День Молоха

День Молоха

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ "ЗРАК ВЕТРА"

«Дрались мы, значит, с вашими ветряными мельницами, да вот только ветер оказался… настоящим!»

— Аноним. Третий шахматный столик. Нескучный сад

ГЛАВА ПЕРВАЯ "Копейка рубль бережёт"

«В первый понедельник апреля 1625 года всё население городка Менга, где некогда родился автор «Романа о Розе», было объято таким волнением, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель…».

Строки любимого романа крутились в голове перед самым пробуждением — нудели, как комар, вонзаясь в мозг слог за слогом.

Пётр глядел в потолок. Лежал, закинув руки за голову, и думал — как бы он перефразировал это, начиная роман о сегодняшнем дне? О дне Молоха… Ухмыльнулся. Должно быть, так:

«В последний день февраля 1979 года население стольной Москвы, где родился автор пока ещё никому не известного памфлета „Зрак ветра“, не было объято не то чтобы волнением — нет, оно хранило ледяное спокойствие. Пролетарии явно собирались превратить этот день в очередной календарный лист, что отрывают и бросают в мусорную корзину — вместе с газетами и пустой пачкой „Беломора“».

Он сел. В голову ударил убойный дуплет: табак и водка — напоминание о ночном самоуничтожении. Облезлая хрущёвка поплыла перед глазами.

Чёрт!.. Давно пора переклеить обои. Какие-нибудь ромашки или кубики — что-нибудь нейтральное… Чёрно-белые полоски просто убивали. Тоже мне зебры в берёзовой роще.

Кап… Кап… Кап…

Раковина насмешливо принимала удары воды. Сквозь стену пробивался голос диктора — передавали сводку погоды. За окном бушевала метель. Всё это гудело в похмельной голове с настойчивостью председателя Литфонда.

Почесав затылок, Пётр поднялся — медленно, будто вытаскивал себя из болота, — и двинулся на кухню. Почему с вечера не открыл форточку? Духота давила с такой силой, будто на темечке сомкнул зубы крокодил.

Пить!.. Скорее…

Вода в графине отдавала подозрительной зеленью. Ну уж нет.

Скрипнула дверца холодильника — и с решётчатой полки в ладонь перекочевала початая бутылка «Столичной». Последняя, между прочим — надо бы купить ещё. Про запас.

Чёрт! Где хоть один чистый стакан? Плевать, этот сойдёт.

Пётр сел за стол, налил себе порцию. Как всегда — ровно на палец.

Эх… Хороша, чертовка!.. Прямо гоголевская немая сцена, аж слёзы из глаз.

Он затаил дыхание и привычно поморщился — не от вкуса (тот давно перестал чувствовать), а от ожидания нестерпимого пламени в желудке.

Захрустев чёрствой горбушкой, попытался приглушить жжение. Физические ощущения, как наименее контролируемые, давно перешли в разряд «неизбежного зла», но духовная составляющая требовала особого подхода. Утешение — почти каждое утро — отыскивалось во фразе:

«Всё в литературу!» — эта мантра спасала, как спасают кавычки, когда хочешь уберечь текст от патетики.

Любая пакость, если она несёт сложные чувства и угрызения совести, есть не что иное, как уголь для локомотива под названием «Художественная проза». Топливо всякого писателя.

Пётр поскрёб небритую щёку:

— Ну, Молох, соберись. Предстоит важный день. Нужно жечь сердца глаголом, но сперва потушить свои трубы.

Налил ещё. Выпил. Уткнулся носом в рукав фланелевой рубахи.

Вообще-то вторая порция — против правил. Однако сегодня — ничего, можно. Чтобы не дрожали руки, надо завести «малого механического быка».

Пётр откинулся на спинку стула, ощущая, как внутри разливается тепло. В голове прояснилось. Наступил тот краткий миг похмельной ясности, когда мысли выстраиваются в стройные, как клавиши печатной машинки, ряды.

Молох — это ведь бык. Вернее, поганый божок с головой быка. Но само животное ни в чём не виновато. Пётр Молоховский включал в себя обе ипостаси — мятежного духа и домашнего зверя. Малый бык — для упрямства: каждое утро наливать ровно на палец, садиться за стол, молотить по «ундервуду». Писать, чтобы жить. А Большой — для времени исторического: реветь на площадях, поднимать на рога несправедливость. Какой важнее — Пётр, сказать по совести, не знал. И плевать.

Сунув за ухо папироску, он встал к окну. Шшшух. Жёлтая от табачного дыма тюль отодвинулась в сторону.

Улыбнулся, глядя с высоты пятого этажа на сверкающую инеем крышу своего «русского фиата».

Вот она — свободная социалистическая республика на колёсах. Его собственная страна. Его собственная валюта — та самая копейка, которая рубль бережёт! Четыре колеса, карбюратор, бак. Сел, завёл — и поехал. Точнее, полетел: ездить медленно Пётр не умел. Он становился самим собой только на дороге, когда стрелка спидометра переваливала за сотню.

«И уподобился ветру, и с ним вознёсся!» — мелькнуло в голове.

Рассказ «Зрак ветра» был дописан. Вернее, работа над ним закончена: дописать, как известно, ничего нельзя. Только поставить точку. В любом случае пора, о народный трибун, явить творение массам.

Тьфу, чёрт с ними, с этими массами.

Творение будет явлено французскому журналисту — тому, которому за это деньги платят. За риск, любовь и уважение к советскому слову. И за покровительственное похлопывание по плечу, кстати, тоже.

Дать бы самодовольному карасю в морду. Нельзя. Обидится — и не передаст «шадевр» самиздата в «ля печать».

К слову сказать, пора. Большой бык бьёт копытом, а Малый подсказывает, что время на исходе. Мосье Пьер (тоже мне тёзка!) ждать не будет.

С минуту покрутившись у зеркала, занимавшего почти всю прихожую и располагавшего к самолюбованию, Пётр провёл гребешком по элегантным залысинам. Вихрам, что окончательно одержали верх в день рождения, в тот торжественный и нафиг никому не нужный сорокапятилетний юбилей. Драповое пальто выцвело, зато роговая оправа здоровенных очков отлично гармонировала с цветом шарфа.

Осталась самая малость.

Подошёл к столу и порылся в бумагах. Печатный текст был кое-где усеян пометками цветных карандашей, а в иных местах вычеркнут целыми абзацами.

Ага, вот она.

Папка с рассказом перекочевала в портфель. Там со вчерашнего вечера ждали ключи от ВАЗ-2101, водительское удостоверение, корочка члена Союза писателей и обрывок штанины от кальсон — для финальной протирки «железного коня».

Прежде чем выйти из квартиры, Пётр взял с тумбочки шахматную доску, щёлкнул тумблером — лампочка-груша погасла. Он привычно подмигнул ей, будто прощаясь, и был таков.

Его ждал ледяный ветер, а потом — рёв мотора и красивое будущее. В чём бы оно ни заключалось.

Молох не заметил, как на верхней площадке качнулась тень. Собственное хриплое дыхание не позволило расслышать шаги за спиной.

Впрочем, есть ли в этом смысл? Может, это просто тень быка?

Дверь захлопнулась. В прихожей стало тихо. Только из кухни снова донеслось: кап… кап… кап… Раковина продолжала свою издевательскую песню.

ГЛАВА ВТОРАЯ "Швейцар и Швейцария"

Анна проснулась за семь минут до будильника. Как всегда. Исключение делалось разве что по воскресеньям — тогда мать, царствие ей небесное, будила их с братом Лёшей к обедне.

Теперь ритуал был иным: лежать и слушать звуки.

Звуки живого мира.

Разумеется, не дикой природы, а гул лифта, бульканье воды в стояке, хлопки подъездной двери, скрип снега под ногами тех, кто каждый день ровно в шесть утра по московскому времени спешит на завод. Так сказать, звуки урбанистической фауны.

Как там пелось в «Александре Невском»?

«Вставайте, люди русские,

На славный бой, на смертный бой…»

Что-то в этом роде.

Растерев лицо до красноты — чтобы поскорее проснуться, — Анна поднялась и методично заправила кровать. Отступила на шаг, любуясь выверенной геометрией подушек и ровным срезом одеяла.

Губы тронула улыбка: подобной чёткости позавидовал бы даже прапорщик ракетных войск. Если верить уставу Красной армии, который она подклеивала вчера на работе, это была не просто заправленная кровать, а настоящая гордость казармы.

Хотя… Для полноты картины не хватало всегдашнего элемента — плюшевой собачки Зинки с пуговками от халата вместо давно отвалившихся глаз. Вот теперь хорошо!..

Чмокнув старую знакомую в пластмассовый нос, Анна подошла к окну. На крыше телецентра, невзирая на метель, мигал красный огонёк.

— Маяк горит, берега держать велит, — произнесла она любимую присказку и сунула босые ноги в тапки.

Взгляд невольно скользнул на расчищенный сугроб — туда, где иногда стоит Петина «копейка». Подумалось: «Пустое место. Уже или ещё?»

Господи, что за бред!

Украдкой, чтобы брат не видел, перекрестилась. Пора готовить завтрак.

Выйдя на кухню, потянулась к термометру, но иней плотно сковал подветренное окно, и Анна так и не узнала, сколько градусов за бортом. Радио давно сломалось, а посему погода оставалась загадкой.

Хорошо — сегодня никуда не надо. Смена в библиотеке только завтра.

Нарезав брату его любимую докторскую — тонкими, интеллигентными кружками, — налила полный стакан кефира и взглянула на часы. Почти семь. Рано. Лёшка встанет минут через сорок.

Чаю не хотелось. Можно приступить к операции «Полная морозилка» и наконец налепить пельменей. Фарш и тесто ждали ещё с вечера.

Пузатые кругляши с аккуратными ушками заполняли поднос, и Анна отдалась механике движений. Мысли текли сами собой… Мука на столе напоминала снежные следы… Те, что Пётр Молоховский оставил на паркете читального зала ровно год назад.

— Девушка, здравствуйте! Мне бы уездные карты с сетью железных дорог до семнадцатого года. Тульская губерния.

Она подняла глаза от карточки с библиографией И. С. Тургенева. Карие глаза сверкнули под линзами очков.

Кто это такой интересный? Надо же, тоже очкарик. Только старый — лет сорока, не меньше. Побрился бы, что ли, прежде чем входить в сей храм…

— Товарищ, это библиотека имени Маяковского, а не железнодорожный архив.

Посетитель хмыкнул.

— Да что вы! Я, должно быть, плохо протёр очки — не разглядел табличку на входе. Пардон, милая барышня, но мне нужны не чертежи, а согласованные земством маршруты. В Союзе писателей шепнули, будто у вас всё это наличествует.

Анна поправила манжет. Ясно. Очередной романист-публицист, инженер человеческих душ и, кто бы сомневался, непризнанный гений.

— Вы хотите доказать, что рельсы проложили, преступно игнорируя крестьянские наделы? Или, наоборот, подчеркнуть единственно правильный коллегиальный, сиречь товарищеский, способ согласования?

Очкарик дрогнул — улыбка из иронично-издевательской враз стала тёплой.

— Пока не знаю. Но мне нужно позарез. Горят сроки нового романа. Наверху сказали: либо месяц катайся на тепловозе, прочувствуй трудности рабочей обстановки, либо представь историческое исследование. Мне второе, честно говоря, сильно ближе.

Анна вздохнула. Куда девать очередного страдальца? Вон у него и щёки запали. Наверняка не жрёт из-за своей книжки.

— Фонд земского собрания. Чертежи инженера Мельникова. Пять рабочих дней.

— Спасибо. Век не забуду, ежели, конечно, столько протяну, — он по-мальчишески хихикнул и скосил глаза на карточку под её ладонью. — У вас безупречный почерк. Как у монахини-переписчицы в старообрядческом «корабле». Небось каждая буковка отмолена?..

Она чуть было не зарделась. Поняла — это пусть кривенький, но комплимент. Уголок её рта дрогнул. Не в улыбке — упаси Господи! — а как бы подавая едва уловимый сигнал: «Ваша ирония оценена по достоинству. Вы были взвешены, измерены и признаны… годным».

— Не отмолена. Отсижена.

— П-простите?

— Отсижена на этом вот твёрдом стуле. Он так неудобен, что писать неправильно, зачёркивать и переписывать просто нет сил.

Он рассмеялся. Не хамски, а как-то совершенно по-доброму. Как умеет смеяться лишь друг или…

Анна поморщилась от собственной сентиментальности.

— А если я приду не через пять дней, а прямо завтра и, разумеется, не с пустыми руками? Что скажете… эмм… Не имею чести.

— Аня.

— Очень приятно, а я — Пётр. Так что насчёт завтра, милая Аннушка?

Она пожала плечами. Взгляд её упал на читательский билет, который посетитель положил на край стола. «Молоховский Пётр Тимофеевич» — прочла она краем глаза.

— Завтра библиотека будет на санитарной обработке. Придёте — получите аллергический ринит от инсектицидного порошка.

Посетитель с готовностью поднял руки. Дескать, сдаюсь на милость победителя. Явлюсь, когда прикажут.

— Вы прямо как швейцар посреди Швейцарии, Аня. Порядок в порядке.

Его взгляд не ожёг, а согрел.

Вот тут она улыбнулась по-настоящему. Мужчина не обиделся, не надулся, а сделал единственно верный ход: спрятал клыки и доверчиво подставил брюхо — чеши — не хочу. Пёс виляет хвостом. А может, тут порода?

Время покажет.

Вопреки собственным правилам, она смотрела, как он уходит, — пробирается по сугробам к машине. И тогда случилось удивительное: рука потянулась к окну и коснулась холодного стекла там, где его силуэт мелькал в метели.

Одёрнув пальцы, вернулась к тургеневскому каталогу. Глупость и пошлость. В тот день она ещё долго ругала себя за мягкотелость, но щёки предательски горели.

Год пролетел, как миг.

Очередной пельмень никак не желал лепиться. Тесто пристало к пальцам, фарш выпал на стол. Всё потому, что закончилась мука. Надо бы сходить за ней на балкон, но это через Лёшкину комнату.

А впрочем… его давно пора будить!

На стук никто не отозвался.

Анна толкнула дверь. Никого. Лишь смятая кровать и тиканье настенных часов. Кровать холодная — значит, Лёшки не было уже давно. Может, с вечера? Она не заглядывала к нему перед сном.

Догадка искрой полыхнула в мозгу.

Опрометью бросилась обратно на кухню. Пальцы коснулись чайника — едва тёплый. Его грели два-три часа назад.

Хлоп! Дверца кухонного гарнитура жалобно задребезжала на ржавых петлях. Так и есть — полка, где стоял термос, пуста.

Лёшка ушёл невесть когда.

Анна выглянула на лестничную площадку. Входная дверь, как это частенько бывало, оказалась не заперта. На пороге — пустая пачка «Беломора». Странно. Лёшка курит «Яву».

Сердце застучало с удвоенной силой.

Она и раньше подозревала, что брат связан с этим диссидентским кружком, где верховодит Скуратов — их с Молохом плешивый кумир. Председатель той самой «Тортуги», о которой Лёшка все уши прожужжал.

Вчера вечером он вернулся от Скуратова поздно, возбуждённый, но на расспросы только отмахивался. А теперь — исчез. Неужто это как-то связано?

А может, вчера, пока она была на смене, к ним приходил Пётр? О чём говорили?

Анна покачала головой. Пачка «Беломора» могла принадлежать кому угодно. Соседу, например. Она сама себя накручивает.

Но Лёшка исчез. Это факт.

Вернувшись в комнату, опустилась в кресло. Под тёплый абажур маминой лампы. Скрипнули пружины.

Спокойно.

Взгляд рассеянно скользнул по комнате и наткнулся на коробку из-под портняжных ножниц. Зачем он взял их с собой? В качестве оружия? Или, как вчера пошутил, — «два в одном: кастет и кинжал».

Господи, во что опять вляпался?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ "Один с двадцати дворов"

Накануне вечером.

— Я один с двадцати дворов, один в поле воин! Сражаться за правду готов! Единственный, кто достоин!..

Алексей, как всегда, не вошёл, а ворвался на кухню. Его острый подбородок, казалось, нёсся вперёд, увлекая за собой голову, а за ней — худое, вечно не поспевающее тело. Молодой человек походил на скелета, которому, придавая ускорение, треснули доской по затылку.

Увлёкшись декламацией, юноша взмахнул рукой — дзинь! — и фарфоровая кружка полетела со стола.

— Лёшка! — сестра упёрла руки в бока. — Чего творишь?! Аккуратней, пожалуйста… Что за стихи? Твои новые?

— Ага! Нравятся? Ещё бы не нравились… Я — гений, Анют, чистый гений. И только ты это понимаешь. Но это пока… Обещаю, очень скоро всё изменится. Он одного меня выбрал, одного из всех. С двадцати дворов, как рекрута при Петре.

Сестра взяла веник. Осколки разбитой посуды с жалобным звоном устроились в совке.

— При Петре? Молоховском?.. Он тебя выбрал?

— Нет, что ты! — прыснул Алексей, потрясая пушком над верхней губой. — При Петре Великом, глупенькая. А выбрал меня вовсе не Молох, бери выше, сам… Ну? Отгадай?

К его досаде, приземлённая сестра заговорила не о том:

— Чем это от тебя пахнет? Опять забыл выложить перчатки из кармана? Они же в снегу… Ну вот, теперь это мокрая тряпка.

— Две мокрых тряпки, — съязвил Алексей, не скрывая раздражения. — И от обеих несёт псиной. Что с того? Кинь на батарею — всего делов! Я тебе, Ань, о важном, а ты…

— Ладно-ладно, не дуйся. Кто там тебя выбрал?

— Скуратов! Вадим Семёнович! Представляешь?

— Скуратов? — Анна замерла. Совок дрогнул, и осколки со звоном посыпались обратно на пол. — Лёша, а зачем он тебе? Ты же сам говорил, он… с большими людьми общается. Ты будь осторожен, ладно?

В этот момент с улицы донеслось громкое «Бип!». Оттолкнув сестру, юноша бросился к окну.

Просиял.

— Лёшка! — Анна потёрла ушибленное плечо. — Вообще-то больно. Мог бы извиниться.

Алексей чмокнул сестру в щёку, махнул рукой и выбежал из квартиры. Дверь возмущённо закачалась на петлях.

Брезгуя лифтом, молодой человек припустил по лестнице. Летел через две ступеньки, а последний пролёт и вовсе прокатился по перилам, нимало не заботясь о свидетелях.

Перед подъездом, кашляя выхлопным газом, ждала старенькая «Волга» цвета выгоревшей глины, а в ней персональный шофёр. Всё как в кинофильмах: руки на руле в кожаных перчатках, кепка сдвинута на самые брови.

Вот это жизнь! Ай да Скуратов! Не просто пригласил к себе, где, между прочим, не все из «тортуговцев» бывали, а прислал машину. С ума сойти.

Уважает мэтр Лёху Тишкина. Отношение не к мальчику, но к мужу.

Аньке и её женишку Молоху до такого обхождения, как до Луны.

Обрадовавшись «Волге» в первую минуту, Алексей выкинул поездку из головы, когда машина выехала из занесённого двора. Он то гадал, зачем его пригласил столь могущественный человек, то принимался складывать строфы нового — непременно эпохального — стихотворения. Ни то, ни другое не принесло результата. Дорога была недлинной.

Выскочив из машины, Алексей поморщился и громко хлопнул дверью. Проклятый запах бензина. Из-за него разболелась голова.

Шагая по тротуару, бросил короткий взгляд на массивный дом тридцатых годов. Ого! Глыба… Хотя, наверное, и квартира у Скуратова только с виду роскошная, а внутри — всё тот же запах бензина. Разумеется, фигурально.

Ошибку он понял сразу. Едва переступил порог. Нет. Тут пахло совсем иначе: дорогой парфюмерией, кожаной мебелью и… самой историей.

Не конспиративная халупа, а зимний дворец. Не меньше.

Входя в незнакомое помещение, Алексей всегда инстинктивно пригибался — не столько из-за роста, сколько от привычки… Здесь же впору было прыгать — всё равно до потолка не достанешь.

Из глубины квартиры раздался бархатный голос:

— Входите-входите, молодой человек. Я здесь, в кабинете.

Ну он и вошёл. Чего заставлять человека ждать?

Кабинет представлял собой замкнутую литературную экосистему. Зелёная штора на окне — ни дать ни взять театральная портьера, — а по сторонам два шкафа тёмного дерева. Хозяин, облачённый в поношенный халат поверх свитера, сидел не за печатной машинкой, а ближе к подоконнику — перед стеклянным столиком. Прозрачная столешница, будто официант старой московской гостиницы, презентовала поднос с нарезанным лимоном, графином и двумя бокалами: пузатым хрустальным и чуть поменьше с надписью «На память из Сухуми».

Скуратов поднял взгляд не сразу, а лишь когда наполнил пузатый бокал коньяком и бережно протёр горлышко графина салфеткой. Прозрачные, почти белые глаза — под стать седому венчику на лысом черепе — смотрели с насмешливой искоркой.

— Рад вас видеть. Присаживайтесь. Нет-нет… Ботинки извольте оставить в прихожей. Благодарю. Не угодно коньячку? Венгерский.

— Здравствуйте, Вадим Семёнович. Спасибо, я не пью. Убивает клетки мозга, мешает творческому развитию личности… — наблюдая, как Скуратов нюхает коньяк, Алексей замялся. — Ну, во всяком случае у меня. Другим, тем более гениям, не возбраняется. Вон, кажется, и Пушкин любил пригубить.

Довольный тем, как выкрутился из собственноручно вырытой ямы, повалился в кресло. Ноги инстинктивно поджались, не желая задеть столик.

Хозяин с тонкой улыбкой пригубил «венгерский нектар» и сказал:

— Клетки мозга? Любопытная формулировка. Ближе к Чехову, чем к нейрофизиологии. Что ж, ваша принципиальность делает вам честь, юноша.

Желая как можно быстрее сменить тему, Алексей указал костлявым подбородком на книгу под рукой хозяина.

— А что это вы читаете? Дюма? «Три мушкетёра»? Молох тоже очень любит. Роман… эпохальный.

Улыбка Скуратова стала теплее. Бокал занял своё место на подносе — справа от лимонной нарезки.

— Петя? Не знал… А впрочем, ваш друг всегда был рыцарем без страха и упрёка. Пламенный гасконец от литературы. Не человек — факел! — Скуратов выдержал паузу, лицо приобрело оттенок грусти: — Увы, мне немного не хватает того Молоха. Теперь Петя больше похож на спички, что уютно пристроились возле газовой конфорки с чайником.

От внезапно накатившего волнения Алексей вытянул ноги и, конечно, задел столик. Графин угрожающе качнулся.

— Это вы с чего взяли… Почему решили, что Молох уже не тот? Когда в последний раз с ним виделись? Нет, Вадим Семёнович, вы не правы. Уж простите, но скажу как есть! Молох и сейчас ого-го.

— Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты! — подмигнул Скуратов и, отечески тронув гостя за плечо, поднялся. Почти не глядя сунул книгу на полку, да не под стекло к золочёным фолиантам, а на самый верх антресоли, где почти не видно корешков.

Алексей стиснул кулаки. Надо что-то сказать, но в голову, как назло, не приходила достойная отповедь.

Воцарилась тишина, и она, выражаясь высоким стилем, пахла трупом. Была не такой, как в библиотеке или, скажем, в зале суда, а какой-то… кладбищенской. Впитывала молчание, как склеп впитывает прах.

— Вообще вы правы, Алексей, — опустившись в кресло, Скуратов дал старт новому витку беседы, но странное дело — его шелестящий голос вовсе не разогнал замогильный морок. — Я давно его не видел, но слышал от общих знакомых, будто Петя всерьёз заинтересовался архивами.

Алексей наконец совладал с собой. Выпалил, боясь, что горло вновь скуют ледяные цепи:

— И что с того? Молох — историк. Вы читали его «Стрельцы у трона»? Это же скрупулёзный анализ бунта 1698 года!..

— Как точно вы подметили, юноша. Браво. Почему бы не взять метафору из истории? Только не русской, а греческой. Архив — особенно тот, для которого требуется спецдопуск, — это лабиринт Минотавра. Оттуда можно выйти с пустыми руками, с новой истиной или… остаться навек хладным трупом на рогах зверя.

«И этот про труп!» — мысленно поморщился Алексей, начиная жалеть, что отказался от коньяка. Хоть согрелся бы.

— Молох — сам бык. Истинное божество. Ещё посмотрим, кто кого возьмёт на рога!

Сказал и вдруг испугался. Что хозяин? Не разозлился на дерзость?

Однако Скуратов и не подумал топать ногами. Слушал, как подобает интеллигенту, разглядывая бокал на свет. И только когда пауза после слов Алексея стала заметной, лениво перевёл взгляд.

— Ах, годы! Мне бы вашу ершистость, молодой человек. Горы бы свернул, честное слово. Теперь давно ничего не по зубам, даже лимон, изволите видеть, прошу домработницу обрезать… Твёрдые корочки не для меня. Но вы не горячитесь. Я ни в коем случае не считаю, что Петя ищет место теплее и сытнее. Тут другое: когда человек столько лет бьётся головой о стену, рано или поздно начинает разглядывать её фактуру. Из чего она и как сделана? Кем? О чём думали строители? Я вам больше скажу, сам через это прошёл. И если бы Петя не столкнулся с подобным, я, право, счёл бы его… незрелым. Понимаете?