Шесть нот

Дряхлое создание в колыхаемом ветром, ободранном – остросюжетном даже – балахоне недвижно стояло над бездной, в нескольких ярдах от него, глядя пронзительно и неодобрительно. Мол, незачем так орать, и так все слышно.

Джейс запоздало прикрыл ладонью рот, в знак понимания.

Старуха хмыкнула и, видимо, передумала отчитывать громогласного бездельника – шагнула к берегу, демонстративно опираясь палками о воздух. Джейс на правах первейшего светского льва не без трепета выступил, подал ей руку, опасаясь, что дама передумает и прилюдно рухнет в манящий простор.

Она непереводимо буркнула под нос что-то на лейландском диалекте, отставила одну из палок, замершую ровно в том положении, как ее отвергли. Приблизилась, прихрамывая на ногу, оставшуюся без опоры, схватилась за галантно предложенную кисть иссохшей пятерней с длинными, не знавшими излишеств ухода ногтями.

Джейс стоически выдержал церемониальную экзекуцию, и старуха, приосанившись, ступила на траву, словно сошла с трона, предварительно сорвавшись с поднебесья. Потом вопросительно воззрилась на него, недвусмысленно косясь на брошенный кривоватый путеводитель. Джейс идею уразумел, но ее реализация… старуха тем временем вызывающе зыркала, молчала, сопела, намекая, что именно сей бесстыжий шалопай при благородной шляпе, и никто больше, виновен в ее прогрессирующей хромоте.

— Спрашивал, касатик? Ступай, учись, коли не шутишь! — сухо заявила владелица волшебных посохов. — Или не сыскать тебе пропажи, аки прошлогоднего снега!

Шантаж? Не похоже. Зачарованно, не отрывая взгляда от пламенеющих синевой хрусталиков, он подошел к пропасти, наобум, навскидку пошарил рукой в близлежащем эфире, надеясь на понимание со стороны выструганного в незапамятные времена орудия. За древностью лет, орудие не реагировало, а бабка смотрела раздраженно и гневно.

— «Баушка, научи!» — передразнила она, используя как аргумент его собственный голос и даже интонацию.

Это было уже слишком, но Джейс, проглотив очевидный факт колдовской манипуляции в чуждом лесном массиве, миролюбиво напомнил:

— Я сказал вам «бабушка» …

Не помогло – старуха неожиданно по-молодецки выпрямилась, словно собралась показательно сосчитать до трех (в ее суровом случае – до одного), и он отвел взгляд, обреченно повернул корпус к той самой пропасти. «Все по плечу», — провожая, шепнул ему в ухо венценосный командир.

— Не тяни, нездешний рыцарь: секунды летучи и неуловимы, и возврату не подлежат, — ласково и певуче, неопознанным тембром донеслось со стороны тыла. В конце концов, если бы эта подпольная эквилибристка хотела, давно отправила бы его в неизвестность. Изящным взмахом трости.

— Все по плечу! — чуть не по слогам прошамкал в спину немелодичный голос, прозвучавший как пароль, – большего убеждения не требовалось. Рванувшись со стиснутыми зубами к зловредному костылю, не ощущая под ошалевшими ногами ничего, кроме ничего, он почти насильно выдернул его из воздуха. Как заново очутился подле бабушки – не отложилось в сознании, но великосветского разума и галантности легионера хватило на то, чтобы преподнести заветную опору не иначе, как в склоненном почтении.

Блаженству странницы не было предела. По всем признакам, она готова была рассыпаться в благодарностях и заодно слезно похвалить, следуя старческому максимализму, но мужественно сдержалась.

— Сударыня, — начал он совсем вежливо, взглядывая на частично оживший хронометр.

— Знаю! — пасмурно перебила фокусница, из-за пазухи достала некую шустроглазую кукушку-пеструшку, беззубо пережевала некую потенциально неприличную дрянь, добытую из кармана повышенной изношенности, принялась угощать пичугу, которая вовсе не брезговала. Видимо, на ихнем лесном хронометре тоже обозначился тусклый освещением полдень, чреватый какой-никакой трапезой.

Джейс не выдержал зрелища и на полном серьезе предложил рваной старушке материальную и физическую помощь. А кукушке – любое обеспечение в условиях орнитологического пансиона, пожизненно. Старуха синевато зыркнула, но покряхтела весьма счастливыми обертонами, всем худосочным обликом дала понять, что позволит ему посвоевольничать, но позже.

Далее дама вспомнила, будто позабыла нечто в полах своей хламиды, и по сей причине передала ему кукушечку, сыто моргавшую круглыми глазками. Джейс ответственно принял ношу, пичуга коготками впилась ему в палец, словно в последнюю надежду. А старушка повела себя непоследовательно, самым вызывающим образом обратилась в деву неимоверной красоты – пшеничные распущенные локоны, тонкий стан, превосходства которого легко заметны даже под мантией, переменившейся из изодранной холстины в золотистую парчу.

Его превосходительство Джейс Стейн по всей форме остолбенел, как и положено в нестроевых гражданских ситуациях. Кукушка же – с большой долей вероятности – изначально приучена была к внезапным метаморфозам со стороны окружающей среды.

Ясноглазая дева молча, ослепительно улыбнулась Джейсу и пропала из виду, оставив его в стойком припадке хлопать глазами, пока кукушка не привела его в чувство, деликатно, но пребольно ущипнув за палец длинным клювом. Джейс шикнул на нее, но глаза пичуги полны были самой бессовестной непричастности. Он не представлял, что с нею делать и чем потчевать, если придется, а она посматривала остренькими зрачками, словно ждала дальнейших приключений. Или же конкретных указаний от боевого командира.

Он вдруг встрепенулся, уразумев, дернулся всем телом, всеми оторопелыми мускулами. На ломаном командирском изложил ей суть поисковой своей проблемы, отчего-то отчаянно жестикулируя, будто сомневаясь в ее способности воспринять устный текст. Начал он классически:

— Понимаете ли, сударыня, где-то в этих благодатных краях заблудилась одна мадемуазель…

Пичуга, продолжая использовать его палец в качестве насеста, выслушала его, отсмотрела все жесты, откровенно скучая, чуть не зевая, заводя круглехонькие глазки к небесным горизонтам. Словно знала, о чем ей докладывают. Дождалась окончания сумбурного, на удивление несвязного сказа (к слову, он и сам себе удивлялся), пружинисто вспорхнула и перелетела на деревце поодаль. Не смея надеяться, Джейс оторопело подошел, и птаха снисходительно полетела дальше, всякий раз ожидая его, приземляясь в пределах видимости.

Глава 4. Два мира, две планеты

В маленькой королевской спаленке не зажигали ни светильников, ни свечей.

Перевитые канделябры покоились в густеющем сумраке, никто не думал беспокоить стародавний дремлющий воск. Рядом с постелью бездымно рдел камин, распространяя ало-золотистую теплоту среди мерно блуждающих теней. В стрельчатые окна переливчатым сапфиром вливался свет, деликатно пробивался сквозь тончайшую молочную кисею. Оконные драпировки вздрагивали от прохлады.

Тея безмятежно засыпала, укрывая светлокудрыми прядями грудь Эллея. Обычно он наблюдал в разливавшемся тихом свете, как она погружается в сон, находясь в его руках, любовался, как неторопливо исчезают серебристые капельки влаги над коралловыми губами и ниже сомкнутых век, выступившие от его пылкости и горячего внимания.

— Отпустишь меня туда? — спросила вдруг Тея невинно, замерев в ожидании ответа. Эллей улыбнулся: тонкие пальчики застыли на его груди, узкая ладошка скрыла подаренную ему подвеску с двумя алмазными сердечками – сердце в сердце, впаянные друг в друга сущности атланта и реантки.

Эллей превосходно понимал ее порыв. Эпохальные сдвиги не обходятся без прямого содействия державной особы, тем более столь прелестной. Именно поэтому безопасность ее в подведомственном мире следует считать самой условной. Но изведавшему преглубинные рубежи венценосцу теперь все нипочем…

— Ну что вы, сокровище мое, как можно… — он тихо перебирал отяжелевшие от влаги льняные пряди. — Предоставьте это мне.

Она живо приподнялась, оперлась на атлетический торс изящными локотками, шелковистые локоны заскользили по скульптурным выступам:

— Ты понимаешь, что… — в глазах ее светилось неземное, неизведанное счастье.

— Согласен, — улыбнулся он, нежно ее поглаживая. — И настаиваю на твоем опосредованном участии. Штурман справится, коль ему назначено. Дождемся добрых вестей…

— Как бы хотелось хоть одним глазком увидеть Нийю… — мечтательно протянула Тея, отчего Эллей спрятал ее в теплом объятии. — А если меня сопроводит Оня?

— Ваше величество желает слишком много невозможного в подлунную пору, — Эллей максимально приблизился к задающей вопросы, глаза в глаза. — Антильская рысь, разумеется, очень весомый аргумент. Но…

Запуская пальцы в буйство темных волос, Тея успела прошептать:

— Я если со мной будешь ты? …

***

Джейс следовал за крылатой проводницей. На сей раз позицию штурмана слегка преувеличили. Пичуга упорно увлекала его в сердце чащобы, при этом столь же упорно помалкивала. Джейс тайно начал подозревать, что воспроизводить какие-либо звуки или хотя бы первобытно куковать – она не приспособлена. Старушка хотя бы вела односторонние воспитательные беседы.

Собственно, он отвечал взаимностью и хранил молчание, пусть и нестерпимо тянуло выражаться в сторону словно бы нарочно возникавших на пути пеньков, коряг, приставучих шипастых кустов с невиданными колючками, витых корней, бесцеремонно цеплявших путника за каблуки, и изумительно задрапированных хворостом ям, напоминавших ловушки для ежиков. Да и света белого по мере проникновения в чащу становилось все меньше.

Случайно сметая перчаткой какого-то гнуса с лица, он обнаружил на ней знатный, сгустившийся уже кровавый след, усмехнулся: вот так искусно, неприметно ранен при исполнении. Не сгинуть бы в этом славном дендрарии так же небрежно для своей персоны – в конечном счете, он пока что командирован и себе не принадлежит, и где-то томительно ожидают его помощи, судя по порывистости лета кукушки. Сейчас вся надежда на избавление юной особы сосредоточилась в одной малой точке – рябенькой необщительной пернатой, влекшей его неведомо куда в тенях и буераках.

Летунья явно спешила, о чем поведывала нетерпеливым вспархиванием и подергиванием пестрого веера, и вскоре Джейс всерьез проникся ее беспокойством, будто бы в самом деле все секунды были на исходе. Хронометр неисправимо работал только в режиме наручных часов, и времени с тех пор, как они начали марш-бросок, утекло уже немало.

Пичуга наконец вмерзла в ветку и деловито прислушалась, Джейс по забавной инерции скопировал ее, но здешний полумрак ничем особенным не отличался в плане звуков – лес жил как ему веками ниспослано: вокруг лишь влажноватое дыхание ветра, шелест, постукивания и поскрипывания, токовище и птичий гам совсем неподалеку. Гам! Джейс вопросительно уставился на проводницу, и она тут же выдала себя. Нет, не куковала, не кукарекала – и не думала настолько притворяться чем-то иным по сути. Просияла не по-птичьи, вспыхнула сочным оранжевым снопиком, озаряя ближние окрестности фееричной бисерной зарей. Брызнули по сторонам света лучистые блики-перышки, окаймленные радугой, стояли ореолом в пропитанном дымкой сумраке и не таяли, а в эпицентре, горделиво воздев голову, совершенно разумно поглядывала великих размеров птица, в полчеловека ростом, не в пример громаднее той самой пеструшки. Пушистое длиннокрылое создание о грустных человечьих глазах, с живописно свисающими, завитыми на кончиках ажурными солнечными перьями, переплетаемыми под воздействием воздуха… Не походило оно на живое видение в лесу – скорее, на летописные репродукции давно канувшей в забвение старины.

Джейс одной частью головы дивился, как это ветка не подламывается под столь значительным шедевром природы. Другим полушарием добросовестно припоминал: некогда, в бытность патриархов, действительно и безраздельно возгуливали в полесьях одухотворенные фениксы. Стратим – послушно всплыло название вида, славившегося потусторонними, заведомо гуманными каверзами. Исполняя волю праведных таежных духов, летучие творения хозяйничали, кстати сказать, не только в Рухнувшем мире, но и кое-где повыше – магистр Алерт рассказывал на лекциях, описывал даже случаи. Припомнить бы, чем еще делился магистр…

Плавным наклоном головы птица-стратим недвусмысленно и строго указала на шум. Что-то не ладилось неподалеку, и Джейса это касалось напрямую – отведенное время истекло, не в пору было дивиться и воздыхать.

Он наскоро, но весьма церемонно поклонился, молвил: «Благодарю за неоценимую услугу!» и спорой, неслышной поступью последовал туда, откуда несся гомон. Едва он поворотился, за спиной гулко и звучно взыграло что-то мелодичное, подобно плотной, дрогнувшей струне первозданных гуслей-самогудов. Он не стал оборачиваться, вполне уверенный, что птицы не стало, как и пречудного марева с огнистыми перышками.

Нет, места здесь просто изобилуют архаичными перелетными образцами – в этом он уверился, углядев быстро и уверенно проследовавшее мимо большое белесое подобие грифона, скрещенного с кем-то еще, без зоологических подробностей. Доселе невиданная птица со знакомым взором – его-то он успел запечатлеть. Любопытно, засмеют его в Тер-Реоне или же похвалят за наблюдательность, если клятвенно заверить, что глаза у грифона точь-в-точь повторяют цвет и выражение, присущие вышнему монарху?

Гвалт, услышанный охотником, производили бесчисленные стаи мелких птиц. Из наспех выбранного убежища Джейс с удивлением взирал, как летучих полков прибывает – слетаются они словно бы со всех концов обеспокоенного леса, чтобы устроить добросовестное сборище и неразбериху, кружа и горланя над убогой охотничьего вида хижиной со слепыми оконцами и тлеющим обломком трубы.

Кривоватая избушка типа завалюшки благородного впечатления не производила, хоть и возвышалась над своего рода лужайкой на целых два ущербных этажа. Беглого взгляда следопыту хватило убедиться: мирно здравствующие здесь граждане никак не являются ни скотоводами по призванию, ни хлеборобами, и в лесники их тоже не запишешь: возделанных садов-огородов нет, пустячных морковных клумб не наблюдается, сама полянка имеет вид крайне неряшливый. Пожалуй, пространство окрест хижины отвоевано стихийно, исключительно по вине сурового климата, вынуждающего граждан время от времени покидать надежную свою обитель и охотиться на сухостой для сугреву.

Шальная мысль моментально обрисовала варианты: в тутошней полосе проживает на выселках седая убогая гадалка либо несклонные к роскоши гномы, за века свои не заслужившие ни одной случайно загремевшей в их захолустье принцессы, способной облагородить скупой до неприличия мужеский быт. Или нечаянная принцесса все же загремела, и именно сей неблагоприятный процесс сопровождают, протестуя, оголтелые стаи? Наличие мелкоперистых орущих, производящих немыслимый поднебесный гомон и как следствие, пролонгированную мигрень – мягко говоря, настораживало.

Судя по всему, сверхзвуковой вывих головы угрожал не только наружному наблюдателю. Вот, некое движеньице в нижнем сегменте терема обозначилось: ветхая преграда, державшаяся исключительно на безыскусно прибитых крест-накрест перекладинах, дрогнула, противно взвыли петли. Джейс поморщился.

Из глубины убежища опасливо выпростался субъект, общности с гномами отродясь не имевший – дородный сиворусый детина: откормленная ряха и ружьишко, ряжен в соответствии с местным уставом в костюм обветшалого, сосланного на каторгу аристократа. Растянутые красными пузырями широченные штаны «с запасом», червленый дорожной пыльцой кафтанец и ярчайший, шитый чуть ли не жемчугами пояс поверх всего этого непотребства.

С выражением крайне мстительным вояка взглянул в подернутые птицами небеса, сквасив гримасу, пальнул наобум, не прицеливаясь, видимо, не имея в виду какую-то надоедливую летучую тварь конкретно. Как дитя оживился, когда птахи, гомоня, брызнули в стороны. Джейса страшно обрадовал тот факт, что ничья невинная тушка в результате беспричинной ненависти не пострадала.

А вот детина не особенно обрадовался, думал зарядить еще, судя по решительной морде лица, но повертел огнестрел в лапищах и сдулся, отчего Джейс сделал приятный вывод о боеспособности засевшего внутри коллектива. Он оглянулся – ни солнцеликих стратимов, ни грифонов… ни вещих стариц – некому вымолвить благословение. Решил уже выступить к приветной двери, благо пни ее – и она рассыплется, но детина, обнаруживший что-то у расшатанного крылечка, брезгливо отшвырнул это нечто, словно в нем проснулась страсть к благоустройству придомовой территории.

Предмет длинным смутным костылем лихо прочертил сумрак, мягко плюхнулся прямиком у логова следопыта. Им оказался псевдостарухин посох с сиявшей на нем, в аккурат ближе к началу (или наоборот, к концу) отпечатавшейся джейсовой пятерней. Перст судьбы.

Глава 5. Кинжал и посох

Неслышный подъем на крыльцо под прикрытием вопящих пернатых, странно воодушевленных явлением лесного странника с многообещающей светоносной палицей… Быстрый взгляд в блазнившее чуть не вровень с землицей окошко показал, что это – очень слепая зона, и рассмотреть интерьер в него можно так же легко, как через пару печных заслонок. Молчаливая благодарность в адрес сиволапого растяпы, ценителя драгоценных перевязей, запамятовавшего запереть хоромы. Аккуратно придерживая, приоткрываем подобие впустилища и неслышно проникаем внутрь…

Скудный свет прерывисто сочится сверху, куда ведут обезображенные не столько временами, сколько нечистоплотными ходоками ступени, наверняка ветхие и ворчливые донельзя. Снаружи сводный хор горланит в исступленном, усиленном режиме поддержки, но скрип изношенного дерева птицы не перекроют. Если только… Джейс тихонько толкнул грубую ручку крестьянского дизайна, дверь с издевательской претензией отворилась. Шум ворвался во вместилище эстетики и минимализма.

— Хью, тетку твою налево без сожаления! — раздалось аж со второго благоустроенного этажа. — Хто должен бдеть на посту? Какого лысого все нараспашку?

Чья-то туша, подобострастно ворча, ступила на несоразмерные половицы, несогласно начала снисхождение: мол, нет добра без худа – это Джейс разобрал четко. Конечно же, сиворусый Хью, молодец при породистых красных штанцах и беспримерно симпатичной подвязке на вздыбившейся талии. Значит, уродца благополучно от чего-то оторвали. Джейс изящно сокрыл себя в полумраке, благо было где, сзади долбанул сивого, сунувшего нос за пределы здания: опробовал костыль с его персональной отметиной. Почему-то нечестное боевое превосходство нисколько его не устыдило.

Бабушкино наследство сработало четко, и главное – бесшумно и наповал. Джейс умело стреножил громилу-барахольщика, используя безотказный, как все дамы в его связи, двойной морской. Подсобные средства для декоративного вязания обыкновенно в избытке водились в его закромах, вперемешку с приятной, согревающей душу и память каллиграфией.

Глава королевского легиона совершенно резонно решил продолжить концерт по заявкам, тем более что зрители очень даже адекватно реагируют. Понятно, для этого он вновь распахнул дверь, на сей раз звучным убедительным пинком, как рассудилось. Дверь чуть не вылетела от грубости, но послушалась.

Сверху вновь взревело не по-женски, и вскоре Джейс подобным же манером успокоил чудака в изысканных потертостях, вооруженного дубинкой возмездия и котомкой, весьма приметной, обшитой до боли узнаваемыми перлами, которые никак не подходили к интерьеру. Джейс начал кое в чем подозревать завсегдатаев этой милой обители, сокрытой в глухомани.

Третий сторожей добровольно снизошел к незадачливой своей судьбине, дабы проконтролировать второго, и вскоре в тесном приемном покое полеживали уже три туши с вычурным жемчужным обрамлением. Гость проявил неслыханное человеколюбие, заботливо прикрыв лежавших найденной тут же парусиной, на которой некогда держали усопшую рыбу, судя по непреходящему аромату.

Сколько их там еще? Саданув по разику каждого уложенного, совсем вскользь, Джейс начал восхождение, предварительно заперев остатки двери – на случай, если из лесу кто-то пожалует на огонек.

Фортуна миловала – на втором жилье он возник почти невидимкой, не опасаясь изобличения со стороны источника света. Зато иные лица изобличены были великолепно, и первым, кого он изобличил, был невысокого роста мальчуган в короткой дорожной мантилье, он стоял к зрителю спиной, загнанный в угол, судя по напряжению, буквально и фигурально.

Подобие погреба, из которого Джейс поднялся, вверху оканчивалось высокой деревянной решеткой, в нее-то и вжался несчастный тонюсенький хлопец, у которого хапуги отобрали уже и пояс, и котомку, и иное, по мелочи, и явно вымогали что-то еще, войдя во вкус. Вряд ли уговаривали проявить альтруизм и прибрать продукты жизнедеятельности в виде свинства.

Безусловно, глава легиона пожаловал если не по адресу, то хотя бы без опоздания. В черте видимости гнусных грабителей значилось четверо – ни дать ни взять сказочное логово с семью заросшими немытыми уродами. Опытным глазом он быстро определил главного приставалу – хмуро-бородатого изверга с лоснившейся усмешкой паука, прибравшего в лапы мотылька. Джейс вспотел, когда услышал текст беседы.

— Прекрасивые ножки! — говорил, сентиментально заводя иллюминаторы, крайний из хмырей, видимо, обладавший самым выраженным художественным воображением.

— Меня больше интересует их происхождение, то есть откуда они такие берутся, — бесстыдно ухмыльнулся бородач.

— Не будь таким циничным, Хоги. Откель они обретаются – вот так верно.

Мальчик быстрым жестом выудил что-то невероятно потешное, поскольку представители лесной вольницы сложились вдвое и крайне неблагозвучным гоготом принялись комментировать его выходку.

— Глянь-ка, оно еще и трепыхается, кухонный ножик кажет! — в припадке восторга постанывала главенствующая образина.

Другие просто нецензурно ржали расстроенному шкету в лицо. Позади ржавших располагался массивный стол с приговоренными не так давно разносолами, следы пронесшейся над ним трапезы внушали как минимум отвращение. Мальчик, видимо, отловлен был в лесу как своего рода десерт. Либо своими прекрасивыми ногами явился ко двору самолично, в надежде, что люди добрые подскажут путь-дорогу…

— Назад, сволочь! Или со своими ходунками распрощаешься, — недружелюбно и крайне невежливо смял Джейс веселую беззаботную паузу.

Мальчик всем телом содрогнулся, быстро развернулся, заставив вздрогнуть Джейса. Да что там вздрогнуть – глава легиона едва не потерял опору под ногами на шатко-валкой лесенке.

В самом деле… возьмите красоту и изящность светлой королевы Теи, облеките все это в костюм конного всадника – получите примерно то же самое. Добавить осунувшееся личико, перепуганный затравленный взгляд…Пряди завитых и слегка перепутанных уже огненных волос спускаются на стройную девичью грудь из-под скрывающего лоб капюшона. Несмотря на просторное одеяние и капюшон, Джейс все разглядел в деталях, моментально. Сжал зубы. Все, кто знал его повадки, могли бы окружающим посочувствовать или же делать ставки на скорость развития дальнейшей интриги – симптом этот передавал состояние выдающегося гнева, ведущего к неприятным для окружающих осложнениям. Бродяги, само собой, этого знать не могли, но это не избавляло их от ответственности. Охнув нелитературно – удивившись на свой бродячий лад – весельчаки на секунду обратились в изваяния.

Этой секунды ему хватило, чтобы перемахнуть через преграду к остолбеневшей девушке – без мала ребенку, сжимавшему в дрожащей руке детский, покрытый затейливыми узорами кинжал.

— Постойте смирно, — взмолился в ее сторону Джейс. И тут отчаянную четверку прорвало на расспросы: кто он, черт возьми, такой, и откуда, и куда путь держит в ихних провинциях, и почто свалился, не телеграфировав, и где теперь непунктуальный Хью и одноименные сотоварищи – вот примерное содержание вопросов, на которые гость не ответил, потому что задали их в неподобающем тоне.

Бородач, коему нанесли оскорбление в собственных апартаментах, авторитетно извлек топорик, в отличие от Хью прицелился и швырнул по адресу новоприбывшего, в качестве блестящего довеска к вопросам.

Джейс, не напрягаясь, отбил его посохом, отправил наобум, куда бог пошлет. Направление было не принципиальным. Топор приземлился на слегка захламленный интерьер справа, вызвав приятный для слуха переполох в стенном шкафу. Согласно виду и звучанию, там держали хрусталь. Бурные упреки по поводу поруганного навеки раритета сменились воплями изумления – Джейс, не сдерживая боевого порыва, бил мягко и эстетично, но сильно, не дожидаясь, пока вояки добудут что-нибудь еще из бездонных своих шаровар.