Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 2: «Пепел и корни.»

Глава 6. В которой тропа оживает, а Буся узнаёт, что у страха глаза велики, зато у храбрости лапки маленькие

Дорога к разлому, отмеченному на карте Валентины Павловны, шла вдоль реки, то приближаясь к воде, то отступая в лес, где пахло прелью и прошлогодней листвой. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, упорно пробивалось сквозь кроны, и от этого на земле плясали золотые пятна, похожие на рассыпанные монеты. Птицы, как ни в чём не, бывало, пели, перекликались, и где-то у самого берега однообразно, как заведённый, куковал кукушонок.

Но Алиса не обманывалась этим спокойствием. Она чувствовала: лес поёт не просто так. Он пел тревожно, с надрывом, словно старался заглушить что-то, что шло из-под земли.

— Она всё ещё идёт за нами, — негромко произнесла Заряна, не оборачиваясь.

Алиса кивнула. Женщина в белом действительно шла следом — не приближаясь, но и не отставая. Она скользила между деревьями, не касаясь ногами земли, и её волосы, длинные, спутанные, закрывали лицо, как занавес. Время от времени она начинала петь — всё ту же тягучую, однообразную ноту, в которой угадывалось слово «иди». И от этого пения у Алисы мурашки бежали по спине.

— Может, её того... прогнать? — предложила Буся, сидевшая на спине у Мирона. — Я умею грозно рычать. Вот так: р-р-р!

Получилось не грозно, а скорее смешно — будто котёнок чихнул. Мирон фыркнул.

— Это не рычание, а недоразумение. Сиди уж.

— А что? — обиделась Буся. — Между прочим, некоторые от моего рыка в обморок падали!

— Кто?

— Ну... бабочка одна. И ещё гусеница. Но гусеница, по-моему, просто спала.

— Вот именно. Твоё рычание усыпляет, а не пугает.

— Зато успокаивает! Это тоже полезно. Может, та тётенька в белом перестанет петь, если я ей порычу? Уснёт — и отстанет.

Заряна, слушавшая их, не сдержала улыбки.

— Вестниц не усыпить, Буся. Они не живые в обычном смысле. Это, скорее, эхо чьей-то беды. Они приходят, когда где-то открывается рана, и поют, пока рана не затянется.

— А если рану затянуть, она уйдёт?

— Да. Но для этого нужно найти источник.

— Так мы и идём! — Буся оживилась. — И затянем! Я буду помогать! У меня лапки цепкие!

— Ты вчера пыталась затянуть дырку в моём свитере и запуталась в нитках, — напомнил Мирон.

— Это потому, что свитер был слишком большой! А рана, может, маленькая.

— Ох, чует моё сердце, — кот вздохнул, — не маленькая.

Осина, который шёл впереди, вдруг поднял руку, призывая к тишине. Все остановились. Лес здесь был реже, и сквозь стволы уже виднелся просвет — там, впереди, стоял дом.

Это была старая изба лесничего — крепкая, хоть и покосившаяся, с замшелой крышей и одиноким флюгером в виде петуха на трубе. У крыльца росли высокие лопухи, а на верёвке, натянутой между берёзами, сушилось бельё. Но не это привлекло внимание Алисы. Возле дома, на скамейке, сидела маленькая девочка и плакала, размазывая по щекам слёзы.

— Люди, — тихо сказал Осина. — Не маги. Простые.

— Подойдём? — спросила Алиса.

— Надо. Лес привёл нас сюда не просто так.

Девочка, заметив их, испуганно вскочила и прижалась к забору. Ей было лет восемь, не больше. Белобрысая, худенькая, в застиранном ситцевом платье, с голыми коленками, поцарапанными о кусты. Она смотрела на пришедших огромными, заплаканными глазами, в которых плескался самый настоящий ужас.

— Вы кто? — пролепетала она. — Вы тоже пришли, чтобы смеяться?

— Никто не будет смеяться, — мягко сказала Алиса, присаживаясь перед ней. — Меня зовут Алиса. Я.… помогаю. Что у тебя случилось?

Девочка всхлипнула и вытерла нос рукавом.

— Тень. У меня пропала тень.

— Как это — пропала? — не поняла Буся, спрыгнув с Мирона.

— Утром вышла во двор, а её нет. Стою, солнце светит, а тени у меня нету. Соседские мальчишки смеются, кричат: «Оля бестеневая! Оля бестеневая!». А бабка Фрося сказала, что это к беде, что раз тень ушла, значит, душа ушла следом.

Оля снова заплакала. Буся, недолго думая, подошла к ней и положила лапку на её колено.

— Не плачь, — сказала она. — Мы твою тень найдём. Я тоже однажды теряла тень. Правда, это было, когда я бежала от ежа и забыла её в малиннике. Но она потом сама прибежала, только немножко колючая.

Девочка удивлённо уставилась на говорящего зверька, но, как ни странно, плакать перестала.

— Как тебя зовут? — спросила Алиса.

— Оля.

— Оля, расскажи, что было вчера вечером. Может, ты ходила куда-то? Гуляла у реки? Или в лес заходила?

Оля шмыгнула носом.

— Вчера... вчера мы с мамой ходили к речке, за щавелем. Там, у старой ивы. И я видела, как из воды кто-то вышел. Не человек. Такое... тёмное. Я испугалась и убежала. А мама не видела. Она говорила, что я выдумываю.

— Это не выдумки, — Алиса нахмурилась. — Тёмное из воды — это, возможно, утопленник-неуспокоенный. Или водяной гневный. А у тебя тень могла от страха отделиться. Так бывает с детьми, у которых дар, даже неразбуженный.

— У меня нет дара, — прошептала Оля. — Я обычная.

— Обычные не видят тёмное из воды, — возразила Заряна. — Ты видела. Значит, в тебе есть искра.

— И что теперь делать?

— Вернём твою тень, — уверенно заявила Буся. — Вот увидишь.

Они спустились к реке. Место у старой ивы выглядело самым обычным: тихая заводь, заросшая кувшинками, нависающие над водой ветви, мостки, с которых рыбаки, должно быть, ловят карасей. Но Алиса, едва ступив на берег, почувствовала: земля здесь дышит не так, как надо. Словно под травой, на глубине, что-то ворочалось.

— Здесь, — сказала она. — Разлом подходит близко к поверхности. Поэтому и твари из воды выходят.

— Какие твари? — шёпотом спросила Оля.

— Те, что живут на границе. Им тоже неуютно, когда земля болеет. Они выходят и пугают людей. И твоя тень, скорее всего, не сама ушла. Её выманили.

— Кто?

— Тот, кого ты видела. Тёмный из воды. Он питается страхом. А тень испуганного ребёнка — для него как мёд.

Буся при этих словах возмущённо запыхтела.

— Значит, он ворует тени! Ну я ему задам! У меня лапки быстрые, а зубы острые!

— Зубы у тебя как у младенца, — проворчал Мирон. — Сиди и не геройствуй.

— А ты что предлагаешь? — Буся развернулась к нему. — Стоять и ждать, пока он ещё кого-нибудь напугает?

— Я предлагаю действовать по плану. Алиса, что нужно?

Алиса уже раскладывала на траве принесённое из сумки: маленькое медное зеркальце, пучок полыни, флягу с родниковой водой и красную шерстяную нить.

— Нужно провести обряд возвращения тени. Для этого придётся вызвать того, кто её забрал. Он придёт на страх. Значит, страх должен быть настоящий.

— Чей? — спросила Оля, бледнея.

— Мой, — неожиданно сказала Буся. — Я умею бояться очень натурально. Вот смотрите: а-а-а! Караул! Меня съели!

— Нет, — Алиса покачала головой. — Страх должен быть не театральный, а живой. Иначе тварь не приманится. Мы сделаем так: Оля вспомнит свой вчерашний страх, а я возьму его и перенесу на приманку.

Она взяла медное зеркальце, протёрла его полынью и поставила на пень, так, чтобы в нём отражалась вода.

— Оля, смотри сюда. Вспомни, как ты испугалась. Вспомни, как холод пошёл по спине, как ноги приросли к земле. Вспомни.

Девочка, закусив губу, уставилась в зеркальце. В её глазах снова поднялась волна вчерашнего ужаса. Воздух вокруг будто стал холоднее. Вода у берега пошла кругами, хотя ветра не было.

— Идёт, — тихо произнёс Осина. — Я его чую.

Из-под старой ивы, из тени, которая казалась гуще обычного, выползло существо. Небольшое, с лохматую собаку, но бесформенное, будто собранное из мокрого мха и речного ила. У него не было глаз, но было много ртов — маленьких, круглых, которые открывались и закрывались, как жабры. Оно двигалось медленно, принюхиваясь, и от него пахло сырой землёй и рыбой.

— Это не тёмный, — прошептала Заряна. — Это... скопление. Множество маленьких духов, слипшихся в одного. Разлом их разбудил и сбил в ком.

— Они тоже напуганы, — вдруг сказала Буся, прижимаясь к ногам Алисы. — Я слышу. Они пищат.

И правда: если прислушаться, можно было различить тонкий, жалобный писк, доносившийся изнутри существа.

— Они не злые, — продолжала Буся. — Просто они потерялись. Их тропа выбросила.

Алиса опустила руку с огарком.

— Тогда не будем их пугать, — сказала она. — Будем их... расплетать.

— Как клубок? — удивилась Буся.

— Примерно.

Алиса налила в ладонь родниковую воду, окунула в неё палец и, начертив на земле круг, начала читать тихую, размеренную молитву, которую знала с детства от бабушки: «Вода-водица, сестрица, обмой, успокой, домой проводи...». Слова сами лились, перемежаясь с заговором из книги Серафимы. Полынь тлела, и горький дым стелился над водой, укрывая существо.

То, что было комом, начало медленно распадаться. Маленькие духи, похожие на светлячков, вылетали из него и растворялись в воздухе, возвращаясь туда, откуда пришли. С каждым из них писк становился тише, а вода в заводи чище.

Наконец остался только один — совсем крошечный, присевший на ладонь Алисе. Он был похож на пушистую точку и тихо звенел.

— Это твоя тень? — спросила Алиса, переводя взгляд на Олю.

Девочка кивнула, не отрывая глаз от ладони.

Алиса поднесла ладонь к земле, и тень скользнула вниз, растеклась у ног Оли тёмным пятном, а потом снова приняла её очертания. Девочка тихонько ахнула: тень была на месте.

— Получилось, — прошептала она. — Она вернулась.

— Никогда больше не убегай от неё, — улыбнулась Буся. — Тень — это не страшно. Страшно, когда её нет.

Оля, не выдержав, разрыдалась — уже от облегчения — и обняла Бусю, уткнувшись лицом в её шерсть. Буся на мгновение замерла, потом неумело погладила девочку по голове.

— Ну-ну, — пробормотала она, — я же говорила, что найдём. У меня на такие дела нюх.

— У тебя нос в молоке, — ввернул Мирон, но беззлобно.

— Зато сердце на месте, — парировала Буся.

Они проводили Олю до дома, где её уже ждала перепуганная мать, и коротко объяснили, что дочка просто переутомилась и что у реки лучше пока не гулять. Женщина благодарила их, прижимая к себе Олю, а Оля всё оборачивалась, махая рукой.

— Кажется, у нас появилась новая поклонница, — заметил Мирон.

— У нас? — уточнила Буся. — У меня!

— Ну конечно. У тебя и у господина Усача.

— Господин Усач дома. А вот я — здесь. И со мной вы все как за каменной стеной.

— Это точно, — фыркнул кот. — За каменной стеной из пуха и наглости.

— Стеной из пуха и наглости! — Буся засмеялась. — Звучит как название боевого приёма!

— Тебе только боевых приёмов не хватало.

— А что? Пух — он мягкий. Враг утопает и не может вылезти. А наглость — она такая: смотрит врагу в глаза и говорит: «Чего пришёл? Здесь занято!»

— Кошмар, — Мирон возвёл глаза к небу. — И за что мне это?

— За хорошее поведение, — хихикнула Буся.

Осина, шедший позади, негромко рассмеялся.

— У тебя замечательные спутники, Алиса, — сказал он. — С такими не пропадёшь.

— Не пропадём, — согласилась она.

Но мысль её была уже не здесь — у разлома, который ждал впереди, и у женщины в белом, которая снова запела, как только они отошли от дома лесника. Теперь её песня звучала ближе, и в ней, кроме слова «иди», слышалось ещё что-то. Тёмное, как вода в заводи до обряда.

— Вестница приближается, — напрягся Осина. — Значит, тропа к разлому открыта. Мы почти у цели.

Лес становился всё более чужим: деревья здесь росли криво, цепляясь корнями за камни, а мох был не зелёным, а бурым, как запёкшаяся земля. Земля под ногами стала мягкой, пружинила, и от каждого шага по ней расходились круги, будто шли по воде.

— Тут всё пропитано магией, — Заряна приложила ладонь к стволу сосны. — Древней, тёмной. Разлом не природный. Его кто-то сделал.