился. На перекрёстке четырёх тропинок, что полукругом обходили площадку со столиками для игры в шахматы. В эту минуту они напоминали засыпанные обелиски. Алексей хмыкнул: «Тоже мне, Стоунхендж!»

Молох смахнул с ближайшего снег. Доска с осторожностью домашнего кота разместилась на столешнице.

Алексей застыл, отчаянно надеясь, что Молох не обернётся. Если бы не позывы в сортир, он бы заранее приметил, что объект сбавил скорость и вот-вот остановится.

Надо спрятаться. Куда? За лавочку справа или дуб слева. Конечно, за дуб! Во-первых, это куда поэтичнее, а во-вторых, под лавочкой — жёлтые пятна собачьей мочи. Мерзость.

Недолго думая, Алексей шагнул за дуб и… едва не вскрикнул. Под ботинком хрустнуло тельце дохлого голубя. Чёрт бы его побрал!..

Может, всё-таки за лавочку?

Поздно.

С противоположной стороны сада к Молоху приближался человек. Это наверняка журналист. В Союзе не носят таких пальто. Разве что в качестве реквизита на Мосфильме.

Вот оно. Началось. И я в эпицентре.

Молох поднял руку в приветственном жесте. Не слишком ли картинно? Всё-таки не римский патриций…

Наблюдая за встречей, Алексей переступал с ноги на ногу. О чём, скажите на милость, можно так долго говорить!..

Ага. Вот шахматная доска перекочевала в руки француза. Вот он уходит. Молох смотрит вслед.

Что — всё? Так просто? И банально?

Не успел Алексей испытать разочарование, как из-за кустов посыпались люди в штатском. Взяли Молоха под руки, окликнули иностранца.

«Беги!» — мысленно крикнул ему Алексей, разом забыв о ножницах во внутреннем кармане. Ноги приросли к сугробу, горло обожгло, словно наждачной бумагой.

И тут журналист повёл себя странно. Посмотрел на часы, покачал головой и вдруг — на чистом русском:

— Ну чего так долго, лейтенант? Я весь продрог.

Оперативник бесцеремонно пошарил в доске.

— Есть. Рукопись у нас. Посмотрим… «Зрак ветра». Как претенциозно. Ладно, ребята, пакуйте этого и везите к первому. Я — в управление.

Едва дождавшись, пока парк вновь опустеет, дрожащий Алексей чуть не пулей вылетел из укрытия. Озябшие пальцы расстегнули пуговицу — и Алексей, поливая тропинку, заскрипел зубами:

— Считал себя гусём, что некогда спас Рим, а на деле… петух. Масляна головушка, шёлкова бородушка.

ЗРАК ВЕТРА (рассказ)

Рассказ

«И вопрошаю: «Како укрытися от вихря лютого?» И ответиша ми глас звонок: «В сердцевину его вниди и стани». И внидох я, и встани — тишина. Но пути обратно нет, яко плоть моя осталась на стенах ветровых».

— Речение о ветряном зраке.

Эшафот. Ступень первая.

«ВЕТЕР»

Ветер хлестал Алексея по щекам. Худосочная бородка трепалась, словно клок соломы на пугале.

Он собрал волю в кулак — и ноги сами шагнули на эшафот.

Чувство слабости било сильнее урагана. Нужно взять себя в руки. Ведь поверх трясущейся плоти — кафтан дьяка Преображенского приказа. Лицу положено соответствующее выражение: крепко сведённые, можно сказать «казённые», брови. И никакого страха.

Странное дело: при виде государева человека толпа стихает. Всегда. Ни дать ни взять свеча, что гаснет под медным колпаком.

Так и нынче — замерли. Смотрят. А ну, что скажет?.. Стало тихо.

Лишь ветер свистел над площадью, разбойничий и злой.

Алексей вздрогнул. Прижал к груди листы приговора — жёлтую бумагу, испещрённую мелким, бисерным почерком. Его почерком.

Он писал усердно, сколько себя помнил. К двадцати годам довёл чистописание до совершенства. Этакий почерк годился для святых книг, философских трактатов иль поэтических виршей.

Как потратил Божье благословение? К чему сподобил?..

Вся служба — клепать приговоры. Четыре долгих года он записывал «сказки» — бред истязаемых на дыбе.

Красота букв не желала мириться со смыслом: как можно изящно вывести — «и бить оного лиходея до рассекновения плоти»? Страшное следует писать дрожащей рукой, с кляксами да помарками — не чисто, но с болью. А лучше — с молитвой.

Глядя на притихшую толпу, приметив, как мухи кружат над неряшливо отмытым пнём со следами топора, дьяк вздохнул.

Сказать по совести, его история началась именно с кляксы.

Никогда теперь не забыть, как рука его подвинула чернильницу…

Допросная изба. Понедельник первопреступный.

(Четыре лета назад)

Рука его подвинула чернильницу…

Так, чтобы стояла под прямым углом — в правом конце стола. Как у всех. На лист упала тень. В избе, и без того душной, повис аромат гвоздики.

Алексей знал — сие любимый запах начальника. Дородного мужчины по прозвищу «Груша». Слово безобидное и по-своему милое. Однако всякий, кто служил в Преображенском, ведал: Григорий Грузнов только с виду напоминает вкусный плод. Голова лысая, щёки румяные, пузо круглое. Приятный взору лик да сладкий, сочный голосок — всё обманчиво. Он, если и груша, то гнилая, налитая ядом.

Над самым ухом гаденько мурлыкнуло:

— Подьячий Борзунов, как же ты, мил человек, проглядел этакое безобразие?

Сказать, что Алексей вздрогнул, — ничего не сказать. Он задрожал всем телом. Всем естеством.

Плоть отозвалась на голос старшего дьяка прежде разума — мурашками по спине, холодным потом над верхней губой, оскобленной по заведённому обычаю.

Палец Груши лёг на приказ. Аккуратно подстриженный ноготь чуть надавил на лист под словами: «первый боярин да воевода Смоленский».

Не знай Алексей о нраве начальства, решил бы: тот робеет сделать замечание.

— Сие есть лиходей, — ласково произнёс Грузнов. — Ослушник отечества и государя нашего — Петра Алексеевича. А ты, Борзунов, голубиная душа, пишешь: «боярин и воевода». Оно, конечно, так… да не надобно. По глазам вижу — уразумел. Иные-то как смотрят: зенки выпучат, взглядом пожирают. А ты…

Алексей хотел сказать, что подобный взгляд положен по уставу. Однако промолчал. Дрожь почти унялась.

Вдруг с пера на листок упала чёрная капля. Клякса растеклась по так и не дописанному приказу.

Старший дьяк поморщился, будто чернила угодили ему на сафьяновый сапог, и картинно развёл руками.

— Мотай на ус, Борзунов. Невежество — есть хаос. Оно как ветер. Сметает всё на своём пути. Особливо в нашей отчизне. Мы с тобой — тонкий заслон. Строим порядок. Буковка к буковке, кирпичик за кирпичиком. Ежели всё правильно содеять — выйдет крепкая стена. Целая крепостца. Можно ли нам пропустить хоть каплю раствора мимо?

Алексей кивнул.

— Перепиши, мил человек. Будь ласков. А почто рука трясётся, Лёша?

Улыбка Грузнова настолько не вязалась со стеклянным взглядом, что казалось: будто из гроба улыбается покойник. Ни дать ни взять — кто-то сунул пальцы в уголки синих губ да растянул в стороны.

Борзунов поспешно убрал ладонь со стола. Открыл было рот — сказать: «От бессонницы». Или: «От великого страха». Но язык обратился в тряпицу. Как он сейчас жалок!..

Перед внутренним взором предстал собственный неказистый образ: слишком худой, слишком высокий. Тени под глазами — словно кляксы на жёлтом пергаменте.

Алексей подавил желание перекреститься. Поднял взор…

Грузнов смотрел в самую душу. В глазах — ни гнева, ни сочувствия. Так плотник глядит на брусок, оценивая, где ещё пройтись рубанком.

Молчание затянулось. Нужно что-то сказать.

— От… от усердия, господин дьяк.

Грузнов кивнул, будто ждал именно этого ответа. А дождавшись, черкнул пером в невидимом списке. Сделал мысленную заметку.

— Усердие должно быть твёрдым, как подпись под указом, — улыбнулся он и потрепал подчинённого по русым вихрам. — Трудись. И верь: в нашем труде всякое слово — аки гвоздь. Вбивай в шаткий каркас государства Российского. Укрепляй. А оступишься — выйдет, что в собственную домовину. Сиречь — гроб.

Запах гвоздики удалился вместе с мягкими шагами.

Проводив начальство взглядом, Алексей трижды мелко перекрестился.

Эшафот. Ступень вторая.

«ТИШИНА»

Тишина была полной. Лишь в голове звучал голос дьяка.

— Как шагнёшь на плаху, Лёша, — наказывал Грузнов, — не суетись. Встань. Медленно огляди собравшихся. Помни — ты власть. Закон! Земной лик Государя. Сию науку затверди крепко…

Горло сдавило, губы ссохлись, словно гороховые стручки под солнцем.

Затвердить-то он затвердил. Наука, прямо скажем, немудрёная. Да поди исполни!..

Он не мог оторвать взгляда от пня.

Здесь рубят головы. Палач заносит топор — ррраз! — и о дощатый помост бьётся голова казнённого. Бежит прочь, словно колобок от бабушки.

Жуткая сказка.

И сегодня в этой сказке он — Алексей Борзунов — главный рассказчик. Скоморох… Слушатели собрались. Вон их сколько: стоят, ломают шапки.

Волнение толпы ощущается каждым членом. Оно, будто комариный писк, звенит над ухом. Нудит, превращая тишину и покой в сон.

Алексей стиснул пергамент. Брови сошлись над переносицей.

Странное дело, но здесь, в непосредственной близости от плахи, подьячий чувствовал себя… в безопасности.

Ни на крепостной стене, откуда за ним наблюдал Груша, ни среди толпы, а тут — в центре страха. В зраке ветра.

Теорийка работала.

Но когда она появилась?..

Допросная изба. Вторник младой, к наукам прилежный.

(Три лета назад)

Солнечный зайчик разгулялся по стене допросной избы, словно ярмарочный петрушка под рукой кукловода. Живо и бестолково. С той разницей, что на ярмарке обыкновенно пахнет свежей сдобой, а пыточная камора полнилась ароматами раскалённого железа, мочи и пота. И, само собой, гвоздики.

Груша, насвистывая, повернул над жаровней щипцы. Голос как всегда бесстрастен, деловит:

— А теперь готовься писать, Лёшка. Инструменты порядком прокалились, настало время беседы. Ну, Фомка, приступим?..

На скамейке заёрзал стрелец.

Алексей с готовностью обмакнул перо в чернильницу. Несмотря на то что его конторка находилась в отдалении от жаровни, по лбу, спине и даже рукам текли струи пота.

В красноватом отсвете углей он казался ещё более худым и высохшим, будто писал не чернилами, а соками собственного тела.

— Говоришь, Фомка, не был ты на сходке в ерофеевском кружале? — спросил Груша, поправляя и без того безукоризненный, без единой складки кафтан.

— Не был, благодетель... Не был. Вот те крест!

— Ах! Вот неприятность… — Грузнов не повысил голос, но в нём прозвучала досада. Бесстрастная досада писаря, нашедшего погрешность в бумагах. — И кто из вас прав? Никодим Крапива сказывал, будто ты первый явился на зов сотника. Сотник, кстати, что у него за странное прозвище — Гуси-Лебеди? — и вовсе записал в бунтовщики весь полк. Вот так страница-злодейка и пестрит, Фома. Разными почерками, разными чернилами. Да все супротив тебя. Кому верить? Расклад зело горький…

Алексей старался не вслушиваться.

Он почти привык просто писать. Почти.

Руки больше не дрожали: строчки ровными линиями ложились на пергамент. Лишь где-то в груди сердце-лиса рыло нору, заслышав лай собак.

Груша потянулся к щипцам, сдвинул их так, чтобы лежали строго посередине углей.

Стрелец едва не взвыл. Но Алексей знал: начальник сделал это не для того, чтобы напугать.

Это не было частью допроса. Лишь привычка.

Дьяк был как всегда безмятежен.

Чёртова гадюка! Даже завидно…

Именно в это мгновение в голову Алексея и пришла теорийка о «Зраке ветра».

Ветер — злая, могучая сила. Так? Так. Тем же огнём ещё можно согреться или приготовить пищу, а ветер… От него одна беда. Но там, где он зарождается, царит тишина. Всегда тишина… Чтобы не быть опрокинутым, нужно не бежать. Нужно стать его частью. Встать у истока. Тогда, и только тогда, тебя не заденет…

— Так что, Фомка? — Груша говорил так проникновенно, что Алексей почти поверил: сейчас начальник встанет и обнимет опального стрельца. — Готов к покаянию?

Допрашиваемый заговорил. Сперва тихо и кратко, затем всё громче и пространнее.

Борзунов заносил каждое слово на бумагу с лихорадочным усердием, стараясь, чтобы почерк был безупречным и, елико возможно, мелким. Стараясь встать в зрак ветра.

В горле стоял ком — приторный привкус гвоздики.

Эшафот. Ступень третья.

«КЛЫКИ»

Клыки крепостной стены проступали в утреннем сумраке, будто кровавое пятно на перевязанном челе.

Толпа замерла в ожидании. Взоры, как по команде, устремились к «Сергиевым вратам» — знаменитому ходу сквозь башню, над которым издавна висит лик Сергия Радонежского, утешителя страждущих.

Раздался скрежет. Железная решётка с неторопливой торжественностью поползла вверх — и из врат показалась вереница белых рубах. Десяток осуждённых, чьи лица сливались с серой пеленой утра, двигались с той механичностью, с какой шестерёнки приводили в движение саму решётку.

Ими управляла покорность, не страх.

Страх поселился в Алексее, болотным стерхом свил гнездо в сердце. Молодой мужчина скрипнул зубами…

«Телом ты, может, и в безопасности, — шепнул внутренний голос, который, в отличие от самого подьячего, был красноречив и многословен, — но что от тебя останется, когда всё это кончится? Твоя душа — не пергамент: её не спрячешь в сенатский архив, отделив сущее от минувшего. Живое неразлучно с мёртвым».

Алексей отвернулся.

По пути в Сенат. Середа зрелая, к делам государевым полезная.

(Два лета назад)

Упряжка неслась по столичной улице, весело звеня бубенцами. Ровный петербургский проспект летел навстречу, со свистящим хохотом швыряя ветер в лица сидящих.

— Ах!.. — вырвалось у Алексея. Его рассеянный взгляд механически проводил упавшую на брусчатку треуголку.

Грузнов покачал головой с тем же лёгким неодобрением, с каким обыкновенно взирал на едва покосившуюся строчку в указе. Однако ничего не сказал.